31
Окраины города оделись в праздничный наряд. Цвели сады. Цвел и сад Вагнера. Он стал нарядным, густобелые яблони красовались своим весенним убором, весь день над цветами звенели в прозрачном воздухе пчелы, прилетели и начали хозяйничать скворцы.
Наконец, старик Вагнер вышел в свой сад — буйная весна сманила его. Вооружившись лопатой, он принялся очищать дорожки, рыхлить землю, но делал это без увлечения, с грустью. То и дело он останавливался и, опершись на лопату, задумывался. Его, уже старого человека, пугало предстоящее одиночество.
Они — его друзья — возвращаются на родину. Счастливые люди! Вот если бы он мог вернуться на родину, такую родину, где бы жил сын, где бы смеялись внуки, где бы каждую весну цвели для них эти белые яблони!
«Почему не русские пришли сюда? — сожалел Вагнер. — При них все было бы иначе.»
Состояние Вагнера было понятно друзьям, и они старались делать все зависящее от них, чтобы вселить чувство уверенности, укрепить дух старика.
В последние дни произошло несколько событий, Узнав о смерти брата Адольфа Густа — Иоахима, Вагнер решил отыскать его дочь, Анну. Он потратил полных два дня на поиски девушки, наводил справки у знакомых, связался с бывшими участниками подполья и, наконец, набрел на след. Придя под вечер домой, уставший от ходьбы и розысков, но возбужденный, и радостный, старик объявил:
— Ну, Гуго, теперь очередь за тобой. Для меня это слишком далеко... — Он протянул Абиху клочок бумаги, на котором был написан наиболее вероятный адрес Анны. — Докажи, что ты мужчина. Отправляйся с утра, чтобы застать ее дома, и, если ей тяжело, — а ты должен будешь это понять, — веди ее сюда... Ты должен это сделать для меня.
Гуго взял бумажку, поднес к своим близоруким глазам, внимательно всмотрелся в нее и сказал:
— Сделаю все, что будет от меня зависеть.
Абих нашел девушку в двух километрах от города, на разоренной американскими солдатами молочной ферме. Тут жил отец ее подруги, ветеринарный врач. Он был одинок, дочь и жена находились где-то под Лейпцигом. Тронутый горем девушки, он дал ей приют в своей маленькой квартире. Гуго стоило немало усилий убедить Анну, что он явился от друзей, что ей хотят сделать только лучше, что она должна согласиться отправиться с ним в город. Вначале он уговаривал девушку, применяя все доводы, которые внушил ему Вагнер. Но чем больше он говорил, тем яснее ощущал, что начинает говорить уже от себя. Ему и самому хотелось видеть Анну в их доме.
Так за три дня до отъезда друзей в доме появилась женщина.
Гуго стал неузнаваем. Он предупреждал каждое движение девушки, он помогал ей в роли хозяйки дома, старался делать все то, за что бралась она: убирал со стола, разжигал печь, стирал пыль с мебели, таскал воду, даже протирал оконные стекла.
Никита Родионович сказал Вагнеру:
— Посылая Гуго на поиски Анны, вы сказали, что он должен сделать это для вас...
— Понимаю, понимаю, — прервал его старик. — Я от всего сердца буду рад, если Анна станет настоящей подругой Гуго. А дело идет к этому...
Накануне отъезда пришел Генрих Фель. Друзья не могли покинуть город, не простившись с ним. За Генрихом специально ходил Алим.
Фель осунулся, похудел. Когда Ожогин завел речь о том, как ему живется, Генрих уклонился от ответа и заговорил на другую тему.
— И радостно и печально, что скоро вы будете в Советском Союзе, — сказал он. — Радостно, что вы увидите родные края, печально, что нас покидаете.
Никита Родионович заметил:
— Не унывайте. Придут и для вас другие дни.
— Сомнительно, — возразил Генрих. — Что-то и намеков на это не видно.
