XXXVII
Первый блин да комом...
Вечером пили мы чай en famille: maman, сестра Саша, Пьер и я. С сестрой Пьер был всегда в б О льших ладах, чем со мной, хотя она и шокирует его своим московским тоном. Разговор зашел о нашем последнем четверге.
Maman делается всегда гораздо придирчивее по светским вопросам в присутствии брата.
-- Твоя сестрица, -- говорит она ему, указывая на меня, -- в Ницце да в Лондоне набралась такого духу, что я уж и не знаю, как мне быть!
Пьер промолчал; Саша переглянулась со мной.
-- Ну, на что это похоже, -- продолжала maman, -- шептаться в углах с молодым мальчиком, вместо того, чтобы занимать девиц?
Саша взглянула на меня; Пьер перестал прихлебывать чай.
-- О ком это вы говорите, maman? -- спросила сестра.
-- Да вот о вашей знаменитости, о Булатове. Лизавета Павловна, кажется, немногим моложе его и могла бы ему дать заметить, что так не ведут себя в порядочном обществе.
Пьер поглядел на меня, прикусивши нижнюю губу.
-- Что ж ты молчишь? -- спросила maman.
-- Мне нечего отвечать тебе, maman, -- сказала я. -- Не знаю, почему ты обратила особенное внимание на мой разговор с Булатовым: я вела себя с ним точно так же, как и с другими молодыми людьми.
Говоря это, я, кажется, немного покраснела, -- не от волнения, а от неприятного для меня присутствия Саши и Пьера.
-- И со всеми вы обращаетесь не так, как прилично девушке хорошего тона и фамилии... а тут... полагаюсь на твое суждение, Пьер... ну, как это... ее гости сидят и зевают, а она изволит разглагольствовать о высоких предметах.
Я увидела, что самое лучшее будет молчать. Сестра сделала какое-то кислое лицо. Пьер, не обращаясь в мою сторону, проговорил своим обыкновенным чопорным тоном:
-- Вообще, я нахожу, что в русских салонах совершенно не знают, что такое общий разговор. Сидят по углам, точно исповедуются; поэтому и не может быть никогда никакого entrain...
-- В одно слово со мной! -- вскричала maman. -- Что я тебе говорила сотни раз? Вот, кажется, человек не из тамбовского захолустья приехал?!
-- У нас очень трудно завязать общий разговор: у девиц нет никаких интересов.
Я это сказала для очистки совести.
-- Интересы! Какие такие интересы? Об тряпках бы толковали, об музыке, что ли; нынче вон они все в консерваторию ездят.
Саша не захотела ничем поддержать меня. Пьер изрек опять суждение.
-- Здесь в Москве, -- сказал он, -- сколько я заметил, девушки имеют Бог знает какой тон. По крайней мере везде за границей, в Париже, в Лондоне, во Флоренции, в Вене -- они держатся в известных традициях, в известной системе воспитания. По крайней мере знаешь, как с ними быть. А у нас какая-то анархия: одна держится дурочкой, другая так эмансипирована, что за нее стыдно порядочному человеку... Полный хаос!
-- Что я тебе говорю? -- вопросила торжествующим голосом maman. -- Благодарю тебя, Пьер. А то наша Лизавета Павловна изволили меня записать в дуры и хотят жить на всей своей воле... да, да, мой друг, на всей своей воле!
-- Во французских салонах, -- продолжал бесстрастно Пьер, ни к кому в особенности не обращаясь, -- это гораздо удобнее: с девушками говорить нельзя, -- никто и не обращает на них внимания.
-- Ты находишь это очень хорошим? -- спросила я.
Пьер закрыл правый глаз и мигнул на меня левым. Этот маневр обозначает у него недовольство тем, что его прервали.
-- И все эти глупые вопросы! Продолжай, Пьер! -- крикнула maman.
-- Обычаи известного общества, процедил мой братец, -- не нуждаются в нашей с тобой оценке. Явись ты с своими... идеями... и ты будешь смешна -- больше ничего.
Помолчав, он обратился к сияющей maman.
-- В Лондоне девушки играют другую роль. Зимой, в замках, есть особенный genre... Хотя я, признаюсь, не очень долюбливаю, когда вас окружит целая дюжина зрелых девиц и толкует с вами о скучнейших романах... Но все это имеет свой raison d'etre. Так сложилось веками, и никто не желает выскакивать вперед, вводить свои правила, выставляться независимостью характера. Наше общество напоминает мне немножко американские салоны. Лично я не знаю ничего угловатее и несноснее этих американских девиц со всей их хваленой эмансипацией.
-- Ты вот, однакожь, осуждаешь, -- заметила я.
-- Я никогда ничего не осуждаю; я говорю только, что мне нравится -- вот и все.
Видя, что Пьер запоет с maman весьма тошный для меня дуэт, я допила чашку чаю, выбрала минуту и ушла к себе. В этом приятном домашнем разговоре не было ничего нового; но мне сделалось так больно, как давно, давно не бывало. Тут собралась вся моя семья, и между нами не произнесено было ни одного слова понимания. Вряд ли можно больше сдерживать себя, чем я это делаю. Моя выдержка нет-нет да и отзовется едкой горечью. Положение такой взрослой девушки, как я, среди подобной обстановки доходит до пределов унизительной зависимости.
"Еще четыре месяца", -- подумала я и вернулась в гостиную. Саша, уезжая, отвела меня в сторону и спросила:
-- Вы помирились с Булатовым?
-- Мы и не ссорились.
-- Ты все хитришь, Лиза. Он тоже какой-то странный. Ты и с ним совершенно некстати вдаешься в разные тонкости.
-- Полно, Саша, -- сказала я ей, -- мне и так тошно.
-- Ты нервничаешь. Я не хотела вмешиваться в разговор, но, между нами, maman права. Нельзя же, душа моя, неглижировать так всеми и удаляться в углы.
-- В какие? Ты разве в них заглядывала?
Саша поморщилась и положила мне руку на плечо.
-- Ты разве собираешься со мной воевать? -- проговорила она.
-- Я на тебя еще не нападала.
-- До поры до времени?
-- Может быть.
-- Знаешь, что, Лиза: ты делаешься зла; иди-ка ты замуж.
А голос maman кричал в эту минуту из другой комнаты:
-- Коли перестали дуться, пожалуйте сюда.
Сегодня на ночь я чуть-чуть не разревелась...