XXXV
Приехал брат.
Maman так обрадовалась, что чуть не упала в обморок. Пьер сделал ей выговор "за такие нежности". Со мной обошелся, как всегда, т. е. как будто вчера меня видел.
Мы с год не видали его. Он похудел и даже постарел. Странное лицо у Пьера: сразу оно покажется женоподобным, мягким, вялым; а присмотритесь, и вы отметите несколько линий, налагающих печать сухой воли и брюзгливости, каких вы не подметите в женской физиономии. По наружности он стал еще чопорнее. В нем сидит уже старый холостяк, обожающий свою особу с утонченностью чисто мужского эгоизма. Мне неприятно думать так о брате; но если я до сих пор грубо ошибалась в нем -- вина, право, не моя. Сколько раз, забывая, как он вообще относится ко мне, задавала я вопрос: около чего вертится существование этого чело века?
Что заставляет его кровь биться немножко посильнее?
Честолюбие? Не думаю. Пьер идет по дипломатической дороге потому, что на такой службе свободнее. Русской жизни он не любит; а не будь он на службе, его бы стесняли приставания maman проводить зиму около нее. А теперь у него есть всегда отговорка. Он вовсе не тешится блестящей стороной своего положения. Его не привлекают парадные балы, приемы, выходы, фигурирование в официальных салонах. Я не заметила в нем инстинктов придворного. Он вообще мало выезжает в свет. Над уродливостями high-life он иногда очень язвительно смеется. Да и над своими дипломатами также. Он не пропустит никакой выходки мелкого честолюбия, никакой бестактности, чтобы не пришпилить к ним ярлычка с ядовитой надписью. Словом, карьера и свет для него скорее обстановка, чем цель.
Женщины? Никогда я не слыхала, чтоб он кем-нибудь интересовался. Он такого обо всех нас лестного мнения, что ему невозможно переменить с кем бы то ни было свой вежливо-презрительный тон не только на язык страстного любовника, но и на слова дружбы и симпатии. То и дело, в своих рассказах, подтрунивает он над самыми блестящими женщинами. Ему доставляет особенное удовольствие всякий анекдот, в котором играет роль смешная пустота, вздорность и претензии женщин.
Страсти, карты, лошади? Пьер -- не игрок и не спортсмен. Ему противно всякое увлечение; а лошади -- эксцентрическая мода, и про такие вещи он выражается: "C'est bon pour des petits crevés".
Занятия, книги, искусства? Всему этому он отдается понемножку; он любит почитать и при случае щегольнуть своей начитанностью; он немножко рисует, играет на виолончели с довольно приятным brio, не прочь купить редкую вещицу, антик, картину, интересуется театром, оперой... Но все это так, между прочим, по-дилетантски. Никогда он ничем не увлечется. Свои вкусы и суждения вставляет в краткие афоризмы и с нами, грешными, т. е. с женским полом, никогда не дает себе труда что либо доказывать или опровергать.
В этом человеке есть, однакожь, что-то, составляющее его внутренний кодекс, его символ веры.