ГЛАВА CIII.
На другой день, поутру, Франкъ Гэзельденъ сидѣлъ за холостымъ завтракомъ. Было уже далеко за полдень. Молодой человѣкъ, для исполненія служебныхъ обязанностей, вставалъ рано, это правда, но усвоилъ странную привычку завтракать очень поздно. Впрочемъ, для лондонскихъ жителей въ его положеніи аппетитъ никогда не является рано,-- и не удивительно -- никто изъ нихъ не ложился въ постель ранѣе разсвѣта.
Въ квартирѣ Франка не было ни излишней роскоши, ни изысканности, хотя она и находилась въ самой дорогой улицѣ, и хотя онъ платилъ за нее чудовищно высокую цѣну. Все же, для опытнаго взора, очевидно было, что въ ней проживалъ человѣкъ, свободно располагавшій своими деньгами, хотя и не выставлялъ этого на видъ. Стѣны покрыты были иллюминованными эстампами конскихъ скачекъ, между которыми тамъ и сямъ красовались портреты танцовщицъ; все это улыбалось и прыгало. Полу-круглая ниша, обитая краснымъ сукномъ, назначена была для куренья, что можно было заключить по различнымъ стойкамъ, наполненнымъ турецкими трубками съ черешневыми и жасминными чубуками и янтарными мунштуками; между тѣмъ какъ огромный кальянъ стоялъ, обвитый своей гибкой трубкой, на полу. Надъ каминомъ развѣшена была коллекція мавританскаго оружія; Какое употребленіе могъ сдѣлать офицеръ королевской гвардіи изъ ятагана, кинжала и пистолетовъ съ богатой насѣчкой, не выносившихъ пули по прямому направленію далѣе трехъ шаговъ,-- это выходитъ изъ предѣловъ моихъ соображеній и догадокъ; да едва ли и Франкъ въ состояніи былъ дать удовлетворительное по этому предмету объясненіе. Я имѣю сильныя подозрѣнія, что этотъ драгоцѣнный арсеналъ поступилъ къ Франку въ уплату векселя, подлежащаго дисконту. Во всякомъ случаѣ, это было что нибудь въ родѣ усовершенствованной операціи съ медвѣдемъ, котораго Франкъ продалъ своему парикмахеру. Книгъ нигдѣ не было видно, за исключеніемъ только придворнаго календаря, календаря конскихъ ристалищь, списка военныхъ, псовой охоты и миніатюрной книжечки, лежавшей на каминной полкѣ, подлѣ сигарнаго ящика. Эта книжечка стоила Франку дороже всѣхъ прочихъ книгъ вмѣстѣ: это была его собственная книжка,-- его книжка par excellence,-- книжка его собственнаго произведенія,-- короче сказать: книжка для записыванія пари.
Въ центрѣ стола красовались пуховая шляпа Франка, атласная коробочка съ лайковыми перчатками всѣхъ возможныхъ нѣжныхъ цвѣтовъ, отъ лиловыхъ и до бѣлыхъ, подносъ, покрытый визитными карточками и треугольными записочками, бинокль и абониментъ на итальянскую оперу, въ видѣ билета изъ слоновой кости.
Одинъ уголъ комнаты посвященъ былъ собранію палокъ, тросточекъ и хлыстиковъ, впереди которыхъ, какъ будто на-стражѣ, стояли сапоги,свѣтлые какъ у барона Леви. Франкъ былъ въ халатѣ, сшитомъ въ восточномъ вкусѣ, изъ настоящаго индѣйскаго кашемира и, вѣроятно, поставленнаго на счетъ весьма не дешево. Ничто, по видимому, не могло быть чище, опрятнѣе и вмѣстѣ съ тѣмъ проще его чайнаго прибора. Серебряный чайникъ, сливочникъ и полоскательная чашка,-- все это помѣщалось въ его походной туалетной шкатулкѣ. Франкъ казался прекраснымъ, немного утомленнымъ и чрезвычайно въ непріятномъ расположеніи духа. Онъ нѣсколько разъ принимался за газету Morning Post, и каждый разъ попытка прочитать изъ нея нѣсколько строчекъ оказывалась безуспѣшною.
