ГЛАВА СХХI.
Рандаль Лесли поздно вечеромъ въ тотъ день, какъ оставилъ Лэнсмеръ-Паркъ, пришелъ пѣшкомъ къ дому своего отца. Онъ сдѣлалъ длинное путешествіе посреди мрака и тишины зимней ночи. Онъ не чувствовалъ усталости, пока неурядный, бѣдный домъ не напомнилъ ему о его безвыходной бѣдности. Онъ упалъ на постель, сознавая свое ничтожество, сознавая, что онъ самая жалкая развалина среди развалинъ человѣческаго честолюбія. Онъ не разсказалъ своимъ родственникамъ о всемъ произшедшемъ. Несчастный человѣкъ -- ему некому было ввѣрить свои горести, не отъ кого было выслушать строгую истину, которая могла бы принести ему утѣшеніе и возбудить въ немъ раскаяніе. Проведя нѣсколько недѣль въ совершенномъ уныніи и не произнося почти ни слова, онъ оставилъ отцовскій домъ и возвратился въ Лондонъ. Внезапная смерть такого человѣка, какъ Эджертонъ, даже въ тѣ безпокойныя времена, произвела сильное, хотя кратковременное впечатлѣніе. Подробности выборовъ, сообщавшіяся въ провинціальныхъ листкахъ, перепечатывались въ лондонскіе журналы; сюда вошли замѣтки о поступкахъ Рандаля Лесли въ засѣданіи комитета съ колкими обвиненіями его въ эгоизмѣ и неблагодарности. Весь политическій кругъ, безъ различія партій, составилъ себѣ о бѣдномъ кліентѣ государственнаго человѣка одно изъ тѣхъ понятій, которыя набрасываютъ тѣнь на весь характеръ и ставятъ неодолимую преграду честолюбивымъ стремленіямъ. Важные люди, которые прежде оказывали, ради Одлея, вниманіе Рандалю и которые при малѣйшемъ покровительствѣ со стороны судьбы, могли бы возвысить его карьеру, проходили мимо его по улицамъ, не удостоивая его поклономъ. Онъ не осмѣливался уже напоминать Эвенелю объ обѣщаніи его поддержать его при послѣдующихъ выборахъ за Лэнсмеръ, не смѣлъ мечтать о занятіи вакансіи, открывшейся со смертію Эджертона. Онъ былъ слишкомъ смѣтливъ, чтобы не увѣриться, что всѣ надежды его на представительство за мѣстечко исчезли. Теряясь въ обширной столицѣ, какъ нѣкогда терялся въ ней Леонардъ, онъ точно также подолгу стоялъ на мосту, глядя съ тупымъ равнодушіемъ на поверхность рѣки, какъ будто манившей его въ свои влажныя нѣдра. У него не было ни денегъ, ни связей -- ничего, кромѣ собственныхъ способностей и познаній, чтобы пробивать дорогу къ той высшей сферѣ общества, которая прежде улыбалась ему такъ благосклонно; а способности и познанія, которыя онъ употребилъ на то, чтобы оскорбить своего благодѣтеля, навлекали за него только болѣе и болѣе явное пренебреженіе. Но и теперь судьба, которая нѣкогда осыпала своими благами бѣднаго наслѣдника Руда, послала ему въ удѣлъ совершенную независимость, пользуясь которой, при неутомимыхъ трудахъ, онъ могъ бы достигнуть если не самыхъ высокихъ мѣстъ, то по крайней мѣрѣ такого общественнаго положенія, которое заставило бы свѣтъ руководствоваться его мнѣніями и, можетъ быть, даже оправдать его прежніе поступки. 5,000 фунтовъ, которые Одлей завѣщалъ ему партикулярнымъ актомъ, съ тѣмъ, чтобы поставить эту сумму внѣ законныхъ условій, были выплачены ему адвокатомъ л'Эстренджа. Но эта сумма показалась ему столь малою въ сравненіи съ неумѣренными надеждами, которыхъ онъ лишился, и дорога къ возвышенію представлялась ему теперь такою длинною и утомительною послѣ того, какъ онъ былъ разъ у ея исхода, что Рандаль смотрѣлъ на это неожиданно доставшееся ему наслѣдство, какъ на предлогъ не принимать на себя никакой обязанности, не избирать никакой серьёзной дѣятельности. Уязвляемый постоянно тѣмъ рѣзкимъ контрастомъ, который его прежнее положеніе въ англійскомъ обществѣ составляло съ настоящимъ положеніемъ, онъ поспѣшилъ уѣхать за границу. Тамъ изъ желанія ли развлечься, прогнать томившую его мысль, или по ненасытной жаждѣ узнать ближе, извѣдать достоинство незнакомыхъ предметовъ и неиспытанныхъ наслажденній, Рандаль Лесли, бывшій до тѣхъ поръ равнодушнымъ къ обыкновеннымъ удовольствіямъ молодости, вступилъ въ общество игроковъ и пьяницъ. Въ этой компаніи дарованія его постепенно исчезали, а направленіе ихъ къ интригамъ и разнымъ предосудительнымъ предпріятіямъ только унижало его въ общественномъ мнѣніи. Падая такимъ образомъ шагъ за шагомъ, проматывая свое состояніе, онъ совершенно былъ исключенъ изъ того круга, гдѣ самые отъявленные моты, самые безнравственные картежники все-таки сохраняютъ манеры и тонъ джентльменовъ. Отецъ его умеръ, заброшенное имѣніе Рудъ досталось Рандалю, но кромѣ расходовъ на приведеніе его въ какой бы то ни было порядокъ, онъ долженъ былъ выплатить деньги, причитавшіяся брагу, сестрѣ и матери. За тѣмъ едва ли что могло остаться въ его пользу. Надежда возстановить фамилію и состояніе предковъ давно для него миновала. Онъ написалъ въ Англію, поручая продать все свое имущество. Ни одинъ изъ богатыхъ людей не явился, впрочемъ, на аукціонъ, не цѣня высоко продававшагося имѣнія. Все оно пошло частями въ разныя руки. Самый домъ былъ купленъ на свозъ.
Вдова, Оливеръ и Джульета поселились въ какомъ-то провинціальномъ городкѣ другого графства. Джульета вышла за мужъ за молодого офицера и вскорѣ умерла отъ родовъ. Мистриссъ Лесли немногимъ пережила ее. Оливеръ поправилъ свое маленькое состояніе женитьбою на дочери какого-то лавочники, который накопилъ нѣсколько тысячъ фунтовъ капитала. Долго послѣ продажи Руда не было никакихъ слуховъ о Рандалѣ; говорили только, что будто онъ выбралъ себѣ для жительства или Австралію, или Соединенные Штаты. Впрочемъ, Оливеръ сохранялъ такое высокое мнѣніе о дарованіяхъ своего брата, что не терялъ надежды, что Рандаль когда нибудь воротится богатымъ и значительнымъ, какъ какой нибудь дядюшка въ комедіи; что онъ возвыситъ падшую фамилію и преобразитъ въ граціозныхъ леди и ловкихъ джентльменовъ тѣхъ грязныхъ мальчишекъ и оборванныхъ дѣвчонокъ, которые толпились теперь вокругъ обѣденнаго стола Оливера, предъявляя аппетитъ совершенно несоразмѣрный ихъ росту и дородству.
Въ одинъ зимній день, когда жена и дѣти Оливера вышли изъ за стола и самъ Оливеръ сидѣлъ, попивая изъ кружки плохой портвейнъ, и разсматривалъ несовсѣмъ утѣшительные денежные счеты; тощая лягавая собака, лежавшая у огня на дырявомъ тюфякѣ, вскочила и залаяла съ остервененімъ. Оливеръ поднялъ свои мутные голубые глаза и увидалъ прямо противъ себя въ оконномъ стеклѣ человѣческое лицо. Лицо это совершенно касаюсь стекла и отъ дыханія смотрѣвшаго узоры, нарисованные морозомъ, постепенно исчезали и стекла болѣе и болѣе тускнѣли.
Оливеръ, встревоженный и разсерженный, принявъ этого непрошеннаго наблюдателя за какого нибудь дерзкаго забіяку и мошенника, вышелъ изъ комнаты, отворилъ наружную дверь и просилъ незнакомца оставить его домъ въ покоѣ; между тѣмъ собака еще менѣе учтиво ворчала на незнакомца и даже хватала его за икры. Тогда хриплый голосъ произнесъ: "Развѣ ты не узнаешь меня, Оливеръ? я братъ твой Рандаль! Уйми свою собаку и позволь мнѣ взойти къ тебѣ." Оливеръ отступилъ въ изумленіи: онъ не смѣлъ вѣрить главамъ, не могъ узнать брата въ мрачномъ, испитомъ призракѣ, который стоялъ передъ нимъ. Наконецъ онъ приблизился, посмотрѣлъ Рандалю въ лицо и, схвативъ его руку, не произнося ни слова, привелъ его въ свою маленькую комнату.