— Еще рано предрешать, — заметил Грязнов, — и трудно предсказать, как повернутся события.
Андрей сознавал, что говорит неубедительно.
Воцарилось неловкое молчание, которое почувствовали все. Первым заговорил Абих:
— А я так смотрю, что здесь нам торчать нечего.
— То есть как? — удивился Вагнер.
— Очень просто, Альфред, — ответил Гуго. — Согласись со мной, что один дом и сад счастья тебе не дадут. Для тебя, как и для всех нас, этого недостаточно...
Вагнер склонил голову и задумался. Гуго затронул больной вопрос. Конечно, дом и сад — это не все для человека и ими одними жить не будешь, но когда с местом связано все дорогое, близкое, значительное, такое место бросать больно, очень больно. Но Гуго, конечно, прав. И дом, и сад, и память о тяжелых и светлых днях, проведенных здесь, не смогут еще дать веры и силы для того, чтобы жить. Прав Гуго. Прав. В известных обстоятельствах не мил станет родной дом. Рад будешь каморке.
— Что же ты предлагаешь, друг мой? — с грустью спросил Вагнер.
Вместо Гуго ответил Фель:
— Я лично здесь не останусь и не найдется сил, которые в состоянии удержать меня. Я привык ездить, и я проберусь на восток. С русскими я найду общий язык, они поймут старого Генриха. Да, поймут...
Сказал это Фель медленно, с расстановкой, твердо, и все поняли, что он уже окончательно все решил.
К Генриху присоединился и Абих.
— Я придерживаюсь такого же мнения, — сказал он.
Альфред Августович покачал головой, а потом сказал:
— Скажу и я. Я бы не хотел большего, чем попасть в Россию, но решу окончательно, когда приедет Карл. Вернее, не я буду решать. Пусть решает он. Карл приедет и расскажет многое. Как он захочет, так и будет. Может, именно тут мы принесем больше пользы... Подожду сына. У него вся жизнь впереди, за ним останется и последнее слово.
Долго и много беседовали друзья в эту последнюю встречу.
Поздно ночью, когда Ожогин, Грязнов и Ризаматов занялись укладкой вещей, в мезонине появился Вагнер с чемоданом в руке.
— А про это забыли? — сказал, он, улыбнувшись.
Совершенно неожиданно встал вопрос о ценностях, оставленных на хранение Вагнеру его племянником. Завязался спор. Никита Родионович категорически отказался брать золото. Старик настаивал.
— Эти ценности принадлежат России, — сказал Вагнер. — Воры воспользовались ее бедствиями и выкрали их. Долг всякого честного человека — вернуть украденное...
В спор вмешался Грязнов:
— А что вы скажете племяннику, когда он возвратится?
Андрей и сам понял, что вопрос неудачный. Старик нахмурился.
— А вы думали, что я берегу это для него? — спросил в свою очередь он. — Или вы считаете, что лучше это передать господам американцам?..
— Господам грабителям, — заметил Абих.
— Будь они прокляты, эти янки! — отрезал Генрих.
Все трое настаивали на том, чтобы ценности были вывезены в Советский Союз. К ним присоединился Алим.
— Проголосуем, — рассмеялся он. — Зачем нарушать демократию. Можно тайным голосованием, можно открытым.
Ожогин и Грязнов сдались. Но Никита Родионович выставил одно непременное условие: часть ценностей они оставят, причем самую громоздкую — портсигары, ложки, рюмки, табакерки, футляры от часов.
— Это зачем же? — спросил удивленно Вагнер.
— Это для того, чтобы вы жили не нуждаясь, чтобы могли оказать помощь друзьям... Наконец, для того, чтобы в нужный час, если вам придется покинуть город, у вас были средства. Американцы золото любят, а эти вещи подозрений не вызовут...
— Да, но кто же дает вам право распоряжаться... — начал Вагнер.
— Советская власть, — твердо сказал Никита Родионович. — И перед нею ответ держать буду я...