Продолжение действий российской эскадры в Портсмуте. - Поднесение Сенявину вазы. - Прибытие в Ригу
Вследствие Лиссабонского договора экипажи с кораблей "Ярослава" и "Рафаила" размещены были на прочие корабли. При съезде капитанов флаги и вымпелы были спущены с должной почестью. Для сдачи сих двух кораблей оставлены были содержатели материалов и ревизор с 30 человеками матросов. 31 августа российская эскадра оставила Лиссабон. На кораблях наших, проходя корабль английского адмирала, ставили людей по вантам, равномерно, и английские корабли отдавали такую же почесть нашему адмиралу. При устье Таго английская эскадра, бывшая под начальством контр-адмирала Тиллера и состоявшая из 7 кораблей, 2 фрегатов и 1 брига, соединилась с нами и построилась под ветром нашей эскадры в линию. В продолжение плавания на эскадре Сенявина развевал императорский флаг; английский адмирал уступал Сенявину старшинство и отдавал ему почести первый. 26 сентября, лавируя и подходя к Портсмуту, на кораблях наших подняли флаги. Эскадра Тиллера сделала то же; но на английских кораблях, стоявших на рейде, и на крепостях флаги спустили. На другой день поутру, следуя кораблю адмирала Монтегю, главного командира Портсмутского порта, и на нашей эскадре вместе с английскими кораблями подняты были флаги при барабанном бое. Необыкновенное зрелище видеть неприятельский флаг развевающим в своем порте не понравилось гордому английскому народу. Морские офицеры таковое уважение российскому флагу почитали уничижением могущества британского на морях. Правительство, дабы не раздражить народа, не публиковало последних статей, составляющих дополнительные пункты соглашения; но когда в Лондоне узнали о прибытии в Порт смут российской эскадры под своим флагом, то одни тому не верили, другие спешили видеть явление, какого никогда не бывало. Разглашение о сем и огорчительные толки произвели явный ропот, и король, по дошедшим ко нему неприятным слухам, чрез министра морских сил прислал Сенявину следующую ноту:
"Адмирал Коттон, по заключении первых двух статей Лиссабонского договора, не имел права подписывать две дополнительные к оному статьи. Его Британское Величество не признает двух сих статей действительными и не может позволить, чтобы в его гавани развевал неприятельский флаг; почему российская эскадра долженствует снять свои флаги и вместо оных, до отъезда в Россию, имеющего в скором времени последовать, никаких не поднимать. Ваше превосходительство приглашаетесь приехать в Лондон, капитаны же ваши имеют позволение сойти на берег или жить на кораблях до возвращения в Россию.
Подписали: Лорд Мульграв, Вард, Дометт".
Сенявин не мог не догадаться, что правительство английское, отринув часть договора, имеет в виду воспользоваться самомалейшим его упорством и чрез то получить причину к уничтожению и всех статей оного; почему и отвечал лорду Мульграву в следующих выражениях:
"Я никогда не мог сомневаться, чтобы подписавший Лиссабонский договор не имел от английского правительства достаточного уполномочия; почему непризнание его Британским Величеством действительными последних двух дополнительных статей тем более приемлю я с удивлением и огорчением, что они ратифицированы адмиралом Коттоном вместе с первыми и составляют часть, неотдельную от настоящего договора.
С моей стороны я выполнил все условия свято. Находясь в порте и владении английском, не могу не исполнить воли его Королевского Величества: почему и дальнейшее исполнение договора зависит теперь от английского министерства; всякое другое объяснение по сему предмету излишним почитаю. Приглашением приехать в Лондон воспользоваться не могу, равно и капитанам моим не нахожу приличным жить на берегу.
Сенявин".
