XXVI
Я рада за maman. Она любит Пьера совершенно лирически. Он имеет над нею почти безусловный авторитет. Разумеется, и с ним она всегда спорит; но это только для виду. Все, что он скажет, исполняется с пунктуальною точностью. Только Боже избави намекнуть ей об этом! Пьер -- ее гордость, ее идеал. В спорах с ним она старается держаться родительски-насмешливого тона и третировать его иногда как мальчика. Но это делается только для прикрытия своей слабости к сыну. Я, конечно, не обвиняю ее в этой привязанности, хотя, право, не знаю, какое удовольствие доставляет ей сын, кроме своей блестящей карьеры. Он никогда ей ни в чем не спускает, держится с ней холодного сухого тона, пишет резонерские письма, совершенно не способен ни на какую ласку, ни на какой задушевный разговор. И это все -- в ответ на самую широкую свободу, какую maman предоставляла ему с детства. Можно сказать, -- maman держалась с ним противоположной тактики. Меня она муштровала, Пьера предоставляла его натуре. Я все-таки же думаю, что если Пьер кого-нибудь любит, то это -- мать свою. Он также, как и она, надел на себя маску и считает более сообразным с своим достоинством держаться холодной, пренебрежительной внешности.
С братом у меня нет никаких отношений. Когда-то, девочкой лет пятнадцати, я ужасно преклонялась перед ним, почти обожала его, как говорят институтки. Он старше меня лет на восемь, и ребенком я не была с ним вместе. Пьера повезли учиться в Петербург, когда мне было всего пять лет. Приехал он на вакацию, держался сухо и чопорно, наводил на меня страх своими петлицами и светлыми пуговицами, часто смеялся надо мной и никогда не ласкал. Потом, когда я подросла, он приехал уже из заграницы, и мои порывания к братской дружбе остались без всяких результатов. Ему не нравились ни моя фигура, ни мои манеры, ни мои занятия. Если я к нему обращалась за советом, за мнением, он говорил со мной небрежно, как с девчонкой, воображающей о себе Бог знает что. Было время, когда меня это сильно огорчало. Я проливала даже горькие слезы. Мне долго не хотелось отказаться от надежды, что я найду в брате то, что я тогда называла "поддержкой". Пьер -- человек очень неглупый, начитанный, много видевший. Такой брат мог бы быть моим прямым наставником. Судьбе не угодно было; я успокоилась и поставила на Пьере крест. Теперь он для меня совершенный нуль, в смысле умственного влияния. На вопрос, люблю ли я его, как брата, -- трудно ответить. Кровное чувство сказалось бы, вероятно, при каком-нибудь ударе. Я бы позаботилась, пожалуй, о своей привязанности к нему, если б знала, что она ему хоть немножко приятна. Но, как говорят неприличные французы, "il s'en fiche comme de l'an quarante".