XXI
Ни одной минуты не смущала Теркина боязнь, как бы Серафима "не наложила на себя рук". Он спал крепко, проснулся в седьмом часу и, когда спросил себя: "как же с ней теперь быть?" - на сердце у него не дрогнуло жалости. Прощать ей он не хотел, именно не хотел, а не то, что не мог... И жить он с ней не будет, пускай себе едет на все четыре стороны.
Первая его забота была о Калерии. Наверно, ее лихорадит. Испуг, потрясение, да и рана все-таки есть, хотя и не опасная.
Тихо и поспешно он оделся, приказал заложить лошадь и, не спросив Степаниду, попавшуюся ему на заднем крыльце, как почивала "барыня", сейчас же послал ее узнать, встала ли Калерия Порфирьевна, не угодно ли ей чего-нибудь и может ли она принять его.
Серафима еще спала и проснулась не раньше восьми.
В комнату Калерии, где шторы были уже подняты, он вошел на цыпочках, затаив дыхание. Сердце билось заметно для него самого.
- Как вы себя чувствуете?
Он остановился у двери. Калерия уже сидела около туалетного столика, одетая, немного бледная, но бодрая.
- Пустяки сущие, Василий Иваныч... А Сима почивает? - спросила она шепотом.
- Кажется... Все-таки, - перебил он себя другим тоном, - нельзя же без доктора.
- Для кого? Для нее?
- Для вас, родная!
- Пожалуйста... Мне можете верить... Я немало, чай, ран перевязывала! Это - просто царапина. Еще бы немножко йодоформу, если найдется.
Она встала, подошла к нему и правой рукой - левая была на перевязи - взяла его за руку.
- В Мироновку-то, голубчик, привезти кого... Уж я не знаю: не поехать ли мне сначала в посад?
- С какой стати? Что вы! - чуть не крикнул Теркин. - Я поеду... сейчас же... Только в ножки вам поклонюсь, голубушка, - он впервые так ее назвал, - не ездите вы сегодня в Мироновку!
- Я пешком пойду!
- Не позволю я вам этого!
- Да полноте, Василий Иваныч, - выговорила она строже. - Я здорова! А там мрут ребятишки. Право, пустите меня в посад. Я бы туда слетала и в Мироновку поспела... - Она понизила опять звук голоса. Останьтесь при Симе. Как она еще будет себя чувствовать?
- Как знает!
- Василий Иваныч! Грех! Большой грех! Ведь она не вам хотела зло сделать, а мне.
- Вы - святая!
- С полочки снятая!..
Она тихонько усмехнулась.
- Я не могу за ней ухаживать, не могу! Это лицемерие будет, - с усилием выговорил Теркин и опустил голову.
- Знаете что... Прикажите меня довезти до Мироновки, а сами побудьте здесь. Только, пожалуй, лошадь-то устанет... потом в посад...
- Ничего не значит! Туда и назад десяти верст нет. У нас ведь две лошади!
- Я духом... Чаю мне не хочется... Я только молока стакан выпью.
Ему вдруг стало по-детски весело. Он точно совсем забыл, что случилось ночью и кто лежит там, через коридор.
- В посаде я мигом всех объезжу... Запишите мне на бумажке - что купить в аптеке и для себя и для больных.
И тут опять страх за нее кольнул его.
- Калерия Порфирьевна, - он взял ее за здоровую руку, - не засиживайтесь вы там... в избах... Ведь это заразная болезнь.
- Детская!
- Подумайте... сколько у вас впереди добра... к чему же так рисковать?
- Хорошо, хорошо!
- Ну, простите... Вам сюда подать молоко?
- Все равно!
И уходить ему не хотелось от нее.
Когда он очутился в коридорчике и увидал Чурилина, тревожно и преданно вскинувшего на него круглые, огромные глаза свои, мысль о Серафиме отдалась в нем душевной тошнотой.
- Стакан молока и хлеба подать барышне, сию минуту!
Он приказал это строго, и карлик понял, что ему следует "держать язык за зубами" насчет вчерашнего.
В доме Теркину не сиделось. Он понукал кучера поскорее закладывать, потом узнавал, подают ли Калерии Порфирьевне молоко; когда к крыльцу подъехало тильбюри, он сам пошел доложить ей об этом и еще раз просил, с заметным волнением в лице, "быть осторожнее, не засиживаться в избах".
Калерия уехала и, садясь в экипаж, шепнула ему:
- Пожалейте ее, голубчик... Совет да любовь!
Любимая ее поговорка осталась у него в ушах и раздражала его.
"Совет да любовь! - повторял он про себя. - Нешто это возможно?.."
Он уже не скрывал от себя правды. Любви в нем не было, даже просто жалости, как ему еще вчера сказала Серафима на террасе... Не хотел он и жалеть... Вся его страсть казалась ему чем-то грубо-плотским.