Бѣдный Франкъ Гэзельденъ! вѣрный типъ множества жалкихъ молодыхъ людей, кончившихъ давнымъ-давно свое блестящее поприще,-- тѣмъ болѣе жалкихъ, что въ быстромъ стремленіи своемъ на дорогѣ къ гибели они не оставили по себѣ никакого воспоминанія! Къ раззорившемуся человѣку, какъ, напримѣръ, Одлею Эджертону, мы чувствуемъ нѣкоторое уваженіе. Онъ раззорился на славу! Съ руинъ своего богатства онъ можетъ смотрѣть внизъ и видѣть великолѣпные монументы, возведенные изъ матеріаловъ разгромленнаго зданія. Въ каждомъ учрежденіи, которое свидѣтельствуетъ о человѣколюбіи, въ Англіи непремѣнно встрѣчаются памятники щедротъ публичнаго человѣка. Въ тѣхъ примѣрахъ благотворительности, гдѣ участвуетъ соревнованіе, въ тѣхъ наградахъ за заслуги, которыя можетъ выдать одно только великодушіе частныхъ людей, рука Эджертона всегда открывалась вполнѣ и охотно. Многіе возвышающіеся члены Парламента, въ тѣ дни, когда талантамъ открывалась дорога чрезъ посредничество богатства и высокаго званія, были обязаны своими мѣстами единственно Одлею Эджертону; многіе литературные труженики съ сожалѣніемъ вспоминали тѣ дни, когда великодушіе такого покровителя, какъ Эджертонъ, освобождало ихъ отъ тюремнаго заточенія. Городъ, котораго онъ былъ представителемъ въ Парламентѣ, великолѣпно украшался на его счетъ; по всему округу, гдѣ находились его заложенныя имѣнія, и которыя онъ очень, очень рѣдко посѣщалъ, текло его золото; все, что могло въ этомъ округѣ одушевить народное стремленіе къ полезному или увеличить его благосостояніе, имѣло полное право на щедрость Эджертона. Даже въ его въ пышной, безпечной домашней жизни, съ ея огромной челядью и отличнымъ гостепріимствомъ, было что-то особенное, вполнѣ достойное представителя временно-почетной части англійскаго истиннаго дворянства,-- представителя англійскихъ джентльменовъ безъ титула. Знаменитый членъ Парламента, по крайней мѣрѣ, "могъ показать что нибудь за деньги", которыми онъ пренебрегалъ и вслѣдствіе того лишился ихъ. Но оставалось ли отъ Франка Гэзельдена что могло бы сказать хоть одно доброе слово о его прошедшемъ? Нѣсколько картинокъ, украшавшихъ квартиру холостяка, коллекція тросточекъ и черешневыхъ чубуковъ, полдюжины любовныхъ записочекъ отъ какой нибудь актрисы, написанныхъ по французски самымъ безграмотнымъ образомъ, нѣсколько длинноногихъ лошадей, годныхъ только для того, чтобъ проиграть на скачкахъ какое угодно пари, и наконецъ памятная книжка для этихъ пари! и вотъ -- sic transit gloria mundi -- налетаетъ ястребъ отъ какого нибудь Леви,-- налетаетъ на крыльяхъ векселя, облеченнаго въ законную форму,-- и отъ нашего голубка не остается даже и перышка!
Впрочемъ, Франкъ имѣлъ прекрасныя и неотъемлемыя достоянія: благородное сердце и строгихъ правилъ честь. Несмотря на его безпечность и различнаго рода дурачества, въ головѣ его скрывались природный умъ и здравый разсудокъ. Чтобъ избѣгнуть предстоявшей гибели, ему стоило только сдѣлать то, чего онъ прежде никогда не дѣлалъ, и именно: остановиться и подумать. Но, конечно, эта операція покажется необыкновенно трудною для людей, которые сдѣлали привычку поступать во всемъ очертя голову, нисколько не думая.
