XXII
Они точно согласились между собою: maman и Саша. Сестра говорит мне:
-- Булатова надо ввести к вам на четверги. Ты пожалуйста похлопочи об этом.
Спрашивается: не все ли ей равно, будет он у нас бывать или нет? Наверно уже говорят про то, что Булатов ухаживает за ней. Саша настолько привыкла к своей роли, что она, конечно, не будет делать из меня ширм. Мне кажется, что он начинает ей нравиться несколько посильнее, чем обыкновенные ухаживатели. Я ее ни об чем не спрашиваю и держусь вообще очень лаконического тона.
Вчера сестра бросила мне вскользь:
-- Ты видела Булатова у Анучиных?
"Он, стало быть, разболтал", -- подумала я, и мне захотелось узнать, что именно говорил он про этот вечер.
-- Он восхищен твоим умом, -- кинула с той же небрежностью Саша.
-- Будто бы? -- отвечала я ей под тон.
-- Только о тебе и распространялся целых два часа.
-- Какая честь!
-- Ты, кажется, не совсем его долюбливаешь. Тебе нужно каких-то английских пуритан, -- что-то такое, чего, душа моя, в Москве ни за какие деньги не получишь, поверь мне.
Я глядела на Сашу и думала:
"Какой он пролаза! Он успел уже закинуть нечто такое обо мне, что поставит его в очень выгодном свете: он будет расхваливать меня и намекать на мое недоверие и несправедливость. Саша, как все женщины ее типа, поставит ему это в необыкновенную заслугу".
-- Я нашла его лучше и проще, -- сказала я, помолчав.
И это не понравилось Саше.
-- Стало быть, он у меня портится?
-- Он меньше говорил о себе.
Сестра вдруг задумалась. Она, видимо, начинает волноваться.
-- Послушай, Лиза, -- начала она нервным тоном, -- ты как-то странно держишься со мной.
-- Почему же странно?
-- Твоя réserve отзывается чем-то натянутым. Ты прожила до сих пор какой-то суровой англичанкой; но ты все-таки не наивность, не институтка. А мне часто неловко с тобой. Я очень хорошо знаю, душа моя, что мы с тобой вовсе не одного поля ягоды. Я ничему порядочно не училась и копчу себе небо, занимаю себя, чем могу. Разница между нами огромная, и я вовсе не хочу, чтобы ты шла по той же дороге... Да если б я и старалась об этом, вряд ли бы имела на тебя влияние: у тебя слишком много характера.
Я улыбнулась.
-- Да, -- повторила Саша, -- у тебя есть-таки свой душок. Только ты, пожалуйста, будь со мной попроще. Ты, конечно, не можешь говорить мне о разных твоих идеях, премудростях, но я с тобой хотела бы быть гораздо ближе. Мне уж куда надоело мыкаться так по балам и принимать всякий народ! Вот бы мы составили маленький кружок, Булатов будет у меня часто...
Саша не договорила, но значительно взглянула на меня. Она хочет сделать меня наперсницей своих сердечных тайн.
Эта роль мне совсем не по вкусу.
-- Ты, может быть, очень дурно на меня смотришь? -- начала опять сестра и опустила глаза.
-- Я не судья твоей жизни, -- ответила я.
-- Это нехорошо, Лиза: ты не хочешь быть откровенной. Я, право, не хуже никого из наших барынь. По крайней мере, я никогда не рисовалась и не оправдывала себя. Ты сама знаешь, какую жизнь ведем мы: скука, безделье, детей у меня нет...
-- Все -- circonstances atténuantes...
-- Уж ты полно злословить, Лиза. Я говорю тебе попросту. Если я не лучше, так уж никак не хуже всех наших барынь. Про меня Бог знает что рассказывают! Гораздо больше, чем о других, потому что я никогда ничего не скрывала.
-- Это твое дело, Саша.
-- Не бойся, я тебе ничего рассказывать не стану такого... Какие я глупости делала, это действительно никого, кроме меня, не касается. Только теперь, Лиза, я совершенно в другом настроении.
Сестра томно улыбнулась и даже закрыла глаза. Мне это показалось несколько смешновато, но я ограничилась вопросом:
-- В каком же ты настроении?
-- С ним я начинаю оживать... -- почти шепотом проговорила она.
-- С кем? -- спросила я умышленно.
-- С Булатовым... Он молод, очень молод; у него много самолюбия, если хочешь, даже тщеславия; есть слабости... но это вовсе не то, что прежде...
-- Ты хочешь сказать, что прежние твои адоратеры.
-- Ну, да... В нем я вижу какую-то особенную живость, ум, блеск! Он идет прямо, верит в свою будущность; на него смотреть приятно, слушать его ново... и слова-то у него какие-то необыкновенные.
Говоря все это, Саша так одушевилась, что я ее совсем не узнала. Во мне самой происходило как будто раздвоение: мне и приятно было, что она так смотрит на Булатова, и жутко. Точно она у меня отняла мои собственные фразы.
-- Ты, разумеется, найдешь в нем тысячу недостатков. Он вовсе не из пуритан... Он хочет жить, веселиться, блистать и в то же время делать свою карьеру, быть на виду. Такой человек не зароет своих талантов. В нем есть еще желание порисоваться, от молодости и от того, что он не жил много в свете; но это пройдет. Ты не подумай, Лиза, что такой юноша, как Булатов, может меня увлечь, что я сделаюсь совсем другой женщиной. Нет, переродиться нельзя. Только я иначе буду жить, меньше скучать; есть кому сочувствовать.
Тон Саши поражал меня. Она говорила с простотой, которая в ней звучала чем-то совершенно новым и очень симпатичным.
-- Так ты не будешь отворачиваться от меня, -- сказала Саша, беря меня за руку, -- позволишь мне болтать с тобою? Ведь что же делать: ты сама такая холодная, и нет у тебя никаких секретов, даже самых невинных.
Я ничего не отвечала и поцеловала Сашу. Мне не хотелось расстраивать ее.
-- Ведь это твоя приятельница -- Машенька Анучина? -- спросила вдруг она. -- Я ее что-то забыла... хороша она?
-- Простое, доброе лицо.
-- Как с ней держится Булатов?
-- Как близкий знакомый.
Я ничего не сказала сестре о моем разговоре с Машенькой.