ГЛАВА LVI.
Въ этотъ день Леонардъ не являлся въ лавку мистера Приккета. Не считаю нужнымъ говорить здѣсь, гдѣ онъ скитался въ теченіе этого дня, что выстрадалъ, что передумалъ, что ощущалъ. Въ душѣ его бушевала буря. Уже поздно вечеромъ возвратился онъ въ свою одинокую квартиру. На столѣ, неубранномъ съ самого утра, стояло розовое дерево Гэленъ. Листья его опустились: оно просило воды. Болѣзненное чувство сжало сердце Леонарда: онъ полилъ бѣдное растеніе -- чуть ли не своими слезами.
Между тѣмъ докторъ Морганъ, послѣ продолжительнаго размышленія о томъ, увѣдомлять или нѣтъ мистриссъ Эвенель объ открытіи, сдѣланномъ самимъ Леонардомъ, и его объясненіи, рѣшился пощадить ее отъ безпокойства и душевной тревоги, которыя могли бы оказаться весьма опасными для ея здоровья,-- и притомъ онъ не видѣлъ въ этомъ особенной необходимости. Въ немногихъ словахъ онъ отвѣтилъ ей, что Леонардъ никогда не явится къ ней въ домъ, что онъ отказался поступить въ какое нибудь ученье, что въ настоящее время онъ обезпеченъ, и наконецъ обѣщалъ ей написать изъ Германіи, когда получитъ нѣкоторыя свѣдѣнія отъ купца, къ которому Леонардъ поступилъ въ услуженіе. Послѣ этого онъ отправился къ мистеру Приккету, убѣдилъ добраго книгопродавца оставить Леонарда еще на нѣкоторое время, обращать на него вниманіе, наблюдать за его наклонностями и поведеніемъ и написать къ себѣ на Рейнъ, въ свое новое жилище, какое лучше всего занятіе будетъ соотвѣтствовать Леонарду, и къ чему онъ всего болѣе будетъ способенъ. Великодушный валліецъ принялъ на себя половину жалованья Леонарда и уплатилъ эту половину за нѣсколько мѣсяцевъ впередъ. Правда, онъ зналъ, что мистриссъ Эвенель, при первомъ требованіи, возвратитъ эти деньги; но, судя по себѣ, онъ до такой степени понималъ чувства Леонарда, что ему казалось, что онъ оскорбитъ юношу, если будетъ содержать его, хотя бы и въ тайнѣ, на деньги мистриссъ Эвенель,-- деньги, которыя предназначались не возвысить, но унизить его въ жизни. При томъ же сумма была такъ незначительна, что докторъ могъ удѣлить ее и сказать впослѣдствіи, что онъ самъ вывелъ юношу въ люди.
Устроивъ такимъ образомъ, и устроивъ, какъ онъ полагалъ, превосходно, двухъ молодыхъ людей, Леонарда и Гэленъ, докторъ Морганъ занялся окончательными приготовленіями къ отъѣзду за границу. У мистера Приккета онъ оставилъ Леонарду коротенькую записку, заключающую нѣсколько добрыхъ совѣтовъ и утѣшительныхъ словъ. Въ припискѣ докторъ Морганъ упомянулъ, что касательно открытія, сдѣланнаго Леонардомъ, онъ не писалъ къ мистриссъ Эвенель ни слова, разсудивъ за лучшее оставить ее по этому предмету въ совершенномъ невѣдѣніи. Къ письму приложено было полдюжины миніатюрныхъ порошковъ, съ надписью: "Вѣрнѣйшее средство отъ унынія и для разсѣянія всякаго рода мрачныхъ мыслей: каждый порошокъ на стаканъ холодной воды и принимать черезъ часъ по чайной ложкѣ."
На другой день вечеромъ докторъ Морганъ, сопровождаемый своимъ любимымъ паціентомъ съ хроническимъ тикомъ, котораго онъ успѣлъ наконецъ уговорить на добровольное изгнаніе, находился на пароходѣ, отправлявшемся въ Остенде.
