21
В конце февраля Долингер передал Ожогину приказание Юргенса сдать радиостанцию. Это друзей не устраивало. Без радиостанции связь с «большой землей» должна была прекратиться.
Они решили затянуть сдачу радиостанции под предлогом, что еще недостаточно освоили некоторые технические узлы. На самом же деле за это время надо было передать важные разведывательные данные. Никита Родионович обратился к Долингеру.
Тот пожал плечами. Он не имел права отменять приказание Юргенса.
— А если мы сами попросим господина Юргенса? — заметил Ожогин.
— Едва ли из этого что-нибудь получится, — ответил Долингер, — господин Юргенс не любит отменять своих приказаний.
— Но мы рискнем, — сказал Никита Родионович и подошел к телефону.
— Не советую, — помотал головой Долингер и положил руку на трубку.
Он, Долингер, через несколько дней должен покинуть город и захватить с собой радиостанцию. Оставлять ее здесь, не зная заранее, вернется ли он вновь сюда или нет, он не имел права.
— А как же мы? — спросил Никита Родионович.
— Что вас беспокоит? — поинтересовался Долингер.
— Как и с кем мы будем поддерживать связь?
— Непосредственно с господином Юргенсом. Сегодня вечером вы должны быть у него, а рацию прошу доставить мне завтра утром.
Ожогин и Грязнов попрощались с Долингером и ушли.
... День был необычно яркий, солнечный, предвещающий скорую весну.
Ожогин и Грязнов вышли на площадь. Здесь, как всегда, было людно и шумно. Около хлебного магазина толпились горожане. Двери еще были закрыты, несмотря на то, что время торговли давно наступило. Ни о каком порядке не могло быть и речи. Здесь властвовала толпа, огромная, негодующая.
Полицейские держались на почтительном расстоянии, явно побаиваясь голодных людей. Горожане, особенно женщины, стучали в двери и стены магазина, угрожая сорвать запоры.
Неожиданно послышался далекий рокот самолета.
Мгновенно на площади воцарилась тишина. Все замерли, устремив взоры на восток, а когда раздался чей-то крик: «Русские летят!.. Русские...», люди сломя голову бросились врассыпную.
Площадь опустела. Лишь один пожилой, широкий в кости и сутулый немец в обветшалом и коротком пальто спокойно стоял около магазина. Он сокрушенно покачал головой вслед убегающим и, увидев проходящих Ожогина и Грязнова, попросил закурить.
Друзья остановились. Никита Родионович, вынув пачку сигарет, протянул ее незнакомцу.
— Какое богатство... — сказал тот, вынимая осторожно сигарету. — А я вчера по табачному талону получил на три дня шесть штук...
Лицо немца внушало необъяснимую симпатию, и Ожогин предложил ему всю пачку.
— Что вы! — удивился тот. — Мне нечем расплачиваться за нее. Я не настолько богат.
— Берите... У нас еще есть, мы не торговцы.
— Я очень благодарен вам... Вы далеко идете? Разрешите мне вас проводить, — попросил незнакомец и, получив согласие, зашагал рядом с друзьями.
На площадь с улиц, переулков и подворотен вновь стекался народ. Вызвавший панику самолет оказался немецким.
По дороге разговорились. Попутчик очень смела высказывал недовольство гитлеровским режимом, и друзья, боясь подвоха, молча слушали его. Случай с Моллером лишний раз напоминал о том, что держать себя следует очень осторожно.
— Немцев не узнать, — говорил незнакомец. — Я никогда не думал, что среди нас так много трусов, паникеров... И не случись того, что произошло, так бы я и остался при своем мнении, что мы самые храбрые, самые лучшие вояки... А теперь, когда война пришла к нам, стыдно смотреть... Тысячи людей, — я имею в виду мужчин, которые могут быть солдатами, — все ночи напролет просиживают в подвалах, бункерах, бомбоубежищах... Боятся бомб! — Он покачал головой. — А как же русские? Я месяц тому назад вернулся с фронта, у меня девять ранений... Я видел города, от которых ничего не осталось, но в которых люди продолжали жить... Попутчик долго говорил о России, Польше, Чехословакии, где ему довелось побывать. Его удручали разрушения и бедствия, постигшие население во время войны.
— Наци, наци... Будь они прокляты — выругался старый солдат.
Ожогин и Грязнов настороженно переглянулись, что не укрылось от внимания попутчика.
