XXXIV
Пошла я к брату и говорю ему:
-- Пьер, ты видишь, что нам с maman вместе не ужиться. Переделывать меня уже поздно; я выбираю из дилеммы, поставленной тобою, то, что мне лучше. Если б я чувствовала, что я нужна maman, я потерпела бы еще год-другой. Но ведь этого нет. Ей самой в тягость жить со мной. Скажи ты мне откровенно: был ли бы ты в состоянии ладить с ней, если б она поселилась с тобой?
Пьер поморщился и протянул какой-то звук, непохожий ни на да, ни на нет.
-- Ça pourrait se faire a la rigueur, -- проговорил он наконец после некоторой паузы.
-- Maman всегда рвалась к тебе. Она будет так счастлива, проводя около тебя зимы за границей, а на лето станет наезжать в деревню.
-- Все это прекрасно, -- возразил Пьер, -- но ты забываешь про себя. Я надеюсь, что пароксизм свободы прошел у тебя. Как же ты будешь жить одна? Разве это с чем-нибудь сообразно. Или ты поселишься у сестры? Tout çа n'a ni queue, ui tete!
-- Обо мне не беспокойся. К сестре я ни в каком случае не пойду. Я могу устроиться прилично, даже и в глазах света. Я буду жить с какой-нибудь солидной demoiselle de compagnie... А соскучусь, приеду к вам. Материальной заботы о себе я ни от кого не потребую: у меня есть свои средства.
Пьер опять помолчал и выговорил:
-- Nous aviserons.
Эта фраза не могла не рассмешить меня.
-- И все это для того, чтобы благополучно кончить свой роман? -- спросил он, глядя на меня в свой монокль.
-- Это уж мое дело, -- ответила я и прибавила: -- Если ты находишь исполнимым то, что я тебе сказала, переговори с maman сегодня или завтра.