XXVII
За полчаса мне было бы очень тяжело с Анной Павловной, но в эту минуту я чувствовала полную возможность рассказать ей все, что я испытала в зале суда и что было сказано между мною и Булатовым в гостиной. Я это и сделала. Я знала, что Анна Павловна неспособна на бестактное обращение с своим сыном. Она не могла ему сделать никаких замечаний, который бы испортили наши отношения.
Весь мой рассказ выслушала она спокойно, приветливо и умно. Первым ее словом было:
-- Сережа спасен!
Потом со слезами на глазах она горячо расцеловала меня.
-- Все это, друг мой, -- заговорила она прерывающимся голосом, -- я чувствовала с самых первых успехов Сережи. Есть в нашей совести такая дверка, которую никогда не следует отворять. И дошел бы он до того, что вместо сердца вделан был бы у него медный пятак. Я уверена, что он ни от кого еще не слыхал ваших слов... Я знаю его: выслушать ему такую правду пришлось ой-ой как жутко. Вы смирили его и сделали то, что я никогда бы не могла сделать. У меня характеру нет, а вы у нас вон какая: перед вами он и спасовал...
Я было хотела остановить Анну Павловну, но она, продолжая держать меня за руку, заговорила с еще большею задушевностию:
-- Мне не комплименты вам говорить, друг мой. Другая бы на моем месте удержалась по разным житейским причинам. Да вот хоть бы ваша maman, если б сидела тут, наверно бы сказала: да эта старуха совсем вести себя не умеет; у ней нет никакого такта; как же это можно говорить так с девушкой, когда имеешь взрослого сына: ведь это похоже на бог знает что, на какое-то неприличное сватовство!
Я улыбнулась, вспомнивши фырканье моей родительницы. Анна Павловна заметила эту улыбку.
-- Вы, может быть, и слышали уж кое-что в таком роде. Но ничем этим я не смущаюсь. С первого дня нашего знакомства с вами я поняла, какой в вас характер. И я прямо говорю: никто не может иметь теперь лучшего влияния на Сережу...
Анна Павловна остановилась, поглядела мне прямо в глаза и особенно-кротким голосом спросила:
-- Могу ли я, друг мой, сделать мою откровенность с вами -- как бы это сказать... уж совершенно неприличной, в светском-то смысле?
-- Зачем же этот вопрос, Анна Павловна? Ведь вы разглядели меня!
-- Ну, так вот что я вам скажу... чтобы между нами все было на чистоту... Если б Сережа полюбил безнадежно такую девушку, как вы, это было бы большое несчастие. Но я не боюсь его сближения с вами, потому что вы не допустите ни одной фальшивой нотки в ваших отношениях. Вы не ребенок: заметите вы, что он к вам серьезно привязывается, а в вас нет никакого ответа на его чувство -- вы вовремя ему скажете, не правда ли?
-- О, да! -- вырвалось у меня.
-- А я от себя прибавлю: полюби вас Сережа безнадежно, хоть это и большое несчастие, но оно во сто раз лучше, чем порхать, так, мотыльком, и терять душевную чистоту. Вот почему я и должна вам в ножки поклониться за то, что вы поднесли ему зеркало и сказали: полюбуйся-ка, голубчик!
Анна Павловна, выговоривши это, взглянула на меня простым и смелым взглядом. Признаюсь, я не ожидала от нее такой прыти... Женщина с более сильной натурой высказала бы то же самое менее просто.
-- Ваш сын, -- сказала я, -- сам сознает, в чем состоит лучшая сторона его призвания... а его чувство ко мне... тут, мне кажется, милая Анна Павловна, еще нет никакой опасности.
Анна Павловна плутовато усмехнулась и проговорила:
-- Не ложная ли скромность в вас, друг мой?..
И не дожидаясь моего ответа, она еще ближе пододвинулась ко мне и заговорила:
-- Уж я за одно хочу вас допросить обо всем... Еще вчера, и даже сегодня, до этого вот разговора, мне было бы не совсем ловко; ну, а теперь мы все раскроем и разберем до последней ниточки... Я, мой друг, ведь знаю, что мой чадушко наделал в вашем семействе!
-- Вы?
-- Да, мне все рассказали. И что же выходит теперь... ведь ваша maman была у меня с вами после истории. А я, как дурак какой-нибудь, ничего тогда не знала и, разумеется, играла самую глупую роль. Показалось мне как будто, что ваша maman имеет странный какой-то тон, но вы меня совсем прельстили, ангел мой, так что я уже ничего хорошенько не разглядела. Я даже и теперь не понимаю, как ваша maman захотела сделать мне визит... Сдается мне, что этим я вам обязана. Ну скажите-ка, ведь так?
-- Я только сказала maman...
-- Ну вы, ну вы! Я знала это. Где ум, где такт, где доброта -- это все вы!
Анна Павловна опять поцеловала меня, и хорошо сделала: я не на шутку застыдилась и начала краснеть.
-- Да, вы! Без вас конечно бы maman ваша ко мне ни ногой. Была я у ней -- не застала, и хоть я визитами совсем уж не считаюсь, а заметила, что тут что-нибудь неспроста: не едет ко мне ваша maman. И потом -- смотрю: Сережа перестал бывать у вас. Он мне, положим, никогда не говорит, куда он отправляется, да потом, после какого-нибудь вечера, все расскажет, кого видел, что говорил... А тут ваш дом точно в воду канул: ни слова. Об вас говорит; но все в других домах встречает вас. Спросила я его как-то тут, был ли он у вашей maman с визитом. Отвечает -- нет, и даже этак намекнул, что он совсем и не желает ездить в ваш дом. Ну, я и сообразила, конечно, что он что-нибудь накуролесил...