Адмирал Монтегю, по ревности ли к службе или по данному наставлению, требовал немедленного исполнения вследствие отношения лорда Мульграва и угрожал, что если Сенявин не спустит своего адмиральского и других корабельных флагов прежде захождения солнца, то он отошлет его на берег и никогда не позволит поднять флага в другой раз. Дмитрий Николаевич отвечал на сие: "Во владениях короля воле его противиться не могу; почему в обыкновенное время по захождении солнца с должными почестями корабельные флаги будут спущены, мой будет снят ночью. Если же ваше Превосходительство имеете право мне угрожать, то, нарушая сим святость договора, вынуждаете меня сказать вам, что я здесь еще не пленник, никому не сдавался, не сдамся и теперь флаг мой не спущу днем и не отдам оный, как только вместе с жизнью моей". Монтегю не осмелился более настаивать - без повеления правительства силой принудить спустить флаги было бы явное нарушение договора, еще более уничижительное для Англии, нежели самое оного утверждение: и так он после угроз своих замолчал... Вследствие сих переговоров отдан был по флоту следующий приказ:
"От английского министра морских сил получено мною известие, что вследствие Лиссабонского договора Его Величеству королю Великобританскому угодно в скорейшем времени отправить нас в Россию; а как Его Величество находит неприличным, чтобы флаги наши развевались в его портах, ибо они неприятельские, то и предлагает, чтобы я и капитаны съехали на берег, взявши с собой флаги и вымпелы с уверением, что до отъезда нашего в Россию не будет поднят никакой флаг на кораблях наших. Я не нахожу надобности съезжать на берег, равно и господам капитанам; но, не имея возможности не исполнить требования английского короля, тем паче, что находимся в его порте и его владениях, и имею в сей ночи снять мой флаг и предписываю господам командующим кораблями и фрегата снять вымпелы также ночью, - корабельные же флаги по обыкновению спустить по пробитии зари.
На корабле "Твердом" 29 сентября 1808 года.
Сенявин".
Настояние Монтегю подало повод жителям Портсмута ожидать, что Сенявин будет принужден спустить свой флаг, как то делают военнопленные, сдавшиеся с присвоением военных почестей. Но когда сего не последовало, журналисты всеми силами напали на Коттона и отдали справедливость. Карикатуры, ходившие в публике, все были в похвалу последнего, несколько дней имя Сенявина переходило из уст в уста, множество любопытных желали видеть его и видевшие от доброго сердца поздравляли и радовались его торжеству. Кто знает характер англичан, тот не удивится, что Сенявин в общем мнении заслужил такое уважение. Если бы Дмит рий Николаевич согласился ехать в Лондон во время продолжавшегося восторга, то весьма вероятно, что народ встретил бы его рукоплесканием, криками и понес бы его на руках. Во время первого разрыва с Англией в 1801 году, Нельсон прибыл сфлотом в Ревель, когда открыты были переговоры о мире, в чаянии отличного приема он просил позволения приехать в Петербург, - Сенявин по той же причине отказался видеть Лондон.
Какое самонадеяние и какая скромность видны в характерах двух адмиралов.
1 октября, при отношении лорда Монтегю, явился к Сенявину комиссар Мекензи, назначенный английским правительством для приведения в исполнение подробностей Лиссабонского договора; на него же возложено было попечение о содержании эскадры. Во-первых, свезен был порох на берег, потом эскадра перешла к острову Вайту, где на Модербанне и стала фертоинг {На двух якорях.}. На зиму для облегчения кораблей и свободнейшего размещения служителей сложены в магазейны паруса и артиллерия.
Настояния Сенявина для положения безнужного содержания офицерам и служителям, принятие больных в гошпитали и тому подобные требования были без труда удовлетворяемы; но побуждение к скорейшему отправлению экипажей в Россию стоило ему многих неприятностей, великих беспокойств и произвело щекотливую переписку, продолжавшуюся до самого отъезда из Англии: то отклоняли отправление за неимением судов, то располагались перевезть экипажи в Архангельск, то делали несообразные предложения, как то: оставление достаточного числа служителей для хранения кораблей и принадлежностей оных до заключения мира. Наконец, английское правительство откладывало отправление по причине продолжавшейся еще шведской войны. На последнее Сенявин представлял, что сие не может касаться до него; ибо когда заключен был договор, то адмирал Коттон известен уже был о войне России с Швецией.
В конце 1808 и в начале 1809 годов англичане отправляли в Испанию войска. Почти беспрестанно приходило и уходило в море по 200 и 300 транспортов. 1 февраля 1809 года прибыли из Лиссабона оставшиеся там для сдачи кораблей "Рафаила" и "Ярослава" офицеры и матросы. 18 апреля английский фрегат, при свежем ветре лавируя в Нидельском проливе, стал на мель у острова Вайта. Он требовал сигналами скорой помощи из Портсмута, вода была тогда в самом почти возвышении и оставалось несколько минут до гибельного положения сего фрегата. В то самое время сигналом с корабля "Твердого" велено терпящему бедствие подать помощь. С немалым трудом и опасностью, в короткое время фрегат нашими людьми был снят с мели. Адмиралу Кортесу поручено было благодарить Сенявина от лица правительства. Почтенный старик, прибыв на корабль "Твердый", с радостью изъявил Сенявину признательность народа и между прочим сказал ему, что Англия почитает его другом своим. Сенявин столь лестную, многозначащую признательность принял с должным благоговением.
Вот еще знак особенной признательности английского правительства к Д. Николаевичу. Фрегат "Спешный" отправлен был из Кронштадта с деньгами и разными вещами, потребными на содержание армии и флота, в Средиземном море бывших. Капитан фрегата по прибытии в Портсмут, известясь, что эскадра наша возвращается в Россию, остановился ожидать оной на месте. Между тем последовал разрыв, и фрегат взяли в плен. На нем был серебряный сервиз, адресованный адмиралу Сенявину. Английское правительство, токмо по личному уважению, повелело выключить оный из числа призов яко собственность Сенявина и доставить ему. Английские офицеры, имевшие случай заслужить внимание Сенявина, искали его покровительства, которое с таким уважением было принимаемо, что доставляло им награду или какое-либо отличие. 20 апреля начали сдавать корабли по описи; 18 мая 36 транспортов назначены были для перевозу команд в Россию.
Пред отъездом некоторые офицеры предложили засвидетельствовать Сенявину общую к нему благодарность публичным актом. Неужели, говорили они, с славным нашим начальником расстанемся мы равнодушно? Нет, возразили другие, одной признательности недостаточно: поднесем ему вазу, которая была бы его достойна и соразмерно той степени усердия и признательности, с какой мы желаем засвидетельствовать ему свои чувствования пред отечеством и светом. Мнение сие принято было с радостью и единодушно. Тотчас приступили к исполнению; собрали достаточную сумму с каждого поровну, выбрали депутатов, коим поручили сочинить речь, составить рисунок, придумать украшения и проч.; а до тех пор, пока ваза будет готова, дали слово содержать намерение сие в тайне, дабы нечаянностью отклонить отказ и приятно удивить главнокомандующего. Полковника Вакселя, находившегося в Лондоне, просили из многих рисунков, по совету знаменитейших художников, не щадя издержек, выбрать или сочинить лучший. Г. Ваксель охотно принял на себя все попечения, чиновники нашей миссии и многие путешественники, остававшиеся в Лондоне, также приняли деятельное в том участие. Составление рисунка и работа вазы поручена славнейшим в Лондоне академикам и ювелирам. По признанию одного из них наша ваза как во вкусе, так отделке и изображении эмблем, далеко превосходит вазу, поднесенную лорду Нельсону. Такое подношение не только достопамятно как отличный знак усердия подчиненных к начальнику; но паче примечательно как первый пример сего рода в российском флоте, пример, важный для потомства, равномерно к чести начальника и подчиненных относящийся. Многие вазы могут быть и богаче, и дороже; но подаренная Сенявину украшается наиболее мыслями и чувствами столь редко заслуживаемой общей признательности, любви, уважения и преданности. Видя, что до отъезда в Россию ваза не могла быть готова, решились они поднесть обстоятельный рисунок оной.
1 июня, когда Сенявин всего менее ожидал какой-либо нечаянности, видит, что со всех кораблей капитаны с офицерами в полном мундире едут к его кораблю.
Не зная, чему приписать такое движение, Дмитрий Николаевич спросил, что бы сие значило? Но вдруг избранные депутаты капитаны П. М. Рожков, Д. К. Митьков и Р. П. Шелтинг входят; за ними, сколько могло поместиться в каюте, вошли офицеры. Один из депутатов, к приятному изумлению Сенявина, от лица всего сословия приветствует его следующей речью:
"Ваше Превосходительство!
Вы в продолжение четырехлетнего славного начальства над нами во всех случаях показали нам доброе свое управление. Как искусный воин, будучи неоднократно в сражении с неприятелями, заставили нас, как сотрудников своих, всегда торжествовать победу. Как добрый отец семейства, вы имели о нас попечение, - и мы не знали нужды, а заботу и труды почитали забавой; вы оное видите на радостных лицах наших.