-- Это наконецъ несносно, сказалъ Франкъ, моментально вставая со стула.-- Я на минуту не могу забыть эту женщину. Мнѣ непремѣнно нужно ѣхать къ отцу. Но что, если онъ разсердится на это и не дастъ своего согласія? что я тогда стану дѣлать? А я боюсь, онъ не согласится. Я желалъ бы имѣть настолько присутствія духа, чтобъ поступить по совѣту Рандаля. По видимому, онъ хочетъ, чтобъ я женился немедленно и въ прекрасномъ окончаніи этого дѣла положился на защиту матери. Но когда я спрашиваю его, совѣтуетъ онъ мнѣ рѣшиться на это или нѣтъ, онъ рѣшительно устраняетъ себя. И я полагаю, въ этомъ отношеніи онъ правъ. Я очень хорошо понимаю, что онъ не хочетъ -- добрый другъ!-- предложить мнѣ совѣтъ, который крайне огорчитъ моего отца. Но все же....
При этомъ Франкъ прервалъ свой монологъ и въ первый разъ сдѣлалъ отчаянное усиліе -- подумать!
О, благосклонный читатель! я не смѣю сомнѣваться, что вы принадлежите къ тому разряду людей, которые знакомы съ дѣйствіемъ нашего ума, именуемымъ мыслію; и, быть можетъ, вы улыбнулись съ пренебреженіемъ или недовѣрчивостью надъ моимъ замѣчаніемъ о затрудненіи подумать,-- затрудненіи, въ которомъ находился Франкъ Гэзельденъ. Но скажите откровенно, увѣрены ли вы сами, что когда собирались подумать, то вамъ всегда удавалось это? Не бывали ли вы часто обмануты блѣднымъ, призрачнымъ видѣніемъ мысли, которое носитъ названіе задумчивости? Честный старикъ Монтань признавался, что онъ вовсе не понималъ процесса сѣсть и подумать,-- процесса, о которомъ многіе такъ легко отзываются. Онъ не иначе могъ думать, какъ съ перомъ въ рукѣ, листомъ чистой передъ нимъ бумаги, и этой, такъ сказать усиленной мѣрой, онъ ловилъ и связывалъ звенья размышленія. Часто это случалось и со мной, когда я обращался къ мысли и рѣшительнымъ тономъ говорилъ ей: "пробудись! передъ тобой серьёзное дѣло, углубись въ него, подумай о немъ ", и эта мысль вела себя въ подобныхъ случаяхъ самымъ возмутительнымъ образомъ. Вмѣсто сосредоточенія своихъ лучей въ одну струю свѣта, она разрывалась на радужные цвѣта, освѣщала ими предметы, не имѣющіе никакой связи съ предметомъ, требующимъ освѣщенія, и наконецъ исчезала въ седьмомъ небѣ,-- такъ что, просидѣвъ добрый часъ времени, съ нахмуренными бровями, какъ будто мнѣ предстояло отъискать квадратуру круга, я вдругъ дѣлалъ открытіе, что это же самое я могъ бы сдѣлать въ спокойномъ снѣ; и дѣйствительно, въ теченіе этого часа, вмѣсто размышленія, мнѣ снились сны, и самые пустые, нелѣпые сны! Такъ точно, когда Франкъ прервалъ свой монологъ и, прислонясь къ камину, вспомнилъ, что ему предстоитъ весьма важный кризисъ въ жизни, о, которомъ не мѣшало бы "подумать", только тогда представился ему рядъ послѣдовательныхъ, но неясныхъ картинъ. Ему представлялся Рандаль Лесли, съ недовольнымъ лицомъ, изъ котораго Франкъ ничего не могъ извлечь; сквайръ, съ лицомъ грознымъ какъ громовая туча; мать Франка защищаетъ его передъ отцомъ и за свои труды получаетъ слишкомъ непріятный выговоръ, послѣ этого являются блуждающіе огоньки и рѣшаются называть себя "мыслію"; они начинаютъ играть вокругъ блѣднаго очаровательнаго лица Беатриче ди-Негра, въ ея гостиной, въ улицѣ Курзонъ. Мало того: Франкъ слышитъ ихъ голоса изъ невѣдомаго міра, которыми они повторяютъ увѣреніе Рандаля, высказанное наканунѣ, что "касательно ея любви къ тебѣ, Франкъ, нѣтъ никакого сомнѣнія; только она начинаетъ думать, что ты шутишь съ ней." Вслѣдъ за тѣмъ является восторженное видѣніе молодого человѣка на колѣняхъ,-- явленіе прекраснаго, блѣднаго личика, покрытаго румянцемъ стыдливости, священника передъ алтаремъ и кареты въ четверню у церковныхъ дверей; потомъ представляется картина медоваго мѣсяца, для котораго медъ былъ собранъ отъ всѣхъ пчелъ Гимета. И среди этой фантасмагоріи, которую Франкъ, въ простотѣ души своей, именовалъ "размышленіемъ", въ уличную дверь раздался громкій стукъ молодого джентльмена.
