30
Машина, как и обещал незнакомец, пришла рано утром. Ожогин, Грязнов и Алим уже ожидали ее и поспешно вышли на сигнал шофера. У дверей уже знакомого домика их встретили и провели в кабинет. Здесь стояли большой письменный стол, полумягкие стулья, этажерка с книгами, радиоприемник «Телефункен». В кабинете никого не было.
Друзья услышали, как в передней послышались голоса, потом шаги, и в кабинет вошел, в сопровождении уже знакомого толстяка, высокий, лет сорока пяти, в штатском костюме мужчина с совершенно гладкой, как колено, головой и чисто выбритым лицом. Окинув друзей внимательным взглядом, он поклонился и сказал что-то по-английски.
Теперь стало ясно, что толстяк является лишь подчиненным. Он пригласил гостей сесть, а сам продолжал стоять, не сводя глаз со своего начальника. Тот опустился в кресло за столом и, вынув из кармана пиджака длинный и узкий блокнот, начал его перелистывать. Несколько минут прошло в молчании. Затем он заговорил опять по-английски, и толстяк предупредил друзей, что разговор будет происходить через него, так как его патрон не знает русского языка.
Пользуясь этим, Никита Родионович спросил переводчика:
— Мы имеем честь беседовать с господином Голдвассером?
Сидящий за столом американец резко вскинул голову и удивленно посмотрел на Ожогина.
— Какой Голдвассер вас интересует? — спросил американец.
Никита Родионович объяснил, что тот Голдвассер, о котором они вчера впервые услышали в стенах этого дома.
Переводчик покраснел до самых ушей. Не трудно было догадаться, что он допустил оплошность, назвав фамилию, которая, очевидно, должна была остаться в тайне.
Патрон сказал ему что-то коротко, но очень грубо. Толстяк предпочел эти слова друзьям не переводить.
Но из этого еще нельзя было понять, с кем друзья имеют дело, и чтобы окончательно рассеять сомнения, Никита Родионович спросил:
— Простите за любопытство... Мы вправе знать, с кем имеем дело?
Сидящий за столом прямого ответа не дал, а в свою очередь спросил:
— Разве господин Юргенс вас не проинструктировал, что лицо, назвавшее пароли, находится в курсе всех дел?
— Проинструктировал, — ответил Ожогин, отлично понимая, что иначе ответить нельзя.
— Так что же? — спросил американец, и на лице его появилась едва заметная улыбка. — Никакого Голдвассера здесь нет и этот господин, — он кивнул в сторону переводчика, — что-то напутал. Если вы хотите знать мое имя, я вам могу его назвать, это не составляет тайны. Меня зовут Албертом...
По тону, каким это было сказано, друзья поняли, что американца с таким же успехом можно было назвать и Черчиллем, и Рокфеллером, и кем угодно.
— Кто из вас Ожогин? Грязнов? Ризаматов? — спросил далее Алберт. — Давайте приступим к делу... Вы уже обдумывали вопрос, чем оправдаете перед Советами свое пребывание за границей?
Пользуясь правами старшего, Ожогин доложил о разговоре, имевшем место у Юргенса, и о вариантах, выдвинутых в связи с этим.
— Все это не годится, — безапелляционно отрезал Алберт. — Слишком глупо: попали в плен, бежали... Ну, а дальше что — где были все это время, чем занимались? Не то, не то... Так не пойдет. Мы изобретем что-нибудь поумнее. Нам не интересно, да и вам тоже, чтобы вас заподозрили в чем-либо. Это к хорошему не приведет. Вас трое, начнете врать и обязательно запутаетесь. А вот если вы явитесь с документами югославских партизан? Как на это у вас посмотрят?
— В зависимости от того, откуда мы явимся, — ответил Ожогин. — Если отсюда, то можно не сомневаться, что посмотрят косо.
— А если из Югославии? — спросил Алберт.
— Тогда это, по-моему, не вызовет подозрений.