Въ наружности Рандаля не осталось и слѣда того изящества и благовоспитанности, которыя отличали прежде его личность. Одежда его говорила о той крайней ступени нищеты, на которую онъ низошелъ. Лицо его было похоже на лицо бродяги. Когда онъ снялъ съ себя измятую, истертую шляпу, голова его оказалась преждевременно посѣдѣвшею. Волосы его, нѣкогда столь прекрасные цвѣтомъ и шелковистые, отсвѣчивали какимъ-то желѣзнымъ проблескомъ сѣдины и падали неровными, сбитыми прядями; за челѣ и лицѣ его ложились ряды морщинъ; умъ его по прежнему довольно рѣзко выказывался наружу, но это былъ умъ, который внушалъ только опасеніе -- это былъ умъ мрачный, унылый, угрожающій.
Рандаль не отвѣчалъ ни на какіе вопросы. Онъ схватилъ со стола бутылку, въ которой оставалось еще немного вина и осушилъ ее однимъ глоткомъ.
-- Фу, произнесъ онъ, отплевываясь:-- неужели у васъ нѣтъ ничего, что бы по больше согрѣвало человѣка?
Оливеръ, дѣйствовавшій какъ будто подъ вліяніемъ страшнаго сна, подошелъ къ шкапу и вынулъ оттуда бутылку водки, почти полную. Рандаль жадно ухватился за нее и приложилъ губы къ горлышку.
-- А, сказалъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія: -- это другое дѣло, это удовлетворяетъ. Теперь дай мнѣ ѣсть.
Оливеръ самъ поспѣшилъ служить брату: дѣло въ томъ, что ему не хотѣлось, чтобы даже его заспанная служанка видѣла его гостя. Когда онъ воротился съ кое-какими объѣдками, которые можно было достать на кухнѣ, Рандаль сидѣлъ у камина, расправивъ надъ потухающимъ пепломъ свои костлявые пальцы, похожіе на когти коршуна.
Онъ съ необыкновенною прожорливостію съѣлъ все, что было принесено изъ остатковъ обѣда, и почти осушилъ бутылку. Но это нисколько не прогнало его унынія. Оливеръ стоялъ возлѣ него въ какомъ-то тупомъ удивленіи и страхѣ; собака отъ времени до времени недовѣрчиво скалила зубы.
-- Я тебѣ разскажу свою исторію, произнесъ наконецъ Рандаль нехотя. Она не длинна. Я думалъ нажить состояніе -- и разорился, у меня нѣтъ теперь ни пенни и ни малѣйшей надежды на возможность поправиться. Ты, кажется, самъ бѣденъ, слѣдовательно не можешь помогать мнѣ. Позволь, по крайней мѣрѣ, пожить у тебя нѣсколько времени, иначе мнѣ негдѣ будетъ преклонить голову и придется умереть съ голоду.
Оливеръ прослезился и просилъ брата поселиться у него.
Рандаль жилъ нѣсколько недѣль въ домѣ Оливера, ни разу не выйдя за порогъ; онъ, казалось, не замѣчалъ, что Оливеръ снабдилъ его новымъ готовымъ платьемъ, хотя надѣвалъ это платье безъ зазрѣнія совѣсти. Но скоро присутствіе его сдѣлалось нестерпимымъ для хозяйки дома и стѣснительнымъ для самого хозяина. Рандаль, который нѣкогда былъ до того воздержнымъ, что самое умѣренное употребленіе вина считалъ вреднымъ для разсудка и воображенія, теперь получилъ привычку пить крѣпкіе напитки во всякій часъ дня. Но хотя они приводили его иногда въ состояніе опьяненія, никогда, впрочемъ, не располагали его сердца къ откровенности, никогда не прогоняли мрачной думы съ чела его. Если онъ потерялъ теперь прежнюю остроту ума и даръ наблюдательности, зато вполнѣ сохранилъ способность притворяться и лицемѣрить. Мистриссъ Оливеръ Лесли, бывшая съ нимъ сначала осторожною и молчаливою, вскорѣ сдѣлалась суха и холодна, потомъ стала позволять себѣ непріятные намеки, насмѣшки, наконецъ стала высказывать грубости. Рандаль немного оскорблялся всѣмъ этимъ и не давалъ себѣ труда возражать; но принужденный смѣхъ, которымъ онъ заключалъ всякую подобную выходку, такъ нестерпимо звучалъ въ ушахъ мистриссъ Лесли, что она разъ прибѣжала къ мужу и объявила, что или она сама или братъ его долженъ оставить ихъ домъ. Оливеръ старался ее успокоить и утѣшить; черезъ нѣсколько дней онъ пришелъ къ Рандалю и сказалъ ему съ робостію:
-- Ты видишь, что все, чѣмъ я владѣю, принадлежитъ собственно женѣ моей, а ты между тѣмъ не хочешь съ нею поладить. Твое присутствіе дѣлается тебѣ столь же тягостнымъ, сколько и мнѣ. Я бы желалъ тебѣ помочь какъ нибудь, я думалъ тебѣ сдѣлать предложеніе.... только съ перваго взгляда это покажется слишкомъ ничтожнымъ передъ...
