Гибель крейсера "Рюрикъ".
Въ славной исторіи русскаго флота едва ли былъ подвигъ, равный геройской гибели крейсера "Рюрикъ". Отставъ отъ товарищей, съ испорченнымъ рулемъ и подбитыми орудіями, "Рюрикъ" не сдавался и изъ послѣднихъ неиспорченныхъ еще орудій отвѣчалъ непріятелю. Командиръ, старшій офицеръ и болѣе трехъ четвертей офицерскаго состава убиты и ранены. Командованіе переходить къ лейтенанту, въ которомъ живетъ еще духъ Нахимовыхъ и Корниловыхъ, которому, какъ и всей командѣ и офицерамъ, андреевскій флагъ дороже жизни. Старшимъ офицеромъ у него мичманъ. Японцы уже ищутъ, когда надъ обезсиленнымъ крейсеромъ опустится русскій и взовьется японскій флагъ. Ни пушекъ, ни снарядовъ, ни минъ нѣтъ. Мощный таранъ -- безъ руля мертвое орудіе и вскорѣ не будетъ силы бороться съ непріятелемъ. Но есть еще одно средство въ рукахъ у героевъ. "Мертвые срама неимутъ", и лейтенантъ Ивановъ 13 и посылаетъ своего "старшаго офицера", мичмана, взорвать судно, но и тутъ судьба противъ героевъ: проводники затоплены и крейсеръ все еще держится на водѣ подъ выстрѣлами изумленнаго русской отвагой непріятеля. Тогда измученный борьбой и сильный лишь своимъ духомъ экипажъ открываетъ кингстоны. Выстрѣлы затихаютъ, раненыхъ спускаютъ на воду, живыя бросаются въ океанъ и держатся за обломки судна, шлюпки давно всѣ разбиты. "Рюрикъ" медленно опускается на дно океана, гдѣ онъ будетъ служитъ вѣчнымъ памятникомъ своимъ героямъ.
Свидѣтель этой гибели и подвиговъ русскихъ моряковъ, священникъ съ "Рюрика" іеромонахъ Алексѣй Оконешниковъ, вмѣстѣ съ оставшимися въ живыхъ попавшій въ плѣнъ къ японцамъ и затѣмъ, благодаря своему сану, отпущенный въ Россію, разсказываетъ слѣдующее.
"Вышли мы изъ Владивостока 31-го іюля въ 5 часовъ утра въ составѣ трехъ крейсеровъ: "Россія", "Громобой" и "Рюрикъ", и только въ морѣ узнали, что идемъ на соединеніе съ портъ-артурской эскадрой. Ночью шли кильватерной колонной, потушивъ огни, а днемъ строемъ фронта на разстояніи отъ 40 до 60 кабельтовъ; въ этотъ день не видѣли непріятеля и вообще никакихъ судовъ. 11-го августа часу въ половинѣ пятаго утра на горизонтѣ показались четыре корабля, идущихъ на встрѣчу нашей эскадрѣ; черезъ нѣсколько минутъ на "Рюрикѣ" узнали, что это японскія суда:"Идзума", "Ивате", "Азума" и "Токива" всѣ вмѣстѣ въ 9,750 тоннъ водоизмѣщенія со скоростью отъ 20 до 22 узловъ. Приближаясь, они начали строиться въ кильватерную колонну и загородили намъ нутъ; подойдя на разстояніе 15--20 кабельтовъ японское адмиральское судно дало первый выстрѣлъ. Я ушелъ въ свое мѣсто росписанія -- лазаретное отдѣленіе. Черезъ какихъ-нибудь полчаса у насъ уже была масса раненыхъ. Первымъ убить офицеръ К. Ф. Штакельбергъ, находившійся въ носовомъ отдѣленіи около пушекъ, вскорѣ же былъ раненъ лейтенантъ H. Н. Хлодовскій, спускавшійся съ передняго мостика въ кормовое отдѣленіе, гдѣ въ то время случился пожаръ. Спустя еще немного времени въ лазаретахъ уже не представлялось возможнымъ дѣлать перевязки: всѣ проходы было полны ранеными и два доктора не успѣвали подавать помощь. Я началъ было исповѣдывать раненыхъ, причащать ихъ не представлялось возможности, всюду было тѣсно и я боялся пролить Св. Дары. Скоро пришлось