Американец самодовольно закивал головой и пространно изложил свои соображения о том, как он мыслит оправдать пребывание их за границей. Они попали к немцам в плен в разное время. Одного вывезли в Югославию с немецкими войсками в качестве грузчика на машине; второго заключили в лагерь где-нибудь в Австрии, на границе с Югославией, он бежал из лагеря и попал к партизанам; с третьим произошло тоже что-нибудь наподобие этого. До партизанского отряда они друг друга не знали совершенно и встретились лишь там. В таком случае каждый отвечает за самого себя.
— А если соответствующие органы поинтересуются нами?
— Именно?
— Обратятся к Югославии и попросят подтверждения наших слов, документов...
— Ах, вы вот о чем, — махнул рукой Алберт. — Это вас не должно волновать. Все будет организовано так, что возможность разоблачения и провала по нашей вине будет исключена. Поняли?
Друзья утвердительно закивали головами.
— Я думаю, что такой вариант самый приемлемый. Не возражаете?
Никто не возразил.
— К этому вопросу возвращаться больше не будем, — и Алберт, как можно было заключить по движению карандаша, вычеркнул его из числа других вопросов, занесенных в блокнот. — Пойдем дальше...
Алберт объявил, что по приезде в Москву друзья должны будут отыскать по адресу, им данному, надежного доверенного человека по фамилии Блюменкранц.
Когда они убедятся, что перед ними именно он, надо попросить его одолжить восьмой номер журнала «Война и рабочий класс» за этот год. Если он принесет журнал и порекомендует прочесть статью «Советско-югославский договор», можно говорить с ним откровенно.
— О чем? — поинтересовался впервые за всю беседу Грязнов.
О чем они сочтут нужным. Можно отвечать на все его вопросы. И ему можно задавать любые. Но главная цель визита заключается в том, чтобы разработать условия дальнейшей связи. Блюменкранц будет обеспечивать их средствами для жизни и устроит их на работу, если это потребуется. Адрес и фамилию его надо запомнить. Алберт черкнул еще раз в своем блокноте.
Он считал правильным, если по возвращении в Советский Союз друзья займутся в первую очередь устройством своих личных дел, выбором местожительства и работы. Он не ограничивал их никакими сроками. Не ставил также никаких условий в той части, где лучше определиться на жительство. Он предоставлял в этом вопросе полную инициативу им самим. Алберт считал, что лишь после того, как они окончательно осядут, можно будет говорить о практической разведывательной работе. Поэтому в данный момент он не видел необходимости ставить перед ними какие-то задачи. Время и международное положение подскажут, чем и когда придется заниматься. Следует помнить основное: война почти окончена и то, что было хорошо в военное время, будет не нужно и неуместно в мирное. Алберт достал большую застекленную коробку сигар, угостил всех и закурил сам. Следует помнить также, что война с советской Россией неизбежна. Ни американцы, ни англичане не допустят дальнейшего роста коммунистической агрессии. Насколько это реально, они убедятся в самое ближайшее время. Поэтому следует активно приобретать связи среди созвучных сил, среди лиц, недовольных коммунистическим режимом. Приобретать и учитывать. Дальнейшее покажет, как их использовать и как с ними поступить. Себя с антисоветской стороны ни в коем случае не проявлять. Это никому невыгодно. Пароли остаются прежними.
— Когда вы намерены нас отправить? — поинтересовался Ожогин. — Хотя бы ориентировочно.
— Я окажу точно — первого мая.
— Мы имеем право взять с собой личные вещи?
— Пожалуйста... возьмите каждый по чемодану, мало — берите по два.
— Вы с нами еще будете беседовать?
Алберт пожал плечами, как бы раздумывая.
— Не вижу в этом нужды. Если у вас есть какие-либо вопросы, давайте решим сейчас.
— Мы сами выедем?
— Нет.
Алберт пояснил, что первого мая рано утром, часов в шесть-семь, к ним приедет его человек, в военной форме, в звании лейтенанта, который будет сопровождать их, обеспечит отъезд, свяжет в Югославии с необходимыми людьми. Этим его функции ограничатся.
Из Югославии на родину друзья последуют самостоятельно, без провожатых. Но это определится окончательно уже на месте.
Беседа окончилась.
Дома друзей встретили Вагнер и Гуго. Они рассказали, что спустя час после их ухода Аллен и Никсон покинули город — их часть двинулась на северо-восток.