XXV
Нахожу родительницу с сияющим лицом. С нею это случается редко. Поцеловала меня в лоб. Держит в руках письмо.
-- Большая радость, Лиза, -- говорит мне.
-- Какая, maman?
-- Вот Пьер пишет, что сбирается к нам на зиму.
-- Неужели?
-- Да; берет отпуск на четыре месяца, Боюсь, чтоб не соскучился. Ты как думаешь?
-- Он не любит Москвы.
-- Знаю, что не любит. Верно, холостая-то жизнь начинает быть в тягость.
-- А ты хотела бы его женить?
-- Если б он только желал, кажется бы мог составить партию... с его карьерой.
-- Он торопиться не будет, maman.
-- Влюбится!
-- Кто? Пьер? Полно, maman. Чем же он влюбится?
-- Как чем?
-- Да он совсем высох.
-- Ну, уж, пожалуйста, без глупостей! Вы брата не любите, да и никого, кажется, не любите. О себе бы лучше подумали.
-- Я, может быть, ошибаюсь, maman, но брат -- неисправимый холостяк, а если и женится, так лет под сорок, когда ему нужно будет иметь жену для приема.
Я плохо поправилась. Родительница вскипела и сильно разгневалась.
-- Ну, а вы об себе-то что же скажете? Ведь вам уже двадцать первый годок пошел. Ведь и про вас можно сказать, что вы совсем высохли? А! Что вы скажете?
-- Может быть, maman; я не судья своей натуры.
-- Натура! Вот разные дикие слова нанизывать -- мы это умеем!
Буря разыгралась. Я насилу-насилу смягчила неловко вызванный гнев. Maman прочитала мне нотацию об уважении к авторитету брата, и я выслушала ее в абсолютном молчании.