ГЛАВА LVII.
Представьте себѣ комнату. Облака табачнаго дыму, проникнутыя яркими лучами горящаго газа, наполняютъ ее. Стѣны выбѣлены, и на нихъ развѣшены литографичискіе портреты актеровъ въ театральныхъ костюмахъ и театральныхъ позахъ,-- актеровъ, существовавшихъ въ ту эпоху, когда сцена служила олицетвореннымъ вліяніемъ на нравы и обычаи того вѣка. Тутъ находился Беттертонъ, въ огромномъ парикѣ и черной мантіи. Подлѣ него висѣлъ портретъ Вудварда, въ роли "Прекраснаго джентльмена"; далѣе -- веселый и безпечный Квинъ, въ роли Фальстафа, съ круглымъ щитомъ и толстымъ брюхомъ; Колли Сиббаръ, въ парчевой одеждѣ, нюхающій табакъ съ "Милордомъ"; большой и указательный пальцы правой руки его подняты на воздухъ, а самъ онъ смотритъ на васъ, какъ будто ожидая громкаго рукоплесканія. Далѣе вы видите Маклина, въ роли Шейлока; Кембля, въ глубокомъ траурѣ, и наконецъ Кина -- на самомъ почетномъ мѣстѣ, надъ каминомъ.
Когда мы внезапно оставимъ практическую жизнь, съ ея дѣйствительными тружениками, и явимся передъ портретами подобныхъ героевъ, фантастическихъ, созданныхъ воображеніемъ, въ одеждахъ, въ которыхъ они являлись на сценѣ,-- въ этомъ зрѣлищѣ есть что-то особенное, пробуждающее нашъ внутренній умъ.
Я говорю: внутренній, потому, что каждый изъ насъ болѣе или менѣе одаренъ этой способностью имѣть внутренній умъ, совершенно отдѣльный отъ того, подъ вліяніемъ котораго мы проводимъ наши дни,-- умъ, который идетъ своимъ путемъ, въ страхѣ или радости, въ улыбкахъ или слезахъ, по безпредѣльной очарованной странѣ поэтовъ. Взгляните на этихъ актеровъ! Это были люди, которые жили внутреннимъ умомъ, для которыхъ нашъ міръ былъ міръ недѣйствительный -- побочный, для которыхъ все рисуемое ихъ воображеніемъ казалось дѣйствительнымъ. Неужели Шекспиръ въ теченіе своей жизни когда нибудь вслушивался въ рукоплесканія, которыми осыпались представители созданій его воображенія? Блуждающія дѣти самаго переходчиваго изъ всѣхъ искусствъ, перелетныя тѣни на текущей водѣ, привѣтствую ваши изображенія, начертанныя рукой какого нибудь холоднаго практическаго человѣка, и продолжаю свое повѣствованіе!
На выбѣленныхъ стѣнахъ допущены были портреты и болѣе грубыхъ соперниковъ на поприщѣ извѣстности; но и они знавали рукоплескаія, быть можетъ, болѣе громкія, чѣмъ тѣ, которыя Шекспиръ принималъ отъ своихъ современниковъ: это были богатыри кулачныхъ боевъ -- Криббъ, Молино и Голландскій Самсонъ. Между ними помѣщались старинныя литографіи Ньюмаркетскаго театра, въ томъ видѣ, въ какомъ онъ существовалъ въ ранней части минувшаго столѣтія, и нѣсколько гравированныхъ каррикатуръ Гогарта.
Что касается поэтовъ, и они не были забыты,-- поэты, которые съ подобными собесѣдниками были совершенно какъ дома. Само собою разумѣется, тутъ находился Шекспиръ съ своимъ спокойнымъ, смиреннымъ лицомъ, Бенъ-Джонсонъ съ нахмуреннымъ видомъ, Бёрнсъ и Байронъ другъ подлѣ друга. Но что страннѣе всего замѣчалось въ этомъ размѣщеніи предметовъ графическаго искусства,-- страннѣе и ни съ чѣмъ несообразнѣе, такъ это портретъ Вильяма Питта въ полный его ростъ,-- Вильяма Питта, суроваго и повелительнаго. Какимъ образомъ онъ вмѣшался въ собраніе этихъ кулачныхъ бойцовъ, актеровъ и поэтовъ? Это казалось оскорбленіемъ его знаменитой памяти. А между тѣмъ онъ висѣлъ тутъ, выражая, впрочемъ, величайшее ко всему презрѣніе.