Вы своим примером и наставлением, ободряя за добро и умеренно наказуя за вины, исправили наши нравы и отогнали пороки, сопряженные с молодостью. В том порукой наше поведение. Будучи в стесненных по несчастью обстоятельствах, вы отвратили от нас всякий недостаток, даже доставили случаи пользоваться удовольствиями; с вами всегда мы были и есть счастливы.
Теперь приблизилось время возвращения в любезное наше отечество, по прибытии куда окончится и наше столь продолжительное плавание; а может быть, что по необходимости должны будем лишиться и вашего над нами начальства. Следовательно, остается нам только возблагодарить за все ваши благодеяния, но чем? Прославим ли вас нашей похвалой? Мы знаем, что прямо достойный человек похвал удаляется; он любит похвалу заслуживать, а не слушать. - Изъявить ли вам наше почтение, нашу любовь? Но они давно уже обитают в сердцах наших; вам то известно: да и кто в том усомниться может? Потщимся ли уверять вас в своем повиновении и преданности? Вы видели их на деле.
Когда народ непросвещенный, не имеющий других прав, кроме войны; другой над собой власти, кроме духовной, - и тот народ {Черногорцы.} добровольно вам повиновался, почитал вас и любил: так нам ли с ними равняться? Нет, это для нас неудовлетворительно! Мы хотим соорудить такой памятник, в котором бы ваши и наши потомки могли видеть и воспоминать незабвенное добро, вами содеянное. Мы также хотим, чтобы вам равные видели в сем памятнике достойный пример доброго правления; мы даже и того хотим, чтобы наш всемилостивейший государь, узнав нашу к вам привязанность, мог видеть, сколь должна быть велика наша к нему благодарность за поставление над нами столь достойного начальника; и наконец, сами вы, смотря на оный, не без удовольствия вспоминать будете о тысячах приверженных к вам сердец.
Сей памятник состоять будет из вазы с приличными на оной изображениями. Скорость нашего отправления не дозволяет нам дождаться получения оной из Лондона, где она доканчивается; но по прибытии нашем в Россию поручено верному человеку по изготовлении доставить в Санкт-Петербург, где мы будем иметь удовольствием Вашему Превосходительству оную поднести {До отъезда в Россию ваза была готова и поднесена в Портсмуте.}. Нетерпение наше так велико, что мы в ожидании оной просим вас благосклонно принять рисунок, представляющий вид вазы с описанием настоящего изображения, которое подаст вам некоторую мысль о подлиннике. При сем приложен список офицеров, изъявляющих вам сию благодарность и сие начертание. В заключение всего остается нам желать, чтобы Ваше Превосходительство все оное приняли от нас благосклонно и не сочли что-либо лестью, а единственно изъявлением вам усердия, любви и благодарности".
Описание вазы: Ваза вышиной полтора фута, вылита из серебра, украшения из чистого золота, формы этрусской. На крышке золотой орел с императорской короной на главе, сидящий на круглом щите, в одной лапе держит турецкую луну, а другой опирается на щит, на котором вырезана следующая надпись: В память победы, одержанной Российскою эскадрою над Турецким флотом у острова Лемноса в Архипелаге 1807 года июня 19-го дня.
Четыре змеи в знаменование мудрости и вечности, извиваясь, составляют обе ручки вазы, и головами своими поддерживают широкий золотой пояс, на котором начертана эмалью следующая надпись: поднесена Его Превосходительству Г. Вице-Адмиралу и Кавалеру Дмитрию Николаевичу Сенявину Российскими Офицерами, на эскадре под его начальством находившимися, в изъявление своего к нему усердия, любви и благодарности 1809 года.
На средине вазы две золотые ветви: одна из дубовых, другая из лавровых листьев, во знаменование твердости и славы, с одной стороны обвивают золотое изображение Его Императорского Величества с надписью: АЛЕКСАНДР I, 1807 год, напоминающей победу при Лемносе под благоденственным правлением сего монарха одержанную. С другой стороны сии же ветви обвивают герб вице-адмирала Сенявина.
Нижняя конечность вазы украшена листьями и цветами Лотуса (растения, посвященного Нептуну и свойственного только водам архипелагским). На подносе три якоря, обвитые канатами, сходясь в одно средоточие, поддерживают и служат ей основанием.