— Что, боитесь, ребята? — Он криво усмехнулся. — А я перестал бояться и плевать на все хочу. Моя фамилия Густ. Иоахим Густ. Может быть, еще увидимся. Благодарю за сигареты. Мне сюда. — Он свернул налево, в узкую улочку, и, не оглядываясь, удалился.
— Интересный человек, — проговорил Грязнов. — Я вначале, грешным делом, подумал, уж не очередной ли соглядатай гестапо.
— Я тоже, — сказал Ожогин, — но тут, кажется, мы ошиблись.
— А таких, как он, сотни найдутся, пожалуй, тысячи. И вот так ходят они по одиночке, брюзжат, негодуют, — продолжал Андрей. — Сразу видно, что нет единой организующей и направляющей руки...
— Да... — неопределенно сказал Никита Родионович. — Иоахим Густ подходящий человек. С ним можно было бы побеседовать поподробнее. Очень занимательно. — Он смолк, прошел несколько шагов, а потом вздохнул. — Какая досада, что приходится сдавать рацию в такой интересный период...
Открывая друзьям парадную дверь, старик Вагнер предупредил их:
— У нас гость...
— Кто?
— Адольф Густ.
Никита Родионович посмотрел на Андрея и улыбнулся.
— Ты понимаешь, в чем дело? — спросил он.
— Понимаю, — ответил Андрей. — За какие-нибудь полчаса со вторым Густом встречаемся.
Вагнер хотел знать мнение друзей, склонны ли они знакомиться с Адольфом или нет.
Никита Родионович и Андрей единодушно решили познакомиться. Им хотелось видеть этого смелого участника подполья.
Адольф Густ сидел в кабинете Вагнера, спиной к дверям, у горящего камина и, заслоняя вытянутыми руками лицо от огня, что-то рассказывал Алиму и Абиху. Когда вошли друзья, он быстро обернулся и, не мигая, смотрел несколько секунд на них. Большие серые глаза тщательно изучали друзей.
— Знакомьтесь, — сказал старик Вагнер.
Когда Густ поднялся со стула и подал руку Андрею, тот подумал, что он чем-то напоминает ему Игната Нестеровича Тризну. И в течение всего разговора он наблюдал за гостем, стараясь отыскать знакомые черты, но безуспешно. Ни лицо, ни глаза, ни волосы, ни рост не имели ничего общего с Игнатом Нестеровичем. Лишь через несколько минут Андрей понял, что Тризну Адольф напоминает своим голосом, отрывистым, энергичным, подчас резким. «Да, да. Именно этим», — окончательно решил Андрей, вслушиваясь в то, что говорил Адольф Густ. А он, ни к кому не обращаясь, продолжал рассказ:
— Оба они, видимо, из Бремена, перепуганы насмерть, мечутся по вокзалу и все охают и вздыхают: «Когда же конец?». Я не вытерпел и рассмеялся: «Конца, говорю, захотели? Не торопитесь. Наберитесь терпения. Конец придет по земле, а не по воздуху. Это только начало... Мы еще узнаем, что такое война». В другое время меня за такие слова в гестапо оттащили бы, а сейчас нет. Один закрыл глаза и смолк, а другой начал молиться. Я искренне рад, что Мюнхен стал похож на Чернигов, Оснабрюк на Брянск, Гамбург на Минск, Нюрнберг на Орел, Кельн на Курск. Искренне рад. Это неизбежная и главное — необходимая расплата. — Адольф замолк, перевернул щипцами перегоревшие дрова и продолжал: — Когда меня определили в войска «СС» и отправили на восточный фронт, я еще не имел представления, кто такие эсэсовцы. И я узнал, кто такие эсэсовцы. Никто из вас не видел и не увидит столько крови, сколько видел я. На моих глазах совершались: чудовищные зверства, гнусные убийства, пытки, насилия, издевательства. Однажды в белорусском селе закопали живьем в землю жену партизана. Она отказалась вести зондеркоманду в лес. Я помню и сейчас ее фамилию: Вакуленко. Ей связали руки, ноги, а потом бросили в яму полуметровой глубины и засыпали землей. Земля шевелилась долго, с полчаса. Тогда я... да, тогда... впервые заплакал, а потом сбежал. Вот тут, — Густ прижал руку к груди, — у меня появилась какая-то боль, она не давала мне покоя. Я начал ненавидеть всех, кто носил форму «СС». Больше того, я почувствовал презрение к самому себе...
— У вас есть брат? — прервал Густа Никита Родионович.
Тот удивленно посмотрел на Ожогина.
— Есть.