-- Боже мой! воскликнулъ Франкъ, приказавъ лакею сказать, что его нѣтъ дома:-- Боже мой! не дадутъ минуты подумать о серьёзныхъ дѣлахъ.
Но поздно было отдано приказаніе лакею. Лордъ Спендквиккъ въ нѣсколько секундъ влетѣлъ въ пріемную и оттуда прямо въ комнату Франка. Друзья освѣдомились о здоровьѣ другъ друга и взаимно пожали руки.
-- У меня есть къ тебѣ записка, Гэзельденъ.
-- Отъ кого?
-- Отъ Леви. Я сейчасъ отъ него: никогда не видѣлъ его въ такихъ хлопотахъ и безпокойствѣ. Онъ поѣхалъ въ Сити,-- вѣроятно, къ господину Игреку. На скорую руку написалъ онъ эту записку; хотѣлъ было отправить ее съ лакеемъ, но я вызвался доставить ее по адресу.
-- Надѣюсь, что онъ не требуетъ долга, сказалъ Франкъ, боязливо взглянувъ на записку.-- По секрету! это скверно.
-- И въ самомъ дѣлѣ, чертовски скверно.
Франкъ вскрываетъ записку и читаетъ вполголоса:
"Любезный Гэзельденъ....
-- Превосходный знакъ! вскричалъ Спендквиккъ, прерывая Франка.-- Леви всегда называетъ меня "любезнымъ Спендквиккомъ", когда присылаетъ деньги въ долгъ, а величаетъ "милордомъ", когда требуетъ уплаты. Чудный знакъ!
Франкъ продолжаетъ читать, но про себя и съ замѣтной перемѣной въ лицѣ:
"Любезный Гэзельденъ, мнѣ очень непріятно сообщить вамъ, что, вслѣдствіе неожиданнаго раззоренія торговаго дома въ Парижѣ, съ которымъ имѣю огромныя дѣла, я нахожусь въ крайности немедленно имѣть наличныя деньги, сколько будетъ возможно получить ихъ. Я не хочу ставить васъ въ затруднительное положеніе, но постарайтесь по возможности очистить ваши векселя, которые находятся у меня, и которымъ, какъ вамъ извѣстно, недавно минулъ срокъ. Я дѣлалъ уже предложеніе устроить ваши дѣла, но это предложеніе, какъ кажется, вамъ не понравилось; къ тому же и Лесли говорилъ мнѣ, что вы имѣете сильное нерасположеніе обезпечить свой долгъ имѣніемъ, получить которое вы имѣете въ виду. Итакъ, мой добрый другъ, объ этомъ болѣе ни слова. По приглашенію, я спѣшу оказать помощь моему очаровательному кліенту, который находится въ пренепріятномъ положеніи: это -- сестра иностраннаго графа, богатаго какъ Крезъ. Въ ея домѣ производится теперь слѣдствіе по долговому иску. Я отправляюсь къ негоціанту, который предъявилъ этотъ искъ, но не имѣю ни малѣйшей надежды смягчить его и боюсь, что въ теченіе дня явятся другіе кредиторы. Вотъ еще причина моей нужды въ деньгахъ: о, если бы вы помогли мнѣ, mon cher! Слѣдствіе въ домѣ одной изъ самыхъ блестящихъ женщинъ въ Лондонѣ -- слѣдствіе въ улицѣ Курзонъ! Если мнѣ не удастся остановить его, молва о немъ вихремъ пронесется по всему городу. Прощайте. Я спѣшу.
"Вашъ Леви."