-- Передъ чѣмъ? прервалъ Рандаль съ наглостію: -- передъ тѣмъ, что я былъ прежде или что я теперь? Ну, говори же!
-- Ты человѣкъ ученый; я слыхалъ, что ты очень хорошо разсуждаешь о наукахъ; можетъ быть, ты и теперь въ состоянія возиться съ книгами; ты еще молодъ и могъ бы подняться.... и....
-- Фу, ты, пропасть! Да говори же скорѣе то или другое! вскричалъ Рандаль грубымъ тономъ.
-- Дѣло въ томъ, продолжалъ бѣдный Оливеръ, стараясь сдѣлать предложеніе свое не столь рѣзкимъ и страннымъ, какимъ оно представлялось ему первоначально:-- что мужъ нашей сестры, какъ ты знаешь, племянникъ доктора Фельпема, который содержитъ очень хорошую школу. Онъ самъ не ученъ и занимается болѣе преподаваніемъ ариѳметики и бухгалтеріи, но ему нужно учителя для классическихъ языковъ, потому что нѣкоторые изъ молодыхъ людей идутъ въ коллегіи. Я написалъ къ нему, чтобы разузнать объ условіяхъ; я конечно не называлъ твоего имени, не будучи увѣренъ, согласишься ли ты. Онъ, безъ сомнѣнія, уважить мою рекомендацію. Квартира, столъ, пятьдесятъ фунтовъ въ годъ.... однимъ словомъ, если ты захочешь, ты можешь получить это мѣсто.
При этихъ словахъ Рандаль затрепеталъ всѣмъ тѣломъ и долго не могъ собраться отвѣчать.
-- Хорошо, быть такъ; я принужденъ на это согласиться. Ха, ха! да, знаніе есть сила! Онъ помолчалъ нѣсколько минутъ.-- Итакъ, нашъ старый Голдъ не существуетъ, ты сдѣлался торгашомъ провинціальнаго городка, сестра моя умерла, и я отнынѣ -- никто другой, какъ Джонъ Смитъ. Ты говоришь, что не называлъ меня по имени содержателю пансіона, пусть оно и останется для него неизвѣстнымъ; забудь и ты, что я нѣкогда былъ однимъ изъ Лесли. Наши братскія отношенія должны прекратиться, когда я оставлю твой домъ. Напиши своему доктору, который смыслитъ одну ариѳметику, и отрекомендуй ему учителя латинскаго и греческаго языковъ, Джона Смита.
Черезъ нѣсколько дней protégé Одлея Эджертона вступилъ въ должность преподавателя одной изъ обширныхъ, дешевыхъ школъ, которыя приготовляютъ дѣтей дворянъ и лицъ духовнаго сословія къ ученому поприщу, съ гораздо значительнѣйшею примѣсью сыновей торговцевъ, предназначающихъ себя для службы въ конторахъ, лавкахъ и на биржахъ. Тамъ Рандаль Лесли, подъ именемъ Джона Смита, живетъ до сихъ поръ.
