XXXVII
Анне Павловне сообщила я об отделении моего федерального штата. Она сначала немножко испугалась, а потом сильно обрадовалась. У ней же познакомилась я с одной старой обруселой англичанкой. Она как нельзя более подходит к типу "солидной особы", какая мне теперь нужна для сожительства. Мы с нею переговорили. Она с радостью идет ко мне.
Булатову как-то все не верится, что я буду жить на воле. Он сделался сдержан в разговорах, но хорошо сдержан. Тон его с матерью стал тоже серьезнее. Он не ищет бесед наедине, и мне с ним очень легко и свободно. Но вчера мы опять поспорили из-за его адвокатуры.
Он защищал по делу, где было несколько подсудимых. Защита его была основана на беспощадном обвинении остальных сотоварищей его клиента. Этот прием мне очень не нравился.
-- Где же разница между нами и прокурором? -- говорю я ему. -- Ваше звание тем и высоко, что оно держится за принцип всепрощения; а вы, убеляя одного, втаптываете в грязь другого, не хуже какого-нибудь французского substitut!
Сравнение с "substitut" уязвило его. Он даже прекратил разговор. В нем действительно очень еще много юношеской мелочности; но я этим не смущаюсь. Он и тут сознал, что был неправ.
Об "чувствиях" мы совсем не говорим.