"Все такие - самки и больше ничего"...
И чего он ждал? Почему не уехал с Калерией? Зачем поддался ее просьбам? Ведь он мог бы домчать ее до деревни и сейчас же назад, и отправиться в посад на той же лошади... Сегодня сильной жары не будет. Только бы ему не видеться до вечера с Серафимой.
Не хотел он этого не потому, что трусил ее. Чего ему ее трусить? Но он так стал далек от нее, что не найдет в себе ни одного доброго слова, о каком просила его Калерия. Притворяться, великодушничать он не будет. Если б она и разливалась, ревела, кляла себя и просила пощады, - и тогда бы сердце его не раскрылось... Это он предчувствовал.
Степанида показалась перед ним, когда он хотел подниматься наверх.
- Барыня вас просят, - проговорила она шепотом.
- Хорошо, - ответил он и тотчас не повернул назад, а взбежал к себе, подошел к зеркалу и поправил щеткой волосы.
Ему хотелось поглядеть себе в лицо - нет ли в нем явного расстройства. Он желал войти к ней вполне овладев собою. Лицо было серьезное, немного жесткое, без особенной бледности или румянца. Он остался им доволен и медленно спустился по ступенькам лесенки.
Серафима ходила по спальне в своем батистовом пеньюаре и с фуляром на голове. В комнате стоял дорожный сундук с отомкнутой крышкой.
- Василий Иваныч, - встретила она его окликом, где он заслышал совсем ему незнакомые звуки, - вы меня вчера запереть хотели... как чумную собачонку... Что ж! Вы можете и теперь это сделать. Я в ваших руках. Извольте, коли угодно, посылать за урядником, а то так ехать с доносом к судебному следователю... Чего же со мной деликатничать? Произвела покушение на жизнь такого драгоценного существа, как предмет вашего преклонения...
Лицо ее за ночь пожелтело, глаза впали и медленно двигались в орбитах. Она дышала ровно.
- Серафима Ефимовна, - ответил он ей в тон и остался за кроватью, ближе к двери, - все это лишнее, что вы сейчас сказали... Ваше безумное дело при вас останется. Когда нет в душе никакой задержки...
Одним скачком она очутилась около него, и опять порывистое дыхание - предвестник новой бури - пахнуло ему в лицо.
- Без нравоучений!.. Я за тобой послала вот зачем: не хочу я дня оставаться здесь. Доноси на меня, вяжи, коли хочешь, - наши с тобой счеты кончены...
И так же порывисто она подбежала к столу, вынула из ящика пакет и бросила на стол, где лежали разные дамские вещи.
- Вот Калерькины деньги, не надо мне... Сколько истрачено из них - мы вместе с тобой тратили... И вексель твой тут же. Теперь тебе нечего выдавать документ, можешь беспрепятственно пользоваться. Небось! Она с тебя взыскивать не будет! Дело известное, кто в альфонсы поступает...
Он не дал ей договорить, схватил за руку и, задыхаясь от внезапного наплыва гнева, отшвырнул от стола.
Еще один миг - и он не совладал бы с собою и стал бы душить ее: до такой степени пронизала его ярость.
- Подлая, подлая женщина! - с трудом разевая рот, выговорил он и весь трясся. - Ты посмела?..
- Что посмела? Альфонсом тебя назвать?.. А то кто же ты?
- Ты же меня подтолкнула... И ты же!..
Он не находил слов. Такая "тварь" не заслуживала ничего, кроме самых мужицких побоев. И чего он деликатничал? Сам не хотел рук марать? И этого она не оценит.
- Ежели ты сейчас не замолчишь, - крикнул он, я тебя заставлю!
В одно мгновение Серафима подставила свое лицо
- Бей!.. Бей!.. Чего же ждать от тебя, мужицкого подкидыша...
Она могла обозвать его одним из тех прозвищ, что бросали ему в детстве! В глазах у него помутилось... Но рука не поднялась. Ударить он не мог. Эта женщина упала в его глазах так низко, что чувство отвращения покрыло все остальное.
- Рук о тебя марать... не стоит, - выговорил он то, что ему подумалось две минуты перед тем. - Не ты уходишь от меня, а я тебя гоню, - слышишь - гоню, и счастлив твой Бог, что я тебя действительно не передал в руки прокурорской власти! Таких надо запирать, как бесноватых!.. Чтоб сегодня же духу твоего не было здесь.
Все это вылетело у него стремительно, и пять минут спустя он уже не помнил того, что сказал. Одно его смутно пугало: как бы не дойти опять до высшего припадка гнева и такой же злобы, какая у нее была к Калерии, и не задушить ее руками тут же, среди бела дня.
Он вышел, шатаясь. Голова кружилась, в груди была острая, колющая боль. И на воздухе, - он попал на крыльцо, - он долго не мог отдышаться и прийти в себя.