Между тѣмъ какъ, такъ называемое, поэтическое правосудіе развивалось изъ плановъ, въ которыхъ Рандаль Лесли истощилъ свой изобрѣтательный разсудокъ и преградилъ себѣ дорогу къ счастію, никакіе видимые признаки воздаянія не обнаруживались въ отношеніи злѣйшаго изъ интригантовъ, барона Леви. Ни разу паденіе фондовъ не успѣло потрясти зданіе, возведенное имъ изъ развалинъ домовъ другихъ людей. Баронъ Леви все тотъ же баронъ Леви, только сдѣлался милліонеромъ; впрочемъ, въ душѣ своей онъ едва ли не сознаетъ себя болѣе несчастнымъ, чѣмъ Рандаль Лесли, школьный учитель. Леви человѣкъ, внесшій сильныя страсти въ свою житейскую философію; у него не такая холодная кровь, не такое черствое сердце, которыя бы дѣлали его организмъ нечувствительнымъ къ волненіямъ и страданіямъ. Лишь только старость настигла великосвѣтскаго ростовщика, онъ влюбился въ хорошенькую оперную танцовщицу, которой маленькія ножки вскружили вѣтряныя головы почти всей парижской и лондонской молодежи. Ловкая танцовщица держала себя очень строго въ отношеніи къ влюбленному старику и, не поддавалась его страстнымъ убѣжденіямъ, заставила его жениться на ней. Съ этой минуты домъ его, Louis Quinze, сталъ наполняться болѣе, чѣмъ когда нибудь толпами высокородныхъ дэнди, которыхъ сообщества онъ прежде такъ жадно добивался. Но это знакомство вскорѣ сдѣлалось для него источникомъ неизъяснимыхъ мученій. Баронесса была кокетка въ полномъ смыслѣ этого слова, и Леви, въ которомъ, какъ намъ уже извѣстно, ревность была господствующею страстью -- испытывалъ непрерывную тревогу. Его неуваженіе къ человѣческому достоинству, его невѣріе въ возможность добродѣтели -- только содѣйствовали развитію въ немъ подозрѣнія и вызывали, какъ нарочно, опасности, которыхъ онъ наиболѣе боялся. Вдругъ онъ оставилъ свои великолепный домъ, уѣхалъ изъ Лондона, отказался отъ общества, въ которомъ могъ блестѣть своимъ богатствомъ, и заперся съ женою въ деревнѣ одной изъ отдаленныхъ провинцій; тамъ онъ живетъ до сихъ поръ. Напрасно старается онъ заняться сельскимъ хозяйствомъ; для него только тревоги жизни въ столицѣ, со всѣми ея пороками и излишествами, представляли нѣкоторую тѣнь отрады, нѣкоторое подобіе того, что онъ называлъ "удовольствіемъ". Но и въ деревнѣ ревность продолжаетъ преслѣдовать его; онъ бродитъ около своего дома съ блуждающимъ взоромъ и осторожностію вора; онъ стережетъ жену точно плѣнницу, потому что она ждетъ только удобнаго случая, чтобы убѣжать. Жизнь человѣка, отворившаго тюрьму для столь многихъ людей, есть жизнь тюремнаго сторожа. Жена ненавидитъ его и не скрываетъ этого. Между тѣмъ онъ раболѣпно расточаетъ ей подарки. Привыкнувъ къ самой необузданной свободѣ, требуя постоянныхъ рукоплесканій и одобренія какъ чего-то должнаго, будучи безъ всякаго образованія, съ умомъ дурно направленнымъ, выражаясь грубо и отличаясь самымъ неукротимымъ характеромъ, прекрасная фурія, которую онъ привелъ въ свой домъ, превратила этотъ домъ въ настоящій адъ. Леви не смѣетъ признаться никому, сколько онъ тратитъ денегъ, онъ жалуется на неудачи и нищету съ тѣмъ, чтобы извинить себя въ глазахъ жены, которую онъ лишилъ всѣхъ удовольствій. Темное сознаніе воздаянія пробуждается въ душѣ его и рождаетъ раскаяніе, которое еще болѣе терзаетъ его. Раскаяніе это есть слѣдствіе суевѣрія, а не религіознаго убѣжденія; оно не приноситъ съ собою утѣшенія истиннаго раскаянія. Леви не старается облегчить свои страданія, не думаетъ искупить свои проступки какимъ нибудь добрымъ дѣломъ. Между тѣмъ богатства его растутъ и принимаютъ такіе размѣры, что онъ не можетъ совладѣть съ ними.
Графъ ди-Пешьера не ошибся въ расчетѣ, показавъ видъ раскаянія и прибѣгнувъ къ великодушію своего родственника. Онъ получилъ отъ щедраго герцога Серрано ежегодную пенсію, соотвѣтствовавшую его званію и ему снова дозволенъ былъ въѣздъ въ Вѣну. Но на слѣдующее же лѣто, послѣ пребыванія его въ Лэнсмерѣ, каррьера его внезапно окончилась.