— Он старше вас?
— Да.
— Звать его Иоахим?
— Да.
— Каков он по внешнему виду?
Адольф описал внешность брата. Сомнений не было, друзья только что беседовали с ним на улице.
— Значит, с вашим братом мы познакомились раньше, чем с вами, — сказал Андрей.
— Вполне возможно. С ним не трудно познакомиться.
— Почему? — поинтересовался Никита Родионович.
— Он очень неосторожен. Говорит все, что взбредет в голову.
— И вы его порицаете?
— А почему бы и нет? Надо от слов переходить к делу. Сколько можно болтать.
Густ смолк, достал щипцами из камина маленький уголек и прикурил. Его русые, немного вьющиеся волосы спадали завитками на большой влажный лоб. Густ убрал их рукой и отодвинулся от огня.
Покурив, Густ начал прощаться, но Вагнер не пустил его и оставил обедать.
Когда все уже сидели за столом, к дому подошла машина и сопровождавший ее штатский попросил выйти Ожогина. Выяснилось, что привезли продукты на трех человек из расчета на пять месяцев. Тут были мясные, рыбные, овощные консервы, концентраты, сахарин, сухари, мука, настоящая русская гречиха, смальц, кофе, три фляги спирта, сгущенное молоко, мыло, сигареты и даже кремни для зажигалок. Такого изобилия продуктов в доме никогда не было. В переноске и раскладке их приняли участие все присутствующие. Прерванный обед начался вновь. На столе появились графин с разведенным спиртом, несколько банок консервов.
Вместе со всеми Адольф Густ выпил большую рюмку спирта, и тотчас на его бледных, впалых щеках обозначился румянец. Почувствовав его, Адольф потер тыльной стороной ладони обе щеки.
— Давно я не пробовал настоящего спирта, — произнес он. — Уже и вкус забыл. У них, мерзавцев, все есть, — и жиры, и кофе натуральный, и консервы, и сигары, и сахар, и овощи. И в талонах они не нуждаются, а люди мучаются, еле ноги волочат. Ведь большинство сидит на четырехстах граммах суррогатного хлеба, из-за которого ежедневно ребра в очередях ломают, да на свекольной похлебке. Вместо кофе пьют какую-то бурду. От нее всю душу выворачивает. Вы бы посмотрели, как живет мой брат Иоахим, с которым вы познакомились. У него в доме более месяца нет ни масла, ни мяса, ни картофеля. Я не представляю, чем он, бедняга, питается. А ведь Иоахиму на фронте просверлили девять дырок. За что же, спрашивается? А сколько таких, как он! — Густ смолк. Держа в руке пустую рюмку, он вертел ее. В больших глазах его светились злые огоньки.
Грязнов поднес графин и вновь наполнил его рюмку.
— Давайте выпьем за то, чтобы этому кошмару скорее приходил конец, — предложил Абих, — и чтобы мы зажили по-человечески.
Все выпили.
— Оказывается, на фашистском питании и поправиться можно, — сказал Алим.
— Умеючи все можно, мой друг, — заметил Вагнер. — Надо возблагодарить господина бога, что он прислал нам таких квартирантов, как Никита Родионович и Андрей. Чтобы мы делали с тобой без них?
Алим почесал затылок.
— Трудно даже представить, как бы мы с вами выглядели.
— Скромничаете, Альфред Августович, скромничаете, — упрекнул Вагнера Ожогин. — Вы самый богатый человек в городе и вдруг задаетесь таким вопросом: что бы мы делали?
— Я-то богатый? — улыбнулся старик.
— Вы, вы... — подтвердил Ожогин.
Вагнер не понимал, что имеет в виду Никита Родионович.
— Мои богатства — дом, сад, обстановка — сейчас не в моде, и никому, кроме племянника, не нужны, — сказал старик.
— А разве на то, что оставил вам на хранение племянник, нельзя было прожить?
— Что вы, что вы, — замахал обеими руками Вагнер, — это не мне принадлежит...
Обед затянулся допоздна. Как только стемнело, Ожогин и Грязнов встали из-за стола и начали одеваться. Им предстояла прогулка к Юргенсу.
Впервые за все время друзья заметили в особняке Юргенса оживление. В одной из комнат кто-то играл на пианино, из спальни доносился шум голосов.
В зал вошли одновременно из передней Ожогин и Грязнов и из спальни — Юргенс с крупной, уже в летах рыжей немкой и молодым оберлейтенантом в форме летчика.