А какое общество? О, его невозможно описать! Тутъ были актеры, потерявшіе свои мѣста въ незначительныхъ театрахъ; были блѣдные, истомленные юноши,-- вѣроятно, сынки почтенныхъ купчиковъ, употребляющіе всѣ усилія сокрушить сердца своихъ родителей; а мѣстами выглядывали всюду замѣтныя лица евреевъ. Изрѣдка показывалось вамъ замѣчательное боязливое лицо какого нибудь неопытнаго молодого человѣка, новичка въ столицѣ. Мужчины зрѣлаго возраста, и даже сѣдовласые, также находились въ числѣ собесѣдниковъ,-- и большая часть изъ нихъ отличалась пунцовыми носами. При входѣ Джона Борлея поднялся такой громкій радостный крикъ, что самъ Вильямъ Питтъ содрогнулся въ своей незатѣйливой рамкѣ. Топанье ногами и имя "Джонъ Борлей" сливались въ одинъ гулъ. Джентльменъ, занимавшій огромное сафьянное кресло, немедленно уступилъ его Борлею; а Леонардъ, съ серьёзнымъ наблюдательнымъ взоромъ, съ выраженіемъ полу-грусти и полу-презрѣнія, помѣстился подлѣ своего новаго знакомца. Во всемъ собраніи замѣтно было то нетерпѣливое и вмѣстѣ съ тѣмъ невыразимое движеніе, которое мы замѣчаемъ въ партерѣ, когда какой нибудь знаменитый пѣвецъ приблизится къ нескончаемому ряду лампъ и начнетъ "Di tanti palpiti"; время между тѣмъ улетаетъ. Взгляните на старинные часы съ курантами надъ главными дверьми. Прошло уже полчаса; Джонъ Борлей начинаетъ согрѣваться. Огонь въ глазахъ его разгарается еще ярче; его голосъ становится мягче, звучнѣе.
-- Сегодня онъ будетъ величественъ, прошепталъ худощавый мужчина, сидѣвшій подлѣ Леонарда и по платью похожій на портного.
Время все-таки летитъ: прошелъ уже часъ. Взгляните, если угодно, на часы съ курантами. Джонъ Берлей, дѣйствительно, величественъ; онъ достигъ своего зенита, онъ въ своей кульминаціи, употребляя астрономическое выраженіе. Какія блестящія шутки, сколько неподдѣльнаго юмора! Въ этихъ шуткахъ, въ этомъ юморѣ проявляется умъ Борлея такъ чисто, какъ золотой песокъ на днѣ глубокой рѣки. Сколько остроумія, истины и по временамъ плавнаго краснорѣчія! Всѣ слушатели безмолвствуютъ. Леонардъ тоже слушалъ,-- но не съ тѣмъ невиннымъ, безотчетнымъ восторгомъ, съ какимъ бы онъ слушалъ за нѣсколько дней тому назадъ: нѣтъ! его душа перенесла тяжелую скорбь и теперь сдѣлалась тревожною, недовѣрчивою. Надъ самою радостью Леонардъ задумывался какъ надъ разрѣшеніемъ какой нибудь трудной задачи. Попойка идетъ въ круговую. Лица слушателей какъ будто измѣняются; всеобщій говоръ дѣлается невнятнымъ; голова Борлея склоняется на грудь, и онъ замолкаетъ. Раздается пѣсня изъ семи голосовъ. Табачный дымъ сгущается, и сквозь него газовый огонекъ едва мерцаетъ. Взоры Борлея блуждаютъ.
Взгляните на часы съ курантами: два часа прошло. Джонъ Борлей нарушаетъ собственное свое молчаніе; его голосъ громокъ и хриплъ, его хохотъ прерывистъ. Какой вздоръ, какую нелѣпость произноситъ онъ! Между слушателями поднимается изступленный крикъ: они находятъ, что Борлей говоритъ прекраснѣе прежняго. Леонардъ, до этой поры мѣрявшій себя, мысленно, съ гигантомъ и говорившій внутренно: "онъ недосягаемъ", находитъ, что размѣры этого гиганта становятся меньше, и говоритъ про себя: "нѣтъ, я ошибся: его величина не превышаетъ величины обыкновеннаго актера."