Въ Баденъ-Баденѣ онъ началъ ухаживать за богатой и хорошенькой собою полькой, вдовой. Репутація, которой она пользовалась, отогнала отъ нее всѣхъ поклонниковъ, исключая молодого француза, который былъ столъ же смѣлъ какъ Пешьера и влюбленъ сильнѣе его. Соперники предложили другъ другу дуэль. Пешьера явился на мѣсто поединка съ обычнымъ хладнокровіемъ, напѣвая опорную арію, и смотрѣлъ съ такимъ веселымъ видомъ на дуло пистолета, что нервы француза разстроились, несмотря на его храбрость. Спустивъ курокъ прежде, нежели онъ успѣлъ прицѣлиться, французъ, къ величайшему удивленію, попалъ графу въ сердце и убилъ его миновалъ.
Беатриче ди-Негра, послѣ смерти брата, жила нѣсколько лѣтъ въ совершенномъ уединеніи, переселившись въ монастырь, но, впрочемъ, не постригаась въ монахини, какъ предполагала прежде. Дѣло въ томъ, что присматриваясь къ нравамъ и образу жизни сестеръ, она убѣждалась, что мірскія страсти и сожалѣнія о прошломъ (исключая самыхъ рѣдкихъ натуръ) прокладываютъ себѣ дорогу сквозь желѣзныя рѣшетки и черезъ высокія стѣны. Наконецъ она избрала себѣ пребываніе въ Римѣ, гдѣ извѣстна не только очень строгимъ образокъ жизни, но и дѣятельною благотворительностію. Ее не могли уговорилъ принять болѣе четвертой части той пенсіи, которая назначена была ея брату; но у нея было и мало потребностей кромѣ потребности благотворенія; а когда благотворительность дѣятельна, то она извлекаетъ много пользы и изъ небольшого количества золота. Маркиза не появляется въ блестящихъ, шумныхъ собраніяхъ; ее окружаетъ небольшое, но избранное общество художниковъ и ученыхъ. Первымъ наслажденіемъ она поставляетъ помогать какому нибудь талантливому юношѣ, особенно если онъ назоветъ своимъ отечествомъ Англію.
Сквайръ и супруга его все еще проживаютъ въ Гэзельденѣ, гдѣ капитанъ Бэрнебесъ Гиджинботамъ поселился окончательно. Капитанъ сдѣлался страшнымъ ипохондрикомъ, но онъ разцвѣтаетъ отъ времени до времени; когда слышитъ, что въ семействѣ мистера Шэрна Кёрри есть больной, тогда онъ повторяетъ въ полголоса: "если бы эти семеро дрянныхъ ребятишекъ отправились на тотъ свѣтъ, у меня были бы большія надежды въ будущемъ". За подобныя желанія сквайръ дѣлаетъ ему обыкновенно строгій выговоръ, а пасторъ съ важностью произноситъ увѣщаніе. Хотя капитанъ и отплачиваетъ за это обоимъ три раза въ недѣлю за вистомъ, но пасторъ уже не бываетъ постояннымъ партнеромъ капитана, такъ какъ пятымъ садится играть по большой части старинный другъ и сосѣдъ сквайра, мистеръ Стикторейтсъ. Сражаясь такимъ образомъ одинъ, безъ помощи капитана, пасторъ съ печальнымъ удивленіемъ замѣчаетъ, что счастіе повернулось къ нему спиною, и что онъ выигрываетъ теперь рѣже, чѣмъ прежде выигрывалъ. Къ счастію, это единственная тревога -- исключая припадковъ истерики у мистриссъ Дэль, къ которымъ онъ, впрочемъ, совершенно привыкъ -- помрачающая ясную стезю жизни пастора. Мы должны теперь объяснить, какимъ образомъ мистеръ Стикторейтсъ занялъ мѣсто за карточнымъ столомъ въ Газельденѣ. Франкъ поселился въ Казино съ женою, которая характеромъ совершенно подходятъ къ нему; жена эта была миссъ Стикторейтсъ. Только дна года спустя послѣ потери Беатриче, Франкъ началъ забывать свое горе; умъ его потерялъ прежнюю игривость и беззаботность, за то онъ сдѣлался умѣреннѣе въ желаніяхъ и разсудительнѣе. Привязанность, хотя бы дурно выбранная и неудачно направленная, все-таки подвигаетъ впередъ воспитаніе человѣка. Франкъ сдѣлался положительнѣе и серьёзнѣе; посѣтивъ однажды Гэзельденъ, онъ встрѣтилъ миссъ Стикторейтсъ на одномъ изъ деревенскихъ баловъ. Молодые люди почувствовали симпатію другъ къ другу, можетъ быть, именно вслѣдствіе вражды, которая существовала между ихъ семействами. Свадьба, которая совершенно было устроиласъ, была отложена вслѣдствіе возникшаго между родителями спора о правѣ на дорогу. Но къ счастію преніе это было прекращено замѣчаніемъ пастора Дэля, что когда оба имѣнія, вслѣдствіе предположеннаго брака дѣтей, составятъ одно цѣлое, то поводъ къ тяжбѣ самъ собою уничтожится, ибо человѣкъ не имѣетъ обыкновенія тягаться съ самимъ собою. Впрочемъ, мистеръ Стикторейтсъ и мистеръ Гэзельденъ включили въ контрактъ особую оговорку (хотя адвокаты и увѣряли ихъ, что она не можетъ имѣть законной силы), по смыслу которой, въ случаѣ неимѣнія наслѣдниковъ отъ предположеннаго брака, участокъ Стикторейтсъ долженъ будетъ перейти въ какому нибудь члену фамиліи Стикторейтсъ, и право на дорогу изъ лѣсу черезъ болото будетъ подлежать тяжебному разбирательству на тѣхъ же самыхъ основаніяхъ какъ и теперь. Впрочемъ, трудно предположить, чтобы подобная тяжба могла возникнуть съ похвальною цѣлью разорить грядущихъ наслѣдниковъ, потому что у Франка два сына и двѣ дочери играютъ уже на террасѣ, на которой Джакеймо поливалъ нѣкогда померанцовыя деревья, и бѣгаютъ на бельведерѣ, на которомъ Риккабокка изучалъ нѣкогда Макіавелли.
Риккабокка долго не могъ привыкнуть къ роскоши, которая снова стала окружать его, и къ титлу герцога. Джемима гораздо скорѣе освоилась съ новымъ положеніемъ, но удержала сердечную простоту, которая отличала ее въ Гэзельденѣ. Крестьяне и крестьянки любятъ ее безъ ума. Она особенно покровительствуетъ молодымъ, старается устроивать свадьбы и нуждающихся надѣляетъ приданымъ. Герцогъ, продолжая острить насчетъ женщинъ и женитьбы, не менѣе того одинъ изъ счастливѣйшихъ мужей на свѣтѣ. Любимое занятіе его составляетъ воспитаніе сына, котораго Джемима подарила ему вскорѣ послѣ возвращенія его на родину.
Герцогъ постоянно желалъ узнать, что сдѣлалось съ Рандалемъ. Однажды -- за нѣсколько лѣтъ передъ тѣмъ, какъ Рандаль опредѣлился школьнымъ учителемъ -- герцогъ, осматривая генуэзскій госпиталь, съ свойственною ему наблюдательностію въ отношеніи всего, исключая его собственной особы, замѣтилъ въ углу спящаго человѣка, и такъ какъ лицо Рандаля въ это время еще не очень измѣнилось, то посмотрѣвъ на него пристально, герцогъ тотчасъ узналъ въ немъ несчастнаго питомца Итонской школы.
-- Это англичанинъ, сказалъ бывшій тутъ дежурный чиновникъ.-- Его принесли сюда безъ чувствъ. Онъ получилъ, какъ мы узнали, опасную рану въ голову на дуэли съ извѣстнымъ всѣмъ chevalier d'industrie, который объявилъ, что противникъ обманывалъ и обиралъ его при всякомъ удобномъ случаѣ. Впрочемъ, это не совсѣмъ правдоподобно, продолжалъ чиновникъ: -- потому что мы нашли на больномъ лишь нѣсколько кронъ, и онъ долженъ былъ оставить свою квартиру, не будучи въ состояніи платить за нее. Онъ выздоравливаетъ, но лихорадка все еще продолжается.
Герцогъ молча смотрѣлъ на спящаго, который метался на жосткой кровати и что-то бормоталъ едва внятнымъ голосомъ; потомъ онъ положилъ въ руку дежурному кошелекъ.
-- Отдайте это англичанину, но не говорите ему моего имени. Правда, совершенная правда, пословица справедлива! разсуждалъ самъ съ собою герцогъ, сходя съ лѣстницы. Più pelli di rolpi che di аsini vanno in Pelliccieria (не ослиныя, а лисьи шкуры попадаютъ больше къ скорняку.)
