XXVIII
Пришел, наконец, Булатов.
-- Исповедь кончена? -- спросил он.
Анна Павловна любовно взглянула на него и была за чаем очень весела. Я любовалась ее материнским тактом. Ни одним словом не дала она заметить сыну что-нибудь насчет его поведения в истории с моим братом. И в ней это не слабость, а ум.
Мы опять, не могли поговорить с Булатовым иначе, как маленькими фразами "через самовар". Он музыки не любит; я еще менее люблю музицировать в гостях; но Анна Павловна подвела меня почему-то к роялю и попросила что-нибудь сыграть.
Булатов сел в темный угол около табурета.
-- Довольны вы maman? -- спросил он.
-- Вашей?
-- Да.
-- Очень.
-- Знаю, что гораздо больше, чем мной. Мне нужно с вами много и долго говорить.
-- Кто ж мешает?
-- Здесь нельзя.
-- При вашей матери все можно.
-- Да, она хороший человек; но... все-таки нельзя.
-- Приезжайте к Машеньке.
-- Нет, мне надоел этот "succursale" московской консерватории.
-- Уж я, право, не знаю...
-- Теперь во мне идет такая внутренняя работа... а тут дела, купцы, говорение... Мне нужно куда-нибудь провалиться хоть дня на три. В моем душевном чемодане все перерыто, и пора хорошенько уложиться.
Я рассмеялась.
-- Над чем изволите потешаться?
-- Меня рассмешила метафора.
-- Нечистоплотна?
-- Нет, характерна.
-- Каюсь, взял у Базарова, изменивши прилично случаю.
-- Я рада, что вы такой веселенький.
-- Веселенький ли я -- не знаю. А впрочем, да. Сегодня я некоторым образом выкупался в купели...
Я оглянулась на него. Он закрыл совсем глаза, и лицо его сильно побледнело. Значит, он напускал на себя беззаботный тон.
-- Булатов, -- сказала я с ударением. -- Я опять заставляю вас страдать. Говорите мне все, что у вас на душе.
-- Нет, после, после! -- ответил он отрывисто и вскочил с места.
Я остановилась. Он подошел к роялю, взял меня за руку, пожал и скорыми шагами вышел из залы.