XVIII
Белый головной убор мелькнул на солнце. Теркин поднялся и быстро пошел к воротам. Он узнал Калерию.
Она тоже спешила к дому, но его еще не приметила из-за частокола.
- Ну, что? - запыхавшись спросил он по ту сторону ворот.
- Не хорошо, Василий Иваныч.
- Эпидемия?
Глаза ее тревожно мигали, дыхание было от ходьбы прерывисто, щеки заметно побледнели.
- Жаба... и сильно забирает.
- Дифтерит?
Слово вылетело у него порывисто. Она еще усиленнее замигала. Видно было, что она не хочет ни лгать, ни смущать его.
- Один мальчик до завтра не доживет, - выговорила она строго, и голос ее зазвучал низко, детские ноты исчезли. Блеснула слезинка.
- Значит, дифтерит?
- Я только у этих Вонифатьевых побывала. Там еще девочка... вся в жару. Горло захвачено, ноги разбиты. А мне сказывали, что еще в трех дворах...
- Но разве вы справитесь? Ведь надо же дать знать по начальству.
- Я и не ожидала такой неурядицы. Как заброшен у нас народ! Сотского нет - уехал далеко, на всю неделю; десятского - и того не добилась. Одни говорят - пьян, другие - поехал в посад, сено повез на завтрашний базар. Урядник стоит за двадцать три версты. Послать некого... да он и не приедет: у них теперь идет выколачивание недоимок.
- А земский врач?
- В каком-то селе, - я забыла, как называется, тысячи две душ там, на самой Волге, - тоже открылось поветрие, - она не хотела сказать: "эпидемия", - и еще сильнее забирает.
- Такое же?
- Сколько я поняла, что говорили бабы, тоже на детей.
- Как же быть? Да вы присядьте... Умаялись... Вот хоть на эти бревна.
Они оба присели. Она правой ладонью руки провела по своим волосам, выбившимся из-за белого ободка ее чепца.
- Знаете чтО, голубчик Василий Иваныч: бабы ничего не умеют. Пойдем к той женщине... вон у людской, которая нас встретила. Она теперь свободна. Я ей заплачу.
- Забоится, не захочет.
- Попробуем.
- Хотите, я схожу?
- Нет, я сама.
Ей не сиделось. Они пошли к домику. Теркин палкой постучал в угловое окно и поднялся вместе с Калерией на крылечко.
Вышла женщина. Калерия объяснила ей, в чем дело.
- Хорошие деньги можешь заработать, - прибавил Теркин.
- Чего Боже сохрани - еще схватишь. Жаба, слышь. У Комаровых мальчонку уж свезли на погост, третьегось.
- У тебя, матушка, дети, что ли, есть?
- Как же, сударь, двое. Я и то их на порядок-то не пущаю.
- Десять рублей получишь.
Женщина вскинула ресницами и поглядела вбок. Посул десяти рублей подействовал.
- Вы послушайте, - начала Калерия, - вас я не заставлю целый день около больных детей быть. Лекарство снести, передать кому что надо.
- Нет, сударыня, ослобоните. До греха не далеко. Мне свои дети дороже.
Она решительно отказалась.
- Ах, Боже мой!
Калерия громким вздохом перевела дыхание.
- Пойдемте, Василий Иваныч... надо же как-нибудь.
У ворот она его остановила.
- Я здесь, во всяком случае, останусь.
- Как, ночевать?
- Ежели не управлюсь... А вы, пожалуйста, меня не ждите. Сима уж наверно приехала, беспокоится. Пожалуйста!
- Оставить вас здесь? Это невозможно!
- Полноте! Меня не съедят.
- По крайней мере, мы за вами экипаж пришлем.
- Не нужно!.. Меня кто-нибудь проводит. Да я и не заплутаюсь.
- Это невозможно! - почти крикнул он и покраснел. - Лесом чуть не три версты. Я сейчас же пришлю, лошадь другую запрягут.
- Не важно это, голубчик Василий Иваныч; главное дело - дать знать начальству или из посада добыть доктора.
- И это сделаем!.. Сам завтра чем свет поеду. Сегодня... туда не угодишь. Теперь уж около семи.
- Да есть ли там доктор?
- Есть. Кажется, целых три; один из них и должен быть земский.
- Он ведь в том селе. Остальные не поедут, пожалуй.
- Настоим! Вы-то пожалейте себя. Не вздумайте ночевать здесь!.. Обещайте, что приедете сегодня, ну, хоть к десяти часам.
Он держал ее за обе руки и чувствовал во всем ее теле приметное трепетание. С этим трепетом и в его душу проникла нежность и умиленное чувство преклонения. Ничего такого ни одна женщина еще не вызывала в нем.
- Родная вы моя! - страстным шепотом выговорил он и с трудом выпустил ее руки из своих.
- Так я пойду!.. В другие дворы нужно... Идите, голубчик, и не беспокойтесь вы обо мне... Симы тоже не напугайте.