-- Поверьте, Анна Павловна... -- начала было я.
-- Мой друг, не защищайте его... Мне рассказывали люди солидные. За этим ужином он вел себя, как дерзкий мальчишка; и прекрасно, что его все осудили... Стреляться вздумал!.. Всегда у него была эта гусарская замашка на дуэль вызывать... И если он иначе покончил всю эту историю, не вышел стреляться, никто меня не разуверит в том, что опять-таки вам он этим обязан. Ведь так?
-- Да чем же обязан, Анна Павловна?
-- Да уж признайтесь, что вы приняли в этом участие!..
-- Я попросила Сергея Петровича не стреляться с братом, -- вот и все. Я должна была это сделать, потому что столкновение вышло из-за меня.
-- Знаю, мой друг, и преклоняюсь пред вами. Меня бы Сережа не послушал: уж будьте уверены... С его-то самолюбием, чтоб он пошел на мировую!.. Сейчас бы начались толки, ославили бы его трусишкой, да так, вероятно, и рассказывают дело... Хоть я бы у него в ногах валялась, он бы не отказался от дуэли. Вы одни и могли это сделать.
Я усмехнулась и сказала:
-- Такого объяснения я не допускаю.
-- Не допускайте, Господь с вами, да я-то знаю, что говорю дело. И благодарности моей не будет конца. Вот я вас знаю каких-нибудь две-три недели, а вы сохранили мне сына и совесть его встряхнули так, что он теперь станет иначе следить за собой. Но позвольте, друг мой, я вижу, что вы не охотница выслушивать такие истины. Виновата, больше не провинюсь! Но мне надо вот еще что сказать. Дом вашей maman закрыт Сереже. Наверно, maman ваша и со мной не хочет быть знакома... Я, разумеется, не виновата в выходках моего сынка, да ведь всех не переучишь. Я очень хорошо понимаю, что maman ваша потому уж не хочет бывать у меня, чтобы не встречаться с моим сыном. Ведь так?
-- Так.
-- Мне это очень прискорбно, и я готова от себя просить извинения за сына у всего вашего семейства...
-- Нет, -- остановила я Анну Павловну, -- этого совсем не нужно! Сергей Петрович если и поступил немножко заносчиво, то он слишком дорогой ценой искупил это. Maman обожает брата и никогда не простит Сергею Петровичу его столкновения с Пьером. Никогда она не отнесется доверчиво к вашему благородному порыву, а еще менее теперь. Ваше достоинство не должно страдать бесполезно. Надо оставить это так: время, быть может, сделает свое.
-- Но, мой милый друг, -- вскричала с особенно живостию Анна Павловна, -- вы все забываете себя!
-- Как себя?
-- Да как же, душа моя. Maman ваша ко мне не ездит. Дом ее заперт моему сыну. Уж, конечно, она не может желать, чтобы вы бывали у меня. Это ясно. Ведь не тихонько же вы будете ко мне ездить?
-- Зачем же тихонько? Maman знает, что я бываю у вас.
-- И... наверно морщится?
-- Ее симпатии для меня не обязательны.
-- Все это прекрасно, мой друг; но тут нет... как бы вам это сказать... неловко это... Вы, конечно, по характеру самостоятельны, совсем полный человек... Да все-таки вы девушка, вам нельзя смотреть на себя, как на отрезанный ломоть; куда ж вы уйдете от семейства? Вот я и в смущении. Так я вас полюбила, а наши свидания могут расстраивать вас с maman. Такого греха на душу я не желала бы брать... Уж как мне ни горько было бы, а я скорее лишилась бы счастья видеть вас, чем становиться между вами и матушкой вашей. Да опять и Сережа. Не будь его, оно бы все обошлось, a maman ваша в полном праве сказать: это совсем скандал, -- ты ездишь к матери и видишься с сыном, которого я не пускаю в дом!..
Анна Павловна развела растерянно руками и, опустивши голову, продолжительно вздохнула.
-- Ну, разве это все неправда? -- спросила она меня наивно-огорченным голосом.
-- Надо вам знать, Анна Павловна, -- сказала я ей, -- что я давно уже расхожусь в очень многом с maman. Я принуждена вести борьбу и веду ее шаг за шагом, без резкостей, но и без важных уступок. Все, что вы мне сейчас высказали, давно обдумано мною. Я объявила maman, что ваша дружба мне дорога, и в этом никакой уступки не сделаю. До тех пор, пока я по положению своему не самостоятельна, я готова подчиняться некоторым правилам... нашего света. А потом буду поступать так, как говорит мне моя совесть и мое понимание.
-- Да, когда выйдете замуж.
-- Пораньше.
Анна Павловна посмотрела на меня с удивленной улыбкой.
-- Когда же это, друг мой?
-- Очень скоро.
-- Вы мне загадки задаете.
-- На днях я -- совершеннолетняя.
-- И что же тогда?
Засмеявшись, я ответила:
-- Тогда я приеду окончательно успокоить вас.
Мы поняли друг друга, и Анна Павловна не удержалась: обняла меня.