ХVII
С того перекрестка, где всего неделю назад Теркин окликнул глухонемого мужика, они повернули налево.
- Этот проселок, - сказал он Калерии, - наверно доведет нас до Мироновки.
Не больше ста сажень сделали они между двумя полосами сжатой ржи, как, выйдя на изволок, увидали деревню.
У въезда сохранились два почернелых столба ворот, еще из тех годов, когда Мироновкой владел один генерал из "гатчинцев". На одном столбе держался и шар, когда-то выкрашенный в белую краску. Ворота давно растаскали на топку.
- Вы здесь еще не бывали, Василий Иваныч? - спрсила Калерия, ускоряя шаг. Ей хотелось поскорее дойти.
- Нет; на этой неделе собрался и не дошел.
- Есть усадьба? Кто-нибудь живет... помещики или управляющий?
- Знаю, что в доме живет по летам семейство одно. Пайщик нашего общества, некто Пастухов. Не слыхали?
- Нет, не слыхала.
- Я сам не знаком с семейством. Да это ничего. Пойдемте в дом. Я отрекомендуюсь и вас представлю. Они, конечно, будут рады и дадут сведения, куда идти, в какие избы.
- Это не важно! Я и сама найду, только бы туда попасть, в эту самую Мироновку.
Им обоим легче стало оттого, что разговор пошел в другую сторону.
"Будь что будет! - повторял он про себя, когда они молча шли из лесу. - Жизнь покажет, как нам быть с Серафимой".
Тотчас за столбами слева начинался деревенский порядок: сначала две-три плохеньких избенки, дальше избы из соснового леса, с полотенцами по краям крыш, некоторые - пятистенные. По правую руку от проезда, спускающегося немного к усадьбе, расползлись амбары и мшенники. Деревня смотрела не особенно бедной; по количеству дворов - душ на семьдесят, на восемьдесят.
На улице издали никого не было видно; даже на ребятишек они не наткнулись.
- Так в усадьбу идем? - спросил Теркин.
- Спросить бы надо.
- Да вам что ж стесняться, Калерия Порфирьевна?
Она как будто конфузилась.
- Я не трусиха, Василий Иваныч, а только иной раз невпопад. Может, они там отдыхают. А то так Бог знает еще что подумают. Впрочем... как знаете...
Просторную луговину, где шли когда-то, слева вглубь, барские огороды, а справа стоял особый дворик для борзых и гончих щенков, замыкал частокол, отделяющий усадьбу от деревенской земли, с уцелевшими пролетными воротами. И службы сохранились: бревенчатый темный домик - бывшая людская, два сарая и конюшня; за ними выступали липы и березы сада; прямо, все под гору, стоял двухэтажный дом, светло-серый, с двумя крыльцами и двумя балконами. Одно крыльцо было фальшивое, по-старинному, для симметрии.
Все это смотрело как будто нежилым. Ни на дворе, ни у сарая, ни у ворот - ни души.
- Мертвое царство! - вымолвил Теркин.
Они вошли в ворота. И собак не было.
На крыльце бывшей людской показалась женщина вроде кухарки, одетая не по-крестьянски.
- Матушка, - крикнул ей Теркин, - подь-ка сюда!
С народом он говорил всегда на "ты".
Женщина, простоволосая, защищаясь ладонью от солнца, неторопливо подошла.
- Господа Пастуховы тут живут?
- Тут, только их нет.
- Уехали в посад?
- Совсем уехали... раньше как недели через две не вернутся.
- Куда? На ярмарку, в Нижний?
- Нет, лечиться... на воды, что ли, какие. Сергиевские, никак.
Теркин и Калерия переглянулись.
- И никого в доме нет?
- Никого. Вот я оставлена да кухонный мужик... работник опять...
Идти в дом было незачем.
- А скажите мне, милая, - заговорила Калерия, у вас на деревне дети, слышно, заболевают?
Женщина отняла ладонь от жирного и морщинистого лба, и брови ее поднялись.
- Как же, как же. Забирает порядком.
- Доктор приезжал? Или фельдшер?
- Не слыхать чтой-то. Да без барыни кому же доктора добыть?.. Староста у них - мужичонко лядащий... опять же у него бахчи. Его и на деревне-то нет об эту пору.
- А в каких избах больные ребята? - тревожнее спросила Калерия.
Теркин смотрел на ее лицо: глаза у нее стали блестящие, щеки побледнели.
- Да, никак, в целых пяти дворах. Первым делом у Вонифатьева. Там, поди, все ребята лежат вповалку.
- Что же это такое?
- Жаба, что ли. Уж не знаю, сударыня. Нам отлучаться не сподручно, да мы и Я не сподручно, да мы и деревенских- то мало видим. Тоже... народ лядащий!..
- Послушайте, - Калерия заговорила быстро, и голос сразу стал выше, - покажите мне, которая изба Вонифатьева.
- Вон самая угловая, коло колодца, супротив той бани... где тропка-то идет.
- Хорошо!.. Благодарю!.. Василий Иваныч, я пойду... Подождите меня.
- Почему же я не могу?