Леонардъ по прежнему началъ продолжать свою жизнь въ лавкѣ мистера Приккета; но перемѣна въ немъ не скрылась отъ проницательнаго книгопродавца. Неподдѣльное простодушіе исчезло въ немъ: онъ старался держать себя въ отдаленіи и быть молчаливымъ; по видимому, онъ вдругъ сдѣлался многими годами старѣе своего возраста. Я не беру на себя труда метафизически анализировать эту перемѣну. Съ помощію выраженій, которыя по временамъ слетали съ устъ Леопарда, читатель можетъ самъ углубиться въ сердце юноши и увидѣть тамъ, какимъ образомъ совершался процессъ этой перемѣны и все еще продолжаетъ совершаться. Счастливый своими мечтами, деревенскій геній, смотрѣвшій на славу свѣтлыми, выражавшими безпредѣльную надежду взорами, уже сдѣлался совсѣмъ не тотъ.Это былъ человѣкъ, внезапно отторгнутый отъ семейныхъ узъ,-- человѣкъ, окруженный со всѣхъ сторонъ преградами, одинокій въ мірѣ жестокой дѣйствительности и въ суровомъ Лондонѣ! Если для него и мелькнетъ иногда потерянный Геликонъ, то, вмѣсто Музы, онъ видитъ тамъ блѣдный, печальный призракъ, закрывающій отъ стыда лицо свое,-- призракъ несчастной матери, которой сынъ не имѣетъ имени,-- самаго скромнаго имени въ кругу многочисленнѣйшаго человѣческаго семейства.
На другой вечеръ послѣ отъѣзда мистера Моргана, въ то время, какъ Леопардъ собирался уйти на квартиру, въ лавку мистера Приккета вошелъ покупатель, съ книгой въ рукѣ, которую онъ выхватилъ изъ рукъ прикащика, собиравшаго съ прилавка выставленныя для продажи изданія.
-- Мистеръ Приккетъ! послушайте, мистеръ Приккетъ! сказалъ покупатель: -- мнѣ, право, стыдно за васъ: вы хотите взять за это сочиненіе, въ двухъ томахъ, восемь шиллинговъ.
Мистеръ Приккетъ выступилъ изъ киммерійскаго мрака, закрывавшаго отдаленные предѣлы лавки.
-- Ахъ, мистеръ Борлей! это вы? По голосу, мнѣ бы ни за что не узнать васъ.
-- Человѣкъ все равно, что книга, мистеръ Приккетъ: обыкновенный людъ судитъ о книгѣ по ея переплету; а я переплетенъ, какъ видите, довольно изящно.
Леонардъ взглянулъ на незнакомца, стоявшаго подъ самой лампой, и ему показалось, что онъ узналъ его. Онъ еще разъ взглянулъ на него. Да, такъ точно: это былъ тотъ самый рыболовъ, котораго онъ встрѣтилъ на берегахъ Бренты, и который сообщилъ ему исторію о потерянномъ окунѣ и оборванной удочкѣ.
-- Однако, мистеръ Приккетъ, продолжалъ Борлей: -- скажите, по какому случаю вы назначили восемь шиллинговъ за "Науку Мышленія".
-- А что же, мистеръ Борлей! вѣдь это довольно дешевая цѣна: экземпляръ очень чистенькій.
-- Помилуйте! послѣ этого я смѣло могу назвать васъ ростовщикомъ! Я продалъ вамъ эту книгу за три шиллинга. Вѣдь это выходитъ, что вы намѣрены получить на нее полтораста процентовъ барыша.
-- Неужели вы ее продали мнѣ? сказалъ мистеръ Приккетъ, замѣтно колеблясь и выражая изумленіе.-- Ахъ, да! теперь помню. Но вѣдь я заплатилъ вамъ болѣе трехъ шиллинговъ. А два стакана грогу.... вы забыли?
-- Гостепріимство, сэръ, не должно быть продажнымъ. А если вы торгуете своимъ гостепріимствомъ, то не стоите того, чтобы имѣть этотъ экземпляръ. Я беру его обратно. Вотъ вамъ три шиллинга и еще шиллингъ въ придачу Впрочемъ, нѣтъ! вмѣсто этого шиллинга, я возвращу вамъ ваше угощеніе: при первой удобной встрѣчѣ со мной, вы получите два стакана грогу.
Мистеру Приккету не нравилась эта выходка; но онъ не сдѣлалъ никакого возраженія. Мистеръ Борлей сунулъ книги въ карманъ и повернулся разсматривать полки. Онъ сторговалъ старинную юмористическую книгу, разрозненный томъ комедій и анекдотовъ Десіума, заплатилъ за нихъ, положилъ въ другой карманъ и уже намѣренъ былъ выйти изъ лавки, какъ вдругъ увидѣлъ Леонарда, стоявшаго въ самыхъ дверяхъ.
-- Гм! Кто это такой? шопотомъ спросилъ онъ мистера Приккета.
-- Молодой и весьма умный помощникъ мой.
Мистеръ Борлей осмотрѣлъ Леонарда съ головы до ногъ.
-- Мы встрѣчались съ вами прежде, сэръ. Но теперь вы, кажется, какъ будто возвратились на Брентъ и ловите моего окуня.
-- Очень можетъ быть, отвѣчалъ Леонардъ:-- только съ той разницей, что леса моя натянута, но еще не оборвана, хотя окунь таскаетъ ее въ тростникѣ и прячется въ тинѣ.
Вмѣстѣ съ этимъ Леонардъ приподнялъ свою шляпу, слегка поклонился и ушелъ.
-- Онъ очень уменъ, сказалъ мистеръ Борлей книгопродавцу:-- онъ понимаетъ аллегорію.
-- Бѣдный юноша! явился въ Лондонъ съ намѣреніемъ сдѣлаться сочинителемъ; а вамъ извѣстно, мистеръ Борлей, что значитъ сдѣлаться сочинителемъ.
-- Да, господинъ книгопродавецъ, извѣстно! возразилъ Борлей, съ видомъ полнаго сознанія собственнаго своего достоинства.-- Сочинитель есть существо среднее между людьми и богами,-- существо, которое должно жить въ великолѣпномъ дворцѣ, питаться на счетъ публики ортоланами и пить токайское вино. Онъ долженъ нѣжиться на пуховыхъ оттоманахъ и закрываться драгоцѣнными тканями отъ житейскихъ заботъ и треволненій, ничего не дѣлать, какъ только сочинять книги на кедровыхъ столахъ и удить окуня съ кормы позлащенной галеры. Повѣрьте, что эта счастливая пора наступитъ, когда пройдутъ вѣка и люди сбросятъ съ себя варваризмъ. Между тѣмъ, сэръ, приглашаю васъ въ мои палаты, гдѣ намѣренъ угостить васъ превосходнымъ грогомъ, на сколько станетъ моихъ денегъ; а когда онѣ выйдутъ всѣ, надѣюсь, что вы въ свою очередь угостите меня.
-- Нечего сказать, большой тутъ барышъ, проворчалъ мистеръ Приккетъ въ то время, какъ мистеръ Борлей, высоко вздернувъ носъ, вышелъ изъ лавки.
Въ первое время своего пребыванія въ лавкѣ, Леонардъ обыкновенно возвращался домой по самымъ многолюднымъ улицамъ: столкновеніе съ народомъ ободряло его и въ нѣкоторой степени одушевляло. Но съ того дня, когда обнаружилась исторія его происхожденія, онъ направлялъ свой путь по тихимъ и, сравнительно, безлюднымъ переулкамъ.
Едва только вступилъ онъ въ ту отдаленную часть города, гдѣ ваятели и монументщики выставляютъ на показъ свои разнохарактерныя работы, одинаково служащія украшеніемъ садовъ и могилъ, и когда, остановясь, онъ началъ разсматривать колонну, на которой была поставлена урна, полу-прикрытая погребальнымъ покровомъ, его слегка ударилъ кто-то по плечу. Леонардъ быстро обернулся и увидѣлъ передъ собой мистера Борлея.
-- Извините меня, сэръ; но я сдѣлалъ это потому, что вы понимаете, какъ удить окуней. А такъ какъ судьба пустила насъ на одну и ту же дорогу, то мнѣ бы очень хотѣлось познакомиться съ вами покороче. Я слышалъ, вы имѣли намѣреніе сдѣлаться писателемъ. Рекомендуюсь вамъ, я самъ писатель.
Леонардъ, сколько извѣстно было ему, никогда еще до этой минуты не встрѣчался съ писателемъ. Печальная улыбка пробѣжала по его лицу въ то время, какъ осматривалъ онъ рыболова.
Мистеръ Борлей одѣтъ былъ совершенно иначе въ сравненіи съ тѣмъ разомъ, когда впервые встрѣтился онъ съ Леопардомъ на берегахъ Брента. Въ этой одеждѣ, впрочемъ, онъ менѣе похожъ былъ на автора, чѣмъ на рыбака. На немъ была новая бѣлая шляпа, надѣтая на бокъ, новое пальто зеленаго цвѣта, новые панталоны и новые сапоги. Въ рукѣ держалъ онъ трость изъ китоваго уса съ серебрянымъ набалдашникомъ. Ничто такъ не доказывало бродячей жизни этого человѣка и величайшей безпечности, какъ его наружность. При всемъ томъ, несмотря на его пошлый нарядъ, въ немъ самомъ не было ничего пошлаго, но зато много эксцентричнаго, даже чего-то выходящаго изъ предѣловъ благопристойности. Его лицо казалось блѣднѣе и одутловатѣе прежняго, кончикъ носа гораздо краснѣе; глаза его сверкали ярче, и на углахъ его насмѣшливыхъ, сластолюбивыхъ губъ отражалось полное самодовольствіе.
-- Вы сами сочинитель, сэръ? повторилъ Леонардъ.-- Это прекрасно! Мнѣ бы хотѣлось знать вашъ отзывъ объ этомъ призваніи. Вонъ, эта колонна поддерживаетъ урну. Колонна высока, и урна сдѣлана очень мило, но подлѣ дороги онѣ совсѣмъ не на мѣстѣ: что вы укажите объ этомъ?
-- Конечно, самое лучшее мѣсто для нея на кладбищѣ.
-- Я тоже думаю.... Такъ вы сочинитель?
-- Понимаю; я еще давича замѣтилъ, что вы большой охотникъ до аллегорій. Вы хотите сказать, что сочинитель гораздо выгоднѣе покажется на кладбищѣ, въ видѣ закрытой урны, при тускломъ свѣтѣ луны, чѣмъ въ бѣлой шляпѣ и съ краснымъ кончикомъ носа подъ яркой газовой лампой. Въ нѣкоторомъ отношеніи вы правы. Но, въ свою очередь, позвольте и мнѣ замѣтить, что самое выгодное освѣщеніе для сочинителя -- когда онъ бываетъ на своемъ мѣстѣ. Пойдемте со мной.
Леонардъ и Борлей были заинтересованы другъ другомъ; нѣсколько шаговъ они сдѣлали молча.
-- Возвратимся опять къ урнѣ, началъ Борлеи: -- я вижу, что вы мечтаете о славѣ и кладбищѣ. Это въ порядкѣ вещей. И вы будете мечтать, пока не исчезнутъ передъ вами обманчивые призраки. Въ настоящую минуту я занятъ своимъ существованіемъ и отъ души смѣюсь надъ славой. Слава сочинителей не стоитъ стакана холоднаго грогу! А если этотъ стаканъ будетъ заключать въ себѣ горячій грогъ, да еще съ сахаромъ, и если въ карманѣ будетъ находиться шиллинговъ пять денегъ, въ тратѣ которыхъ никому не слѣдуетъ давать отчета,-- о, могутъ ли тогда сравняться съ этимъ стаканомъ всѣ памятники внутри Вестминстерскаго аббатства!
-- Продолжайте, сэръ; мнѣ очень пріятно слышать вашъ разговоръ. Позвольте мнѣ слушать и молчать.
И Леонардъ еще болѣе надвинулъ шляпу на глаза; онъ, всей душой, унылой, ожидавшей отголоска въ душѣ другого человѣка,-- душой взволнованной, предался своему новому знакомцу.
Джонъ Борлей не заставлялъ упрашивать себя: онъ продолжалъ говорить. Опасенъ и обольстителенъ былъ его разговоръ. Онъ похожъ былъ на змѣю, растянутую по землѣ во всю длину и, при малѣйшемъ движеніи, показывающую блестящіе, переливающіеся, великолѣпные оттѣнки своей кожи,-- на змѣю, но безъ змѣинаго жала. Если Джонъ Борлей обольщалъ и искушалъ, то онъ самъ не замѣчалъ того: онъ ползъ и красовался безъ всякаго преступнаго умысла. Простосердечнѣе его не могло быть созданія.
Надсмѣхаясь надъ славой, Борлей съ восторженнымъ краснорѣчіемъ распространялся о наслажденіи, какое испытываете писатель, одаренный силою творчества.
-- Какое мнѣ дѣло до того, что скажутъ и будутъ думать люди о словахъ, которыя изъ подъ пера моего выльются на бумагу! говорилъ Борлей.-- Если въ то время, когда вы сочиняете, ваши мысли будутъ заняты публикой, надгробными урнами и лавровыми вѣнками, тогда вы не геній -- вы неспособны даже быть писателемъ. Я пишу потому, что это доставляетъ мнѣ безпредѣльное удовольствіе,-- потому, что въ этомъ занятіи отражается моя душа. Написавъ какую нибудь статью, я столько же забочусь о ней, сколько жаворонокъ заботится о дѣйствіи, какое производитъ его пѣсня на крестьянина: пробуждаетъ ли она его къ дневнымъ занятіямъ, или нѣтъ -- ему все равно. Поэтъ тоже, что жаворонокъ: въ минуты пѣснопѣнія онъ паритъ подъ облаками.... Не правда ли?
-- Совершенная правда!
-- Кто и что можетъ лишить насъ этого наслажденіи? Неужели мы должны заботиться о томъ, купитъ ли наше произведеніе какой нибудь книгопродавецъ, или будетъ ли публика читать это произведеніе: пусть себѣ ихъ спятъ у подножія лѣстницы генія -- мы и безъ этого войдемъ на нее. Неужели вы думаете, что Бёрнсъ, засѣдая въ питейной лавкѣ, въ кругу всякаго сброда, пилъ, подобно своимъ собесѣдникамъ, обыкновенное, пиво и виски? Совсѣмъ нѣтъ! онъ пилъ нектаръ: онъ глоталъ свои мечты, мысли, напитанныя чистѣйшей амврозіей; онъ раздѣлялъ всю радость, все веселье цѣлаго сонма олимпійскихъ боговъ. Пиво или виски моментально превращаются въ напитокъ Гебы. Я вижу, молодой человѣкъ, вы не знаете этой жизни; вы еще не успѣли вглядѣться въ нее. Пойдемте со мной. Подарите мнѣ эту ночь. У меня есть деньги: я съ такой щедростью намѣренъ расточить ихъ, какъ расточалъ Александръ Великій, когда оставилъ на свою долю одну только надежду. Пойдемъ, пойдемъ!
-- Но куда?
-- Въ мои чертоги, гдѣ возсѣдалъ до меня Эдмундъ Кинъ, могущественный мимикъ. Я его наслѣдникъ. Мы увидимъ тамъ на самомъ дѣлѣ, что такое эти сыны генія, на которыхъ писатели ссылаются для того, чтобъ украсить свою повѣсть, и которые были ни болѣе, ни менѣе, какъ предметы состраданія. Мы увидимъ тамъ холодныхъ, серьёзныхъ гражданъ, которые невольнымъ образомъ заставятъ насъ оплакивать Саваджа и Морланда, Порсона и Бёрнса!...
-- И Чаттертона, прибавилъ Леонардъ, въ мрачномъ расположеніи духа.
-- Чаттертонъ былъ подражатель во всѣхъ отношеніяхъ: онъ былъ поэтъ-самозванецъ; онъ хотѣлъ изображать крайности, которыхъ самъ не испыталъ, и потому изобразилъ ихъ ложно. Ему ли быть... но зачѣмъ! мы послѣ поговоримъ о немъ. Пойдемъ со мной, пойдемъ!
И Леонардъ пошелъ.