Адмирал никак не ожидал такого явления; в продолжение речи смирение его боролось с сердечным наслаждением; по окончании же оной, когда поднесли ему изображение вазы, он едва прерывисто мог отвечать: "Почтенные мои товарищи, это уже слишком много - благородные ваши чувствования умиляют меня до глубины души - я не имею слов - не умею вам объяснить мою признательность... Но могу ли не принять столь неоцененного подарка - он будет сокровищем моим и единым заветным наследством детей моих". Едва Дмитрий Николаевич принял изображение вазы, клики "ура!" раздались на всей эскадре. Офицеры просили потом удостоить принять от них угощение. "Теперь я в вашем распоряжении", - отвечал адмирал. После сего все вышли. Между тем шканцы обратились в зал, красиво убранный флагами. Когда сели за стол, хор певчих, сопровождаемый оркестром музыки, пропел акростих, также на сей случай сочиненный.
Се! кто присутствием желанный,
Един всех веселит сердца?
Начальник славою венчанный,
Являет нам собой Отца.
Врагов России победитель,
И счастья нашего творец,
Надежда всех и покровитель,
Муж незабвенный для сердец.
5 июня адмирал в знак признательности давал офицерам бал и ужин. Праздник продолжался во всю ночь. Корабль "Твердый" представлял в сие время нечто необыкновенное. Освещенный фонарями, он казался огромным огненным столбом, возникающим из моря. Шканцы обращены были в великолепный зал, убранный зеленью, вазами цветов, картинами и разноцветными флагами; кают-компания и верхняя палуба до грот-мачты составляли две залы, с таким же вкусом убранные. Буфет был особенным образом устроен, бочки рому, лимонаду, портеру, шеры, портвейну и других вин висели на цепях. Бахус, увенчанный виноградными листьями, чрез кран наливая бокалы, потчевал гостей. В нижней палубе констапельная обращена была в театр. Таким образом, корабль превращен был в трехэтажный дом, в коем ничто не походило на корабль. Кроме англичанок украшали бал и россиянки, прибывшие из Лондона для отплытия в отечество вместе с экипажами. Угощение было истинное русское: удовольствие хозяина, ловкость, внимание его ко всем, разливали на общество непритворное веселье; все были счастливы, танцевали, резвились до свету. Хоры певчих, русские и цыганские пляски разнообразили занятие, и гости, особенно англичане, признавались, что они ничего подобного сему не видали.
12 июня команды, перебравшиеся на транспорты, по встретившейся в оных надобности для англичан снова перешли на корабли свои. Вскоре 20 кораблей, 15 фрегатов, 23 брига и 280 транспортов с войсками отплыли в Испанию. Наконец, 31 июля команды разместились на транспорт. Для главнокомандующего назначен был фрегат "Чампион". 5 августа оставили Портсмут. На другой день прошли Дувр, на короткое время заходили в Диль и Ярмут и 18-го, прибыв в Каттегат, за противным ветром стали на якорь между островами Ангольтом и Есселем. Проходя Бельтом, по причине тишины и мелей часто становились и снимались с якоря и пользовались малейшим ветром. 26 августа к конвою нашему, стоявшему на якоре у острова Ромсо, прибыл другой, состоявший из 250 английских и шведских судов. Английский контрадмирал, сопровождавший оный в Балтийское море, предложил нашему адмиралу из своей эскадры лучший для помещения фрегат "Тартар", на который тот же день Сенявин с штабом своим и перешел. 28-го встретился с другим конвоем из 200 судов, возвращавшимся из Балтики. 6 сентября к виду Шведской Померании, несколько судов, подняв прусские флаги, отделились от конвоя и пошли в разные стороны. Таким-то образом, несмотря на бдительность наполеоновской стражи, взаимные выгоды купцов или, лучше, народов, не могущих обойтись без торговли, всегда находили способы производить оную хотя тайным образом.
9 сентября на вечер конвой прибыл в Ригу, и команда вступила на берег. Сим кончилась сия достопамятная для российского флота кампания. В продолжение четырехлетних трудов не одним бурям океана противоборствуя, не одним опасностям военным подверженные, но паче стечениям политических обстоятельств неблагоприятствуемые, российские плаватели наконец возвратились в свои гавани. Сохранение столь значительного числа храбрых опытных матросов во всяком случае для России весьма важно. Сенявин исхитил, так сказать, вверенные ему морские силы из среды неприятелей тайных и явных и с честью и славой возвратил их государю и отечеству.