- Нет, это меня только свяжет. И, как знать, может, болезнь...
- Заразная?
Теркин усмехнулся.
- И очень.
- Так почему же мне-то больше труса праздновать, чем вам?
- Это мое коренное дело, а вам из-за чего же рисковать?
- Нет, позвольте!..
Ему захотелось непременно проводить ее, помочь, быть на что-нибудь годным.
- Прошу вас, Василий Иваныч. Этим шутить нечего. Вы - не один...
И ее глаза досказали: подумайте о той, кто вами
только и дышит.
Он послушался.
- Милая, - обратилась Калерия к женщине, - пока я обойду больных, могут вот они погулять у вас
в саду?
- Что же, пущай!.. Это можно.
- Я вас здесь и найду, в саду. Родной! уж вы не
сердитесь!..
И легкой поступью она удалилась, ускоряя шаг. Из
ворот она взяла немного вправо и через три минуты
уже поднялась к колодцу, где стоял двор Вонифатьевых. Теркин не отрывал от нее глаз.
"А вдруг как это эпидемия?" - спросил он и почувствовал такое стеснение в груди, такой страх за нее, что хоть бежать вдогонку.
- Проводить, что ли, вас, барин, в сад? - спросила женщина.
- Спасибо! Не надо!
Он дал ей двугривенный и пошел, оглядываясь на
порядок, к воротцам старого помещичьего сада по
утоптанной дорожке, пересекавшей луговину двора,
вплоть до площадки перед балконами.
Стеснение в груди не проходило. Стыдно ему стало и за себя: точно он барич какой, презренный трус и неженка, неспособный войти ни в какую крестьянскую беду. Неужели в нем не ослабло ненавистничество против мужиков, чувство мести за отца и за себя? Мри они или их ребятишки - он пальцем не поведет.
Нет, он не так бездушен. Калерия не позволила ему пойти с нею. Он сейчас же побежал бы туда, в избу Вонифатьевых, с радостью стал бы все делать, что нужно, даже обмывать грязных детей, прикладывать им припарки, давать лекарство. Не хотел он допытываться у себя самого, что его сильнее тянет туда: она, желание показать ей свое мужество или жалость к мужицким ребятишкам.
Голова у него кружилась. В аллее, запущенной и тенистой, из кленов пополам с липами и березами, он присел на деревянную скамью, в самом конце, сиял шляпу и отер влажный лоб.
Страх за Калерию немного стих. Ведь она привыкла ко всему этому. За сколькими тяжелыми больными ходила там, в Петербурге. И тиф и заразные воспаления... мало ли что!.. Да и знает она, какие предосторожности принимать. Наверно, и в ящике у нее есть езифекция.
Он мысленно употребил это модное слово и значительно успокоился. Под двумя липами, в прохладной тени, ему стало хорошо. Прямо перед его глазами шла аллея, а налево за деревьями начинался фруктовый сад, тоже запущенный, когда-то переполненный перекрестными дорожками вишен, яблонь и груш, а в незанятых площадках - грядами малины, крыжовника, смородины, клубники.
Его хозяйственное чувство проснулось. Всякие такие картины заброшенных поместий приводили его в особого рода волнение. Сейчас забирала его жалость. К помещикам-крепостникам он из детства не вынес злобной памяти. В селе Кладенце "госпда" не живали, народ был оброчный; кроме рекрутчины, почти ни на чем и не сказывался произвол вотчинной власти; всем орудовал мир; да и родился он, когда все село перешло уже в временнообязанное состояние. Не жалел он дворян за их теперешнюю оскуделость, а жалел о прежнем приволье и порядке заглохлых барских хозяйств. К "купчишкам" - хищникам, разоряющим все эти старые родовые гнезда, - он еще менее благоволил. Даже и тех, кто умно и честно обращался с землей и лесом, он не считал законными обладателями больших угодий. Нужды нет, что он сам значился долго купцом и теперь имеет звание личного почетного гражданина: "купчиной" он себя не считал, а признавал себя практиком из крестьян, "с идеями".
Фруктовый сад потянул его по боковой, совсем заросшей дорожке вниз, к самому концу, к покосившемуся плетню на полгоре, круто спускавшейся к реке. Оттуда через калитку он прошел в цветник, против террасы. И цветника в его теперешнем виде ему сделалось жаль. Долгие годы никто им не занимался. Кое-какие загрубелые стволы георгин торчали на средней клумбе. От качель удержались облупленные, когда-то розовые, столбы. На террасе одиноко стояли два-три соломенных стула.
Дальше когда-то отгорожено было несколько десятин под второй фруктовый сад, с теплицами, оранжереями, грунтовым сараем. Все это давно рухнуло и разнесено; только большие ямы и рвы показывали места барских заведений.
Теркин должен был вскарабкаться на вал, шедший вдоль двора, чтобы попасть к наружной террасе дома. Опять беспокойство за Калерию заползло в него, и он, чтобы отогнать от себя тревогу, закурил, сел на одном из выступов фальшивого крыльца, поглядывая в сторону ворот и темнеющих вдали изб деревенского порядка.