XXXV.
Наступил давно-жданный день. Утром, рано, получила я пакет. Это был подарок Булатова: десятый том и новые уставы. Maman вспомнила однакожь день моего рождения и сама пришла в мою комнату.
-- Лизавета Павловна, -- сказала она мне самым торжественным тоном, на какой она только способна, -- вы хотели меня поразить. Вы собирались объявить мне сегодня ваше последнее слово... Ведь так вы изволили выражаться? Можете и не говорить его. Я знаю, чего вам хочется, и тиранствовать над вами я не намерена. Вы ждали вашего совершеннолетия. Ну, и наслаждайтесь им. Я была вашей опекуншей по имению. Угодно вам проверить счеты? Берите ваше состояние и делайте, что хотите. Я умываю руки.
Все это было сказано залпом. В последних фразах слышалось уже слезливое раздражение. Мне стало больно за maman. Я подошла к ней и взяла ее руку. Она нехотя дала ее поцеловать.
-- Что ж нам делать, maman? -- сказала я. -- Нам вдвоем плохо живется. Если я виновата пред тобою, то, право, не желанием делать нарочно то, что тебе неприятно. Надо нам немножко отдохнуть.
-- Отдыхайте, отдыхайте! Я уеду к Пьеру. Он один только меня и любит!
Я сейчас же поняла, что брат имел уже разговор с maman и что она совершенно счастлива, а только выдерживает характер.
-- Но как бы я ни любила Пьера, -- заговорила она гораздо мягче, -- я -- мать ваша, и на мне лежит долг. Ну, рассудите вы сами (вы же умом своим так хвастаете), как же вы будете жить одни? Что про меня скажут?
-- Поверь, maman, что я тебя не скомпрометирую. Ты, может быть, недовольна моим характером, идеями, тоном... Но скажи ты мне, -- вот мы теперь с глазу на глаз, -- разве ты в самом деле боишься за мое поведение? Ведь если б у меня была легкая натура, способная на пустые увлечения, она давным-давно бы сказалась. Поэтому ты, я знаю, во мне совершенно уверена.
Тут я подошла к своему письменному столику, вынула письмо Булатова и, подавая ей, сказала:
-- Прочти, вот письмо человека, который начинает любить меня.
Она отвела письмо рукой.
-- Я не хочу допытываться!
-- Булатов, -- продолжала я, -- предложения мне не делал, и я не знаю, буду ли я его женой. Может быть, мы совсем не сойдемся. Но я к нему настолько привязана, что не хочу и не могу отказаться от знакомства с ним. Это -- пробный камень моей свободы. Тебе и всему нашему семейству Булатов противен, и нет вам никакой надобности делать мне уступки. Я это прекрасно сознаю. Если же я слишком много потеряю, решаясь жить сама по себе, тем хуже для меня.
-- Почему же ты не хочешь идти к сестре?
-- Все потому же, maman, да и кроме того образ жизни сестры совсем не по мне.
-- Что ж ты будешь делать? Заведешь у себя студенческий клуб или швальню какую-нибудь?
-- Ни то, ни другое, maman. Я возьму себе в компаньонки пожилую иностранку, в свет выезжать не стану, поживу, может быть, в Петербурге, посижу хорошенько с моими книжками...
-- И все это вздор! И через два месяца возьмешь в мужья этого адвокатишку!
-- Ну, а если б и так, maman; неужели ты бы отказала мне в своем согласии?
-- На что оно вам, мое согласие!.. Одна кукольная комедия!..
И вдруг напал на нее чувствительный стих. Она опустилась в кресла и начала проливать горькие слезы. Мы даже поцеловались.