— Мои друзья, — представил Юргенс Ожогина и Грязнова, — моя супруга... мой сын...
— Прошу за стол, — объявила сразу же жена Юргенса и предложила следовать за ней в столовую.
Молодой Юргенс оказался неразговорчивым, угрюмым, но очень жадным до еды и напитков. Внешне он больше походил на мать и, несмотря на то, что ему было всего двадцать пять лет, имел совершенно лысую голову. Он почти не принимал участия в разговоре и только изредка, когда к нему обращались, отвечал короткими фразами или кивком головы.
Зато жена Юргенса отличалась разговорчивостью, однако, она никогда не кончала того, о чем начинала рассказывать.
Она, например, заговорила о трагической судьбе мужа ее родной сестры — Ашингера, но если бы друзья сами не слышали об этой истории, то так и не узнали бы, что же, в конце концов, произошло со злосчастным подполковником.
Госпожа Юргенс несколько раз в продолжении обеда спрашивала, обращаясь поочередно к Ожогину и Грязнову:
— Вы не слышали о моем папа? А вы? — удивлялась она. Но кто ее «папа» и почему друзья должны были знать его, так и не сказала.
Юргенс, видимо, дорожил мнением жены и всячески оберегал ее покой. Когда он заговорил с друзьями по-русски, жена его сделала умоляющее лицо и, закрыв уши пальцами, произнесла:
— Карл, ради бога... я не могу переносить этот язык...
Юргенс больше не пытался заговаривать по-русски.
К высказываниям же сына, редким и неумным, отец относился больше чем пренебрежительно. Молодой человек брался рассуждать о вещах, о которых он, очевидно, не имел ни малейшего представления, но выводы делал смелые и говорил авторитетным тоном.
— Берлина русским не видать, до этого дело не дойдет, — сказал молодой Юргенс, запихивая в рот паштет.
Отец бросил на него неодобрительный взгляд, как бы говорящий: «этакий болван, а берется рассуждать», и болезненно поморщился.
Такая же гримаса появилась на лице отца, когда оберлейтенант пытался обосновать позиции Чан Кай-ши и генерала де-Голля.
После сытного обеда друзья получили возможность прослушать несколько музыкальных пьес в исполнении госпожи Юргенс.
Она играла так долго и так энергично, что у Никиты Родионовича разболелась голова.
Выручил всех молодой Юргенс. Усевшись в угол дивана, он вскоре уснул и стал выводить носом громкие рулады.
— И всегда так, — пожаловалась жена Юргенса, — стоит мне начать играть, как он засыпает.
— Значит, музыка действует успокаивающе на его нервы, — заметил Юргенс и, подойдя к жене, поцеловал ее в лоб. — Отдыхай и ты, а мы поговорим о делах. — И он пригласил друзей в кабинет.
Первым долгом Юргенс поинтересовался, довольны ли Ожогин и Грязнов полученными продуктами и в чем они ощущают нужду.
Друзья никаких претензий не имели.
— Отлично, — констатировал Юргенс, — будем считать, что этот вопрос улажен, и обсудим остальные. Вы рацию сдали?
Ожогин ответил, что сдадут завтра. Юргенс подчеркнул, что это сделать надо обязательно. По его мнению, друзья достаточно закрепили полученные знания практической работой и перерыв на несколько месяцев не сыграет никакой роли.
— Шифру вас обучит тот, кто будет перебрасывать, — сказал Юргенс.
— А не вы? — поинтересовался Никита Родионович.
— Нет... — Юргенс нахмурил лоб. — Но может случиться так, что шифр вам вручат, когда вы будете у себя на родине.
По прибытии в свои края, они получат возможность отдохнуть как следует, до той поры, пока не явится уполномоченный и не назовет пароля... Кто он будет — неважно. Юргенс глубоко уверен, что они не подведут его и останутся верны общему делу. Если каждый из них троих покажет себя на работе — все устроится лучше, чем они предполагают, но обязанность Юргенса предупредить друзей: немцы не потерпят предательства. Обмануть их невозможно.
— По-моему, на эту тему, господин Юргенс, нет надобности распространяться, — прервал Никита Родионович шефа.
Юргенс улыбнулся.
— Я бы и сам хотел, чтобы было так, — сказал он.
В конце беседы Юргенс выдал друзьям деньги, также из расчета на пять месяцев, и предупредил, что теперь, по ходу событий, придется встречаться редко.
— Я вас ожидаю ровно через десять дней, в такое же примерно время, — объявил Юргенс при расставании.