Почти бегом пересекла она луговину по направлению к колодцу и избе Вонифатьевых.
Теркиным снова овладело возбуждение, где тревога за Калерию покрывала все другие чувства. Он пошел скорым шагом и в каких-нибудь сорок минут был уже по ту сторону леса, в нескольких саженях от дачи.
Зрение у него было чрезвычайно острое. Он искал глазами, нет ли Серафимы на террасе... Женской фигуры он не замечал. На дворе - никого. Сарай растворен. Значит, барыню привезли уже из посада, и кучер проваживает лошадей.
Он встретил его. Тот ему пересек дорогу слева: вел серого под уздцы. Другую лошадь можно сейчас же заложить; она больше суток отдыхала.
- Привез барыню? - крикнул ему Теркин.
Кучер остановил лошадь.
- Только что угодили, Василий Иваныч. Дюже упарились.
Серый был весь в мыле.
- Что же ты так?
- Да Серафима Ефимовна все погоняли.
- Проваживать отдай Чурилину, он справится; а сам заложи Мальчика и съезди сейчас же за Калерией Порфирьевной в Мироновку. Ты обедал в посаде?
- В харчевушке перекусил.
- Ну, поужинаешь позднее. Пожалуйста, друг!
Теркин потрепал его по плечу. Кучер улыбнулся. Вся прислуга его любила.
- А в Мироновке-то, Василий Иваныч, где барышню-то спросить?
- На порядке тебе укажут. Она по больным ходит.
- Слушаю-с.
Только сажен за пять, у крыльца, Теркин спросил себя: как он ответит, если Серафима будет допытываться, что за болезнь в Мироновке.
"Скажу просто - жаба".
Но он чего-то еще боялся. Он предвидел, что Серафима не уймется и будет говорить о Калерии в невыносимо пошлом тоне.
И опять произойдет вспышка.
- Где барыня? - спросил он у карлика, сидевшего на крыльце.
- Она в гостиной.
Оттуда доносились чуть слышно заглушенные педалью звуки той же самой унылой мелодии тринадцатого ноктюрна Фильда.
"Тоскует и мается", - подумал он без жалости к ней, без позыва вбежать, взять ее за голову, расцеловать. Ее страдания были вздорны и себялюбивы, вся ее внутренняя жизнь ничтожна и плоскодонна рядом с тем, чт/о владеет душой девушки, оставшейся там, на порядке деревни Мироновки, рискуя заразиться.
Дверь была затворена из передней. Он отворил ее тихо и вошел, осторожно ступая.
- Это ты?
Серафима продолжала играть, только оглянулась на него.
Он прошел к двери на террасу. Там приготовлен был чай.
- Хочешь чаю? - спросила она его, не поворачивая головы.
- Выпью!..
На террасе он сейчас же сел. Утомление от быстрой ходьбы отняло половину беспокойства за то, какой разговор может выйти между ними. Он не желал расспрашивать, где она побывала в посаде, у кого обедала. Там и трактира порядочного нет. Разве из пароходских у кого-нибудь... Так она ни с кем почти не знакома.
Звуки пианино смолкли. Серафима показалась на пороге. - Ходили в Мироновку? - спросила она точно совсем не своим голосом, очень твердо и спокойно.
- Да... Калерия Порфирьевна там осталась... больных детей осмотреть.
- Что ж? Переночует там?
Этот вопрос Серафима сделала уже за самоваром.
- За ней надо лошадь послать, - вымолвил Теркин также умышленно-спокойно.
Из-за самовара ему виден был профиль Серафимы. Блеск в глазах потух, даже губы казались бледнее. Она разливала чай без выдающих ее вздрагиваний в пальцах.
- Какая же это болезнь в Мироновке?
- Я сам не входил. Жаба, кажется.
- Жаба, - повторила она и поглядела на него вбок. - Дифтерит, что ли?
- Почему же сейчас и дифтерит? - возразил он и стал краснеть.
Краска выступила у него не потому, что ему неприятно было скрывать правду, но он опять стал бояться за Калерию.
В гостиной заслышались шаги.
- Чурилин! Кто там? - крикнул он.
Карлик подбежал к двери.
- Скажи, чтобы сейчас закладывали. Сию минуту!.. И ехали бы за барышней!
- Боишься, - начала Серафима, когда карлик скрылся, - боишься за нее... Как бы она не заразилась?.. Ха-ха!
Хохот был странный. Она встала и вся как-то откинулась назад, потом стала щелкать пальцами.
"Истерика... Так и есть!" - подумал Теркин, и ему стало тошно, но не жаль ее.
Серафима пересилила себя. Истерику она презирала и смеялась над нею.
Она прошлась по цветнику несколько раз, опять вернулась к столу и стала прихлебывать с ложечки чай.
Молчание протянулось долгой-долгой паузой.