"P. S. Ради Бога не сердитесь на мое посланіе. Я бы не побезпокоилъ васъ, еслибъ Спендквиккъ и Барровель хоть сколько нибудь прислали мнѣ въ уплату своихъ долговъ. Быть можетъ, вы убѣдите ихъ сдѣлать это."
Пораженный безмолвіемъ и блѣдностью Франка, лордъ Спендквиккъ съ участіемъ друга положилъ руку на плечо молодого гвардейца и заглянулъ на записку съ той непринужденностью, которую джентльмены въ затруднительномъ положеніи допускаютъ другъ другу въ секретной перепискѣ. Его взоръ остановился на припискѣ.
-- Чортъ возьми, это скверно! вскричалъ Спендквиккъ.-- Поручить тебѣ упрашивать меня объ уплатѣ долга! Какое ужасное предательство! Не безпокойся, любезный Франкъ, я никогда не повѣрю, чтобы ты рѣшился сдѣлать что нибудь неблаговидное; скорѣе я могу себя подозрѣвать въ.... въ уплатѣ ему....
-- Улица Курзонъ! графъ! произнесъ Франкъ, какъ будто пробудившись отъ сна: -- это должно быть такъ.
Надѣть сапоги, замѣнить халатъ фракомъ, надѣть шляпу, перчатки и взять трость, оставить безъ всякихъ церемоній Спендквикка, стремглавъ сбѣжать съ лѣстницы, выскочить на улицу и сѣсть въ кабріолетъ,-- все это сдѣлано было Франкомъ съ такой быстротой, что изумленный гость его не успѣлъ опомниться и произнесть:
-- Что это значитъ? въ чемъ дѣло?
Оставленный такимъ образомъ одинъ, лордъ Спендквиккъ покачалъ головой,-- покачалъ два раза, какъ будто затѣмъ, чтобъ вполнѣ убѣдить себя, что особеннаго ничего не случилось; и потомъ, надѣвъ свою шляпу, передъ зеркаломъ и натянувъ перчатки, онъ спустился съ лѣстницы и побрелъ въ клубъ Вайтъ, но побрелъ въ какомъ-то замѣшательствѣ и съ разсѣяннымъ видомъ. Простоявъ нѣсколько минутъ безмолвно и задумчиво передъ окномъ, лордъ Спендквиккъ обратился наконецъ къ одному старинному моту, въ высшей степени скептику и цинику.
-- Скажите, пожалуста, правду ли говорятъ въ различныхъ сказкахъ, что въ старину люди продавали себя дьяволу.
-- Гм! произнесъ мотъ, выказывая изъ себя слишкомъ умнаго человѣка, чтобъ удивляться подобному вопросу.-- Вы принимаете личное участіе въ этомъ вопросѣ?
-- Я -- нѣтъ; но одинъ мой другъ сейчасъ получилъ письмо отъ Леви и, прочитавъ его, убѣжалъ изъ квартиры чрезвычайно страннымъ образомъ, точь-въ-точь, какъ дѣлалось въ старину, когда кончался контрактный срокъ души! А Леви, вѣдь вы знаете....
-- Да, я знаю, что онъ не такъ глупъ, какъ другой черный джентльменъ, съ которымъ вы его сравниваете. Леви никогда такъ дурно не собираетъ своихъ барышей. Кончился срокъ! Конечно, онъ долженъ же когда нибудь кончится. Признаюсь, мнѣ бы не хотѣлось быть въ башмакахъ вашего друга.
-- Въ башмакахъ! повторилъ Спендквиккъ, съ нѣкоторымъ ужасомъ: -- извините, вы еще никогда не встрѣчали человѣка приличнѣе его одѣтаго. Отдавая ему всю справедливость, онъ б о льшую часть времени посвящаетъ исключительно туалету. Кстати о башмакахъ: представьте себѣ, онъ бросился изъ комнаты съ правымъ сапогомъ на лѣвой ногѣ, а съ лѣвымъ -- на правой. Это что-то очень странно.... весьма таинственно! И лордъ Спендквиккъ въ третій разъ покачалъ головой, и въ третій разъ показалось ему, что голова его удивительно пуста!