Импровизатор
Молодой бедный человек, воспитанный в Академии музыки, прославился здесь необыкновенной способностью говорить стихи без приуготовления. Я имел случай его слышать. Ему задали, что б последовало с обществом людей, если б женщины лишены были скромности, стыдливости и должны бы искать любви в мужчинах. Он взял гитару, начал громкой симфонией, потом пропел куплет о сотворении Адама и Евы, после оного продолжал играть, и сие служило ему пособием для образования многих мыслей, кои ясно изображались на его лице. Подобно Пифии, он приходил в восторг, стихи вместе с музыкой, только что составленные, изменялись, переходили из тона в тон, иногда выражения его были простонародные, означающие природного поэта без воспитания, иногда же они были сильны и приятны, наконец он кончил всякой смесью и смешными стихами; ибо для итальянцев как воздух, так и смех равно нужны. Он пел полчаса и слушатели были в восхищении. За столом импровизатор на имя каждого собеседника говорил приветствие, что называют они Бриндизи. Услышав мое имя, он наморщился и сказал, это пахнет Севером, однако ж сочинил три стишка, которыми сам был недоволен. Наконец вызвался сказать на имя императора Александра.
Сравнивая государя с Титом и Александром Македонским, он произнес такую оду, что общество было вне себя. Просили, чтоб он повторил, и чудной этот поэт сказал совсем другое, другой мерой и гораздо лучше. Хотели, чтоб сие последнее отдать в печать, и к великому удивлению моему, он не мог припомнить связи первых стихов и, извиняясь в дурной памяти, продолжал говорить стихами.
От импровизатора нельзя требовать высоких чувствований, особенно потому, что многие из них не имеют воспитания; но обыкновенные из них, равно как и славные, какова была увенчанная в Риме Коринна, не могли бы ни на каком другом языке достигнуть сего искусства. Сей способностью, конечно, обязаны они своему языку, столь сладкозвучному, что самые испорченные наречия оного, как то венециянское, медиоланское и неаполитанское, остаются еще довольно гибки и мягки. Сицилийское же, смешанное с арабским и греческим, получило особенную способность к скорому сложению стихов, и потому Сицилия имеет более импровизаторов, нежели вся Италия.
Тасс, Ариост, Петрарк и Метастазий умели язык итальянский, сам по себе гибкий, приятный и звучный, возвысить до всякого рода стихотворений. Упрекают итальянских писателей в излишней изнеженности; но Петрарк, сей сладкопевец, нежность умел сочетать с силой и краткостью. Метастазиевы оперы почитаются из всех лучшими: "Фемистокл", "Регул", "Дидона", "Титово милосердие" сделали славу его бессмертной. Он соединил в них красоту высокого трагического слога с красотой героических чувств. Многие мелкие стихотворения его, а особливо арии в операх, дышат анакреонтической нежностью. В поэме "Освобожденный Иерусалим" бессмертный Тасс, на своем так называемом слишком нежном языке, умел сравняться и превзойти многих эпических поэтов и самого Мильтона. Описание ада есть некий исполинский вымысел. Вольтер по справедливости удивлялся, отколе для изображения оного мог он в нежном языке итальянском найти столько громких и суровых слов. Армидин сад, очарованный лес, единоборство Танкреда с Аргантом, смерть Клоринды, любовь Эрминии, нападение Солимана и многие другие места суть образцы неподражаемого витийства. Наконец "Неистовый Роланд", столь критикованный и столь превозносимый, также, хотя в другом роде, навсегда останется неподражаемым. Ариост в своей поэме изображает попеременно то звук оружия, то благовонные луга и рощи, то роскошные чертоги Алцинои, и в самых ужасах своих он представил природу прелестной. Все живет, все дышит под его пером, везде видно дарование и прекрасный вымысел. Читатель без малейшего усилия следует за чародеем, странствует с ним из края в край, поднимается на воздух, сражается на крылатых чудовищах. Невероятно, чтобы на другом языке тот же певец Роланда мог написать что-нибудь подобное.