Докторъ Морганъ продолжаетъ прописывать пилюли отъ тоски и капли отъ меланхоліи. Число его паціентовъ значительно увеличилось, и подъ его неутомимымъ надзоромъ больные живутъ столько, сколько угодно Провидѣнію. Ни одинъ изъ аллопатовъ не въ состояніи взять на себя большаго.
Смерть бѣднаго Джона Борлея не осталась неотмѣченною въ литературныхъ лѣтописяхъ. Похвалы, которыхъ онъ не дождался при жизни, посыпались теперь щедро, и въ Кенсоллъ-Гринѣ ему воздвигнутъ по подпискѣ прекрасный монументъ. Будь у него жена и дѣти, имъ была бы оказана необходимая помощь. Любители литературы цѣлые мѣсяцы рылись въ библіотекахъ и собирали его юмористическія сочиненія, анекдоты, фантастическіе разсказы и образцы краснорѣчія, которое нѣкогда оглашало дымныя таверны и залы грязныхъ клубовъ. Леонардъ собралъ его сочиненія, разбросанныя по разнымъ повременнымъ изданіямъ. Они заняли мѣста на полкахъ главнѣйшихъ библіотекъ, хотя предметы, избранные авторомъ, имѣли слишкомъ мгновенный интересъ и обработывались какимъ-то страннымъ, причудливымъ образомъ. Эти образцы литературной дѣятельности не могли сдѣлаться ходячею монетою мышленія, на нихъ любители смотрѣли какъ на своего рода рѣдкость. Бѣдный Борлей!
Дикъ Эвенель не вышелъ изъ Парламента такъ скоро, какъ предполагалъ прежде. Онъ не могъ убѣдитъ Леонарда, въ которомъ жажда политическаго возвышенія была утолена у источника музъ, занять его мѣсто въ Сенатѣ; а онъ сознавалъ, что семейству Эвенелей необходимо имѣть представителя. Онъ началъ вслѣдствіе того употреблять большую часть своего времени на служеніе интересамъ Скрюстоуна, нежели на дѣла своей родины и успѣлъ уничтожить совмѣстничество, которому долженъ былъ подвергнуться, тѣмъ, что сдѣлалъ изъ своего соперника дѣятельнаго участника въ своихъ интересахъ. Пріобрѣтя такимъ образомъ монополію въ Скрюстоунѣ, Дикъ обратился къ своимъ прежнимъ убѣжденіямъ въ пользу свободной торговли. Онъ дѣлается образцомъ для стараго поколѣнія помѣщиковъ и во всякомъ случаѣ можетъ бытъ названъ однимъ изъ тѣхъ просвѣтителей деревень, которыхъ создаетъ тѣсное соединеніе предпріимчиваго ума и значительнаго капитала.
Права рожденія Леопарда была безъ труда доказаны и никто не рѣшился ихъ оспаривать. Часть наслѣдства, перешедшая къ нему отъ отца, вмѣстѣ съ суммою, которую Эвенель выплатилъ ему за патентъ на сдѣланное имъ изобрѣтеніе, и приданымъ, которое Гарлей назначилъ Гэленъ противъ ея воли, привели молодую чету къ той золотой срединѣ, которая не испытываетъ лишеній бѣдности и не знаетъ тревогъ и обязанностей, сопряженныхъ съ большимъ состояніемъ. Смерть отца сдѣлала глубокое впечатлѣніе на душу Леонарда; но убѣжденіе, что онъ родился отъ человѣка, пользовавшагося такою завидною славою и занимавшаго такое видное мѣсто въ обществѣ, не только не развивало, но уничтожало въ немъ честолюбіе, которое довольно долгое время отвлекало его отъ любимыхъ его стремленій. Ему не нужно было добиваться званія, которое сравняло бы его съ званіемъ Гэленъ. У него не было родственника, котораго любовь онъ могъ бы снискать своими успѣхами въ свѣтѣ. Воспоминаніе о прежней сельской жизни, склонность къ уединенію -- при чемъ привычка содѣйствовала естественному влеченію -- заставляли его уклоняться отъ того, что человѣкъ, болѣе привязанный къ свѣту, назвалъ бы завидными преимуществами имени, дозволявшаго ему доступъ въ высшія сферы общественной жизни.
Леонардъ видѣлъ прекрасный памятникъ, воздвигнутый на могилѣ Норы, и надпись, сдѣланная на немъ, оправдывала бѣдную женщину во мнѣніи людей. Онъ съ жаромъ обнялъ мать Норы, которая съ удовольствіемъ признала въ немъ внука; даