XXIII
Не успела я обсудить мой разговор с Сашей, -- и вдруг нападаю на ее дражайшего супруга.
Эта личность давно чувствует, что я весьма ее не жалую. Когда мне приходится быть вместе с Платоном Николаевичем, я ограничиваюсь самыми лаконическими фразами.
-- За кем этот умник приударяет? -- спрашивает он меня, остановивши в зале.
-- Какой умник?
-- Да вот, знаменитость наша.
Я догадываюсь, что дело идет о Булатове.
-- Почему же я знаю...
-- Александре Павловне угодно, кажется, финтить. Они изволят впадать в задумчивость...
-- Да зачем вы все это мне говорите? -- оборвала я его,
Красная, пухлая его физиономия как-то пыхтела и отдувалась. Мне всегда противно смотреть на нее, а в этот раз она еще больше раздражала меня.
-- Бы что же сердитесь, -- прошепелявил супруг, -- вы уж так много о себе возмечтали, что к вам и подступиться нельзя: недотрога-царевна!
-- Платон Николаич, -- сказала я ему, -- вы знаете, что у нас с вами очень мало общих интересов.
-- Знаю-с... Нам куда же-с; но уж позвольте, на этот раз, задержать вас на минутку. Я с Александрой Павловной никогда не вхожу в интимные объяснения...
-- И прекрасно делаете!
-- Да-с, таково мое правило. Пускай она делает, что ей угодно. Кажется, уж грех пожаловаться, что ей со мной плохое житье.
-- В этом отношении вы -- образцовый супруг.
-- И я так готов действовать, пока меня не шельмуют в моем же собственном доме.
-- Кто ж это вас обидел?
-- Помилуйте, как-то тут, на днях, я зашел к Александре Павловне и нахожу этого нахала...
-- Кого же это?
-- Да вот, все вашего же Булатова! Развалился, ноги задрал выше головы, мне не кланяется и начинает вдруг нести черт знает какую чушь: английский клуб, говорит, это -- собрание болванов, безмозглых аристократишек; надо, говорит, вымести помелом из нашего общества всех этих презренных землевладельцев, занимающихся рысистыми бегами! Нет, вы вообразите себе мое положение: в кабинете моей жены мне отливают такие пули! Я взглянул на Александру Павловну; она, как ни в чем не бывало, изволит смотреть на него томными глазами и улыбаться. Это меня окончательно взорвало!
Когда пухлое лицо Платона Николаевича хочет гневаться, оно делается донельзя смешным. Губы он выпятит и фыркает во все стороны.
-- Оскорбил вас? -- спросила я.
-- Я, разумеется, его отбрил, до новых веников не забудет! Я показал также и Александре Павловне, хорошо ли она себя ведет, позволяя первому попавшемуся мальчишке третировать ее мужа Бог знает как, прекрасно зная, что он -- член английского клуба и что его лошади берут призы на всех бегах?!
-- Саша не могла же знать, на что ее гость будет нападать.
-- Это не резон-с. Но не в том дело. Мне все равно, кого бы ни принимала Александра Павловна, но таких нахалов, как ваш Булатов, душа моя не выносит!
-- Ну, вы бы ему и отказали от дому.
-- Я скандалов не терплю и он не у меня бывает.
-- Чего ж вы хотите?
-- Я желал бы только одного, чтоб Александра Павловна не забыла совершенно о моем существовании.
-- Позаботьтесь об этом сами.
-- Да-с! Если до меня дойдет слух, что этот фатишка позволяет себе роль... вы меня понимаете...
-- Нет, не понимаю.
-- Ну, роль habitué ее салона, я заявляю о себе в первый раз; я обрублю уши этому модному стряпчему, и Александра Павловна увидит, что я вовсе не так кроток, как она, может быть, воображает себе!
Платон Николаевич так и пылал, так и бурлил, точно самовар.
-- Я все-таки не понимаю, -- сказала я ему самым холодным тоном, -- зачем вы мне это говорите? Скажите это вашей жене.
-- Ни в какие объяснения я с Александрой Павловной не вхожу и не буду входить; но в одно прекрасное после-обеда она может убедиться, есть ли у меня характер или нет.
-- Стало быть, вы обращаетесь ко мне, так, без всякой цели?
-- Вы ученая девица и вас выслушает Александра Павловна...
-- Но я не хочу вовсе быть посредницей между вами и женой вашей. Да я хорошенько и не понимаю, чего вы добиваетесь, -- того ли, чтоб сестра перестала принимать Булатова, или чтоб она была менее любезна с ним?
-- Это уж ее дело-с! Только я пред всяким мальчишкой пасовать не намерен.
-- И это все, что вам угодно было сказать мне?
-- На первый раз, все.
-- Так я уж попрошу вас, Платон Николаевич, чтоб это было в первый и последний раз. Я вовсе не в таких отношениях с сестрой, чтобы подавать ей советы. Да и вам бы лучше высказать ей, чего вы не желаете, чем подготовлять какой-то coup dé théâtre.
-- Вам, стало быть, все равно, что будут говорить про вашу сестру?
-- Я думаю, это прежде всего должно вас интересовать.
-- Да ведь есть же у вас к ней какое-нибудь родственное чувство?
Я хотела сказать что-нибудь очень сильное этому супругу, но удержалась. Удержалась для Саши.
-- Коли так-с, вперед буду умнее, не стану беспокоить вас... Но Александра Павловна не худо сделает, если избавит меня от необходимости заявить свои права.
Я немного испугалась за Сашу. Такие дураки, как Платон Николаевич, -- самый опасный народ. Они годами равнодушны, и вдруг, когда их что-нибудь уколет, они способны на дикие выходки.
Я смягчила свой тон и сказала, уходя, Платону Николаевичу:
-- Булатов резок, но он, конечно, не хотел оскорблять вас. Сколько я заметила, сестра обращается с ним как с юношей.
-- И только? -- спросил супруг.
Я ничего ему не отвечала, но взглянула на него как следует.