Взгляните еще разъ на часы съ курантами: три часа прошло. Джонъ Борлей, по видимому, исчезъ со сцены: его фигура смѣшалась вмѣстѣ съ клубами табачнаго дыма и отвратительными парами, вылетавшими изъ пылающей мисы. Леонардъ оглянулся кругомъ: нѣкоторые изъ слушателей лежали на полу, нѣкоторые прислонились къ стѣнѣ; одни обнимались за столомъ, другіе дрались; большая часть продолжала черпать пуншъ; нѣкоторые плакали. Божественная искра потухла на человѣческомъ лицѣ!... Джонъ Борлей, все еще непобѣжденный, но совершенно потерявшій свои чувства, все еще считаетъ себя ораторомъ и произноситъ самую плачевную рѣчь о скоротечности жизни: плачъ и одобрительные возгласы сопровождаютъ каждую высказанную имъ мысль. Лакеи столпились въ дверяхъ, слушаютъ, смѣются и рѣшаются наконецъ нанять для гостей кабы и коляски. Но вдругъ одинъ изъ пирующихъ друзей завернулъ кранъ въ газовомъ рожкѣ, и въ комнатѣ наступилъ непроницаемый мракъ. Громкій крикъ и дикій хохотъ огласили весь Пандемоній.... Юноша-поэтъ опрометью выбѣжалъ изъ мрачной, душной атмосферы. Спокойно мерцающія звѣзды встрѣтили его отуманенные взоры.
-----
Да, Леонардъ! тебѣ въ первый разъ случилось доказать, что въ тебѣ есть желѣзо, изъ котораго выковывается и принимаетъ надлежащія формы истинное мужество. Ты доказалъ, что въ тебѣ есть сила сопротивленія. Спокойный, трезвый, чистый вышелъ ты изъ этой оргіи, точь-въ-точь, какъ тѣ звѣзды, только что выглянувшія изъ за темнаго облака.
Леонардъ имѣлъ при себѣ запасный ключъ. Онъ отперъ уличную дверь и безъ малѣйшаго шума поднялся по скрипучей деревянной лѣстницѣ своей квартиры. Утренняя заря занималась. Леонардъ подошелъ къ окну и открылъ его. Зеленый вязь на сосѣднемъ дворѣ казался свѣжимъ и прекраснымъ, какъ будто онъ посаженъ былъ за множество миль отъ дымнаго Вавилона.
-- Природа, природа! произнесъ Леопардъ:-- я слышу твой голосъ: онъ успокоиваетъ меня, онъ придалъ мнѣ силу. Но борьба моя ужасна: съ одной стороны грозитъ мнѣ отчаяніе въ жизни, съ другой является передо мной упованіе на жизнь.
Вотъ птичка порхнула изъ густоты дерева и опустилась на землю. Утренняя пѣсенка ея долетѣла до слуха Леонарда; она разбудила другихъ птичекъ -- воздухъ началъ разсѣкаться крыльями пернатыхъ; облака на востокѣ зарумянились.
Леонардъ вздохнулъ и отошелъ отъ окна. На столѣ, подлѣ цвѣтка, лежало письмо. Онъ не замѣтилъ его при входѣ въ комнату. Письмо написано было рукою Гэленъ. Леонардъ поднесъ его къ окну и прочиталъ, при яркихъ лучахъ восходящаго солнца:
"Неоцѣненный братъ Леонардъ! найдетъ ли тебя это письмо въ добромъ здоровьѣ и не въ такой печали, въ какой мы разстались? Я пишу это, стоя на колѣняхъ: мнѣ кажется, что я должна въ одно и то же время писать и молиться. Ты можешь притти ко мнѣ завтра вечеромъ. Ради Бога, приходи, Леонардъ! Мы вмѣстѣ погуляемъ въ нашемъ маленькомъ садикѣ. Въ немъ есть бесѣдка, закрытая со всѣхъ сторонъ жасминами и плющемъ. Изъ нея мы полюбуемся Лондономъ. Я очень, очень часто смотрѣла отсюда на Лондонъ, стараясь отъискать крыши нашей бѣдной маленькой улицы и воображая, что вижу вязъ противъ твоихъ оконъ.
"Миссъ Старкъ очень добра ко мнѣ; и мнѣ кажется, что послѣ свиданія съ тобой я непремѣнно буду счастлива,-- само собою разумѣтся, въ такомъ только случаѣ, если ты самъ счастливъ.
"Остаюсь, до свиданія, преданная сестра.
"Г эленъ.
"Плюшевый домикъ.
"P. S. Нашъ домъ укажетъ тебѣ всякій. Онъ находится налѣво отъ вершины горы, пройдя немного по переулку, на одной сторонѣ котораго ты увидишь множество каштановъ и лилій. Я буду ждать тебя у дверей."
Лицо Леонарда просвѣтлѣло: онъ снова казался теперь прежнимъ Леонардомъ. Изъ глубины мрачнаго моря въ душѣ его улыбнулось кроткое личико непорочнаго ребенка, и волны, какъ будто по волшебному мановенію, прилегли, затихли.