отложить и исповѣданіе. Я спустился въ лазаретъ, наполнилъ карманы подрясника бинтами и стадъ ходить по верхней и батарейной палубамъ и дѣлалъ перевязки. Матросы бились самоотверженно; получавшіе раны послѣ перевязки шли снова въ бой; проходя по верхней палубѣ, увидѣлъ матроса съ переломленной ногой, едва державшейся на кожѣ и жилахъ, я хотѣлъ было перевязать его, онъ воспротивился: "Идите, батюшка, дальше, тамъ много раненыхъ, а я обойдусь",-- съ этими словами онъ вынулъ свой матросскій ножъ и отрѣзалъ ногу. Въ то время поступокъ этотъ не показался такимъ страшнымъ, и я, почти не обративъ вниманія, пошелъ дальше. Снова проходя это мѣсто, я увидѣлъ того же матросика: подпершись какой-то палкой, онъ наводилъ пушку на непріятеля. Едва я поровнялся, онъ далъ выстрѣлъ, а самъ упалъ, какъ подкошенный. Услышавъ съ батареи, что раненъ командиръ Е. А. Трусовъ, я побѣжалъ къ нему и нашелъ его лежащимъ въ боевой рубкѣ и истекающимъ кровью. Съ счастью близко нашлась вода, я омылъ раны и перевязалъ ихъ. Въ это время крейсеромъ командовалъ лейтенантъ старшій минеръ Н. И. Зениловъ. Наверху на мостикѣ происходило что-то ужасное: всѣ сигнальщики, дальномѣрщики были перебиты, палуба полна трупами и отдѣльными оторванными частями человѣческихъ тѣлъ. Послѣднимъ запасомъ марли я сдѣлалъ еще нѣсколько перевязокъ и пошелъ было въ лазаретъ за марлей; спустился на батарейную палубу, тамъ ужасный пожаръ; за встрѣчу бѣжитъ съ забинтованной головой лейтенантъ Постельниковъ, вдвоемъ съ нимъ мы взялись тушить пожаръ; раненые, кто ползкомъ, кто на колѣняхъ, кто хромая, помогали и держали шланги. Пожаръ удалось потушить. Я побѣжалъ въ лазаретъ: докторъ, оказывается, уже распорядился унести раненыхъ въ каютъ-кампанію. Наставали тяжелыя минуты. Приблизительно около восьми часовъ мы лишились возможности управляться: всѣ проводы были порваны, при поворотѣ руль положили на правый бортъ и тутъ его заклинило. Румбовое и рулевое отдѣленія были затоплены, въ каютъ-кампаніи нѣсколько пробоинъ, большинство ихъ не успѣвали задѣлывать.
Воду сначала отливали, но затѣмъ дѣлать это не представлялось возможнымъ. Лейтенантъ Зениловъ былъ раненъ въ голову и въ командованіе крейсеромъ вступилъ лейтенантъ К. П. Ивановъ 13-й. Вдругъ съ мостика пришла вѣсть, что одинъ изъ непріятельскихъ крейсеровъ выбылъ изъ строя, умирающій лейтенантъ Хлодовскій крикнулъ "ура", его подхватила команда и стали еще сильнѣе работать. Все время особеннаго замѣшательства не замѣчалось, побуждать кого-либо не было нужды; всѣ держались хладнокровно, работали превосходно и стойко, криковъ и шуму не было, слышались только стоны умирающихъ и раненыхъ. Хлодовскій лежа все время пѣлъ: "Боже, Царя храни" и посылалъ меня ободрять команду. Трусова скоро не стало: снарядъ попалъ въ грибъ боевой рубки и его разнесло. Большинство орудій было подбито, но стрѣлять не переставали. Въ девятомъ часу "Громобой" и "Россія" пытались насъ спасти. Съ этою цѣлью они подходили къ намъ, но какую дѣлали эволюцію -- не могу сказать. Видя нашу безпомощность и желая спасти другія суда адмиралъ поднялъ сигналъ "крейсерамъ полный ходъ", и направился къ Владивостоку; въ погоню ему бросились три японскихъ крейсера.
На "Рюрикѣ" къ этому времени были убиты мичманы: Платоновъ и Плазовскій тяжело раненъ Ханыковъ, ранены: лейтенантъ Постельниковъ и Бергъ, мичманы Ширяевъ и Терентьевъ, штурманскій капитанъ Садовъ и старшій докторъ Содуха. Младшаго доктора Брауншвейга тяжело ранило на моихъ глазахъ осколками снаряда попавшаго въ лѣвый минный аппаратъ. Почти одновременно меня отбросило и я пробилъ головой парусинную переборку каютъ-компаніи и отъ ушиба потерялъ сознаніе. Сколько времени я былъ въ безпамятствѣ, не помню; придя въ себя, я легко всталъ и вышелъ на верхъ. Убитыхъ было уже такъ много, что по палубѣ приходилось пробираться съ трудомъ, строевыхъ оставалось мало. Лейтенантъ Ивановъ 13-й послалъ барона Шиллинга приготовить взорвать корабль. Я побѣжалъ въ кормовое отдѣленіе. Здѣсь два или три комендора стрѣляли изъ одного орудія; снаряды подавать было некому, я взялся помогать комендорамъ. Узнавъ, что взорвать судно нельзя, такъ какъ уничтожены всѣ провода, лейтенантъ Ивановъ отдалъ проказъ открыть кингстоны и распорядился выноситъ раненыхъ, привязывать ихъ къ койкамъ и бросать за бортъ. Видя это, я пошелъ исповѣдывать умирающихъ: они лежали на трехъ палубахъ по всѣмъ направленіямъ. Среди массы труповъ, среди оторванныхъ человѣческихъ рукъ и ногъ, среди крови и стоновъ я сталъ дѣлать общую исповѣдь. Она была потрясающа: кто крестился, кто протягивалъ руки, кто не въ состояніи двигаться, смотрѣлъ на меня широко раскрытыми полными слезъ глазами... Картина были ужасная... Крейсеръ погружался. Когда я вышелъ на верхнюю палубу, на водѣ было уже много плавающихъ. Лейтенантъ Ивановъ передалъ мнѣ спасательный кругъ и совѣтовалъ скорѣе оставить судно. Я сталъ раздѣвать тяжело раненыхъ Ханыкова и Зенилова. Умирающій докторъ просилъ не спасать его. "Все равно не буду человѣкомъ, сказалъ онъ, пусть я погибну за отечество". Раздѣвъ офицеровъ, я сталъ раздѣваться и самъ. Рядомъ со мной обвязывался койкой старшій механикъ Ивановъ 6-й. "Пойдемъ погибать вмѣстѣ", сказалъ я ему. "Нѣтъ, батюшка, я плавать не умѣю, пойду лучше погибать на своемъ посту", рѣшилъ онъ и отбросилъ койку. Я бросился въ воду, кругъ мой перехватилъ тонувшій матросъ, я началъ было опускаться, но вынырнулъ и увидалъ около себя плавающую койку, за которую и ухватился. Около меня шесть матросовъ, почти всѣ раненые, держались за доску; другіе стали сплывать ко мнѣ и узнавъ, что у меня сводитъ ноги, подали мнѣ попавшую здѣсь дощечку, которую я и подложилъ подъ спину, чтобы имѣть возможность двигать ногами. Судороги прошли. Я сталъ держаться противъ теченія. Японскія суда стояли довольно далеко. Скоро я увидѣлъ, что крейсеръ сталъ садиться; носъ его приподнялся такъ, что виденъ былъ киль; одно мгновеніе -- и не стало нашего красавца дѣдушки "Рюрика". Странное, щемящее чувство овладѣло мною, я плакалъ какъ дитя; но пересиливъ крикнулъ "ура", за мной послѣдовали другіе и море разъ десять огласилось этимъ крикомъ.
Въ это время показались три японскихъ крейсера 2 ранга и пять миноносокъ, къ нимъ присоединились суда, погнавшіяся было за "Россіей" и "Громобоемъ", всѣ они стали спускать шлюпки и подбирать раненыхъ.
Меня взяли сперва за миноноску, а потомъ повезли на "Азуму", гдѣ на палубѣ строили рядами плѣнныхъ матросовъ.
Тѣ не понимали, что съ ними хотятъ дѣлать. Сообразивъ, что насъ хотятъ пересчитать, я скомандовалъ: "стройся по четыре въ рядъ". Всѣхъ плѣнныхъ здѣсь оказалось 120 человѣкъ. Я кое-какъ по-англійски объяснилъ, кто я такой, хотѣлъ было указать на волосы, во, дотронувшись до головы, увидѣлъ, что они всѣ опалены. Скоро насъ повели въ жилую палубу, мнѣ дали офицерскую каюту и предложили ванну; пришелъ докторъ, осмотрѣвъ голову и рану въ ногу, сдѣлалъ перевязку и посовѣтовалъ остричь совсѣмъ волосы; на крейсерѣ оказался превосходный цирюльникъ, жившій во Владивостокѣ. Затѣмъ мнѣ принесли матросское платье и пригласили въ командиру "Азумы" капитану Фюдзи, который имѣетъ почему-то нашъ орденъ Анны 2-й степени. При входѣ въ каюту, я поклонился капитану, но онъ съ самымъ серьезнымъ видомъ указалъ на висѣвшій тутъ же портретъ микадо; пришлось поклониться и микадо. Послѣ этой церемоніи капитанъ пригласилъ меня къ столу, уставленному виномъ, фруктами, сигарами, папиросами и кофе. "Куда вы шли?" спросилъ по-англійски капитанъ. Я отвѣтилъ, что не знаю. Капитанъ не настаивалъ, продолжалъ задавать другіе вопросы и разсказалъ о боѣ подъ Портъ-Артуромъ. При прощаніи онъ предложилъ мнѣ офицерскій костюмъ и неизмѣнную у японцевъ пачечку бумаги, которая, какъ увидите потомъ, пригодилась для болѣе важнаго случая. Послѣ этого я присутствовалъ на операціи, сдѣланной двумъ русскимъ морякамъ, а затѣмъ и на похоронахъ нашихъ матросовъ. Послѣднія происходили на верхней палубѣ, здѣсь собрались японскіе матросы и наши, уже одѣтые въ чистое японское платье; командиръ крейсера былъ въ мундирѣ; я совершилъ краткую литію, японцы дали три залпа и тѣло матроса, скончавшагося передъ самой операціей, опустили въ море. Послѣ похоронъ я обратился со словомъ утѣшенія къ матросамъ и напомнилъ, что имъ, какъ нижнимъ чинамъ, не слѣдуетъ отвѣчать на распросы японцевъ. Проходя -- мимо командира крейсера, русскіе моряки отдали ему честь. Я поблагодариль его за почести, оказанныя умершему. "Мы храбрыхъ уважаемъ",-- отвѣтилъ командиръ.
Все это происходило на пути въ Сасебо. Не доходя до Симоносекъ, миноноски и минные крейсера получили какое-то приказаніе, а мы часовъ въ 8 вечера стали на якорь въ проходѣ въ Сасебо. Часовъ въ девять выхожу въ коридоръ и къ своему изумленію встрѣчаю здѣсь капитана Садова и двухъ нашихъ чиновниковъ -- комисара и шкипера старика Анисимова, державшаго на своей груди икону Спасителя, которою я благословлялъ на "Рюрикѣ" умирающихъ; Анисимовъ подобралъ ее на водѣ. Встрѣченныя мною лица, какъ оказывается, путешествовали съ одного крейсера на другой и попали наконецъ на "Азуму". Къ утру подошли въ Сасебо и часовъ въ девять стали собираться на шлюпку; тутъ же везли плѣнныхъ и съ другихъ крейсеровъ. Среди нихъ я увидѣлъ барона Шиллинга, онъ выдѣлялся среди другихъ, одѣтый только въ нижнее бѣлье: въ виду его большого роста у японцевъ не нашлось для него подходящаго платья. Насъ высадили на берегъ, зрителей и любопытныхъ было мало; офицеровъ, среди которыхъ кромѣ раньше названныхъ я увидѣлъ лейтенанта Иванова 13-го, мичмана Терентьева, прапорщика Арошидзе и инженеръ-механика Гейне, повели въ морскія казармы. Довольно чистое помѣщеніе ихъ было уставлено кроватями съ пологами, но безъ подушекъ. На слѣдующее утро лейтенанту Иванову велѣли составить списокъ военно-плѣнныхъ -- ихъ оказалось 604 человѣка, включая раненыхъ (убитыхъ на "Рюрикѣ" было 192 человѣка, раненыхъ 230, изъ нихъ тяжело 33; изъ числа 374 здоровыхъ, строевыхъ на крейсерѣ въ концу боя оставалось всего около 100 человѣкъ). На четвертыя сутки нашихъ офицеровъ по одиночкѣ вызывали къ начальнику штаба въ Сасебо и дѣлали распросы. Жизнь въ Сасебо была для насъ тягостною: кромѣ неотлучно находившагося при насъ японскаго офицера, къ дверямъ казармы поставлены были часовые, абсолютно не спускавшіе съ насъ глазъ; на дворѣ выхода также были поставлены часовые. Они слѣдили буквально за каждымъ нашимъ шагомъ. Ежедневно по утрамъ насъ посѣщалъ докторъ. Бумаги и карандашей, а тѣмъ болѣе газетъ намъ не давали, въ пищѣ старались приспособиться въ русскому столу и кормили вообще сносно. На пятый день очередь дошла до меня: въ штабѣ на распросы адмирала о военномъ положеніи Владивостока, о нашихъ походахъ и судахъ, я, пользуясь своимъ духовнымъ саномъ, не отвѣчалъ; адмиралъ извинялся, что за неимѣніемъ другого помѣщенія держитъ меня вмѣстѣ съ плѣнными (онъ конечно и не подозрѣвалъ, что это было для меня единственнымъ утѣшеніемъ). При прощаніи я обратился къ нему съ просьбой, нельзя ли хоронить умирающихъ нашихъ въ Нагасаки, гдѣ имѣется русская церковь и гдѣ о могилахъ ихъ будутъ знать соотечественники. "Объ этомъ я именно и хотѣлъ съ вами посовѣтоваться,-- отвѣчалъ адмиралъ.-- Сасебо закрытый порть, хоронить здѣсь неудобно". По возвращеніи къ своимъ, я сообщилъ, что меня скоро повидимому отдѣлятъ или совсѣмъ вышлютъ изъ Сасебо и высказалъ, что не вернусь въ Россію. Ивановъ собралъ совѣтъ, на которомъ рѣшили, что мнѣ надо ѣхать и свезти какимъ бы то ни было путемъ донесеніе. И вотъ ночью лейтенантъ Ивановъ сталъ писать краткое донесеніе: у кого-то оказался карандашъ, а я вспомнилъ о пачечкѣ бумаги, подаренной мнѣ еще капитаномъ "Азумы". Составляли донесеніе лежа въ постели, я лежалъ справа отъ Иванова, Шиллингъ слѣва и были караульными, при появленіи часового старались всѣми путями замаскировать свое занятіе; въ четыремъ часамъ утра сообщеніе было готово, я положилъ его въ вату, а ею прикрылъ рану на ногѣ и забинтовалъ марлей. Утромъ докторъ пришелъ дѣлать перевязку, помогалъ ему нашъ фельдшеръ, разбинтовали ногу, я какъ бы нечаянно сбросилъ рядомъ съ собой завѣтную вату; рану промыли, я попросилъ ваты -- "да вѣдь эта совсѣмъ чистая", сказалъ фельдшеръ, подавая прежнюю. Донесеніе осталось незамѣченнымъ, не нашли его и послѣ, когда объявили мнѣ свободу и тщательно обыскивали, а также и на пароходъ изъ Сасебо въ Нагасаки. Грустно было разстаться со своими, тѣмъ болѣе, что при прощаніи запретили даже разговаривать. Подъ конвоемъ меня отвели на пристань и посадило на маленькій пароходикъ и только въ пути я узналъ, что онъ идетъ въ Нагасаки. Этого грустнаго путешествія мнѣ не забыть во всю свою жизнь: среди чужихъ людей, не говорящихъ даже по англійски, рядомъ съ четырьмя гробами русскихъ матросовъ, я, священникъ, сидѣлъ въ японскомъ костюмѣ и кепкѣ. Угнетающее, тяжелое чувство, слезы лились сами. Въ Нагасаки меня направили къ французскому консулу, который встрѣтилъ меня очень любезно и увѣдомилъ, что на слѣдующій день предстоять похороны русскихъ матросовъ.
Отпѣваніе происходило въ японскомъ храмѣ Шинто, куда васъ перевезли на катерѣ черезъ рейдъ. Въ присутствіи французскаго консула, губернатора Нагасаки, полиціймейстера и роты съ военнаго японскаго корабля три ихъ священника по обряду Шинто стали отпѣвать нашихъ матросовъ, говорили рѣчи, содержаніе которыхъ я узналъ черезъ переводчиковъ. И только на могилѣ я отпѣлъ своихъ солдатъ, надѣвъ епитрахиль и ризу, добытыя въ русской часовнѣ, поверхъ японскаго костюма. Послѣ панихиды сказалъ также рѣчь по-русски, ее перевели японцамъ, они видимо остались довольны. Въ Нагасаки я пробылъ девять дней въ ожиданіи парохода и все съ бумагой на ногѣ. И все это время тайная полиція не оставляла меня ни на минуту. При отъѣздѣ въ Шанхай мнѣ дали 35 рублей на билетъ. Въ Шанхаѣ, къ моему несчастью, всѣ меня принимали за японца: я происхожу изъ сѣверныхъ инородцевъ-якутовъ и типъ мой могъ ввести въ заблужденіе. Встрѣча съ адмираломъ Рейценштейномъ, попавшимъ сюда на "Аскольдѣ", прекратила мои мытарства. Ему я передалъ свое донесеніе, а въ мѣстныхъ англійскихъ газетахъ съ моихъ словъ написала правду о "Рюрикѣ". 19 сентября я выѣхалъ изъ Шанхая, а 7 октября былъ уже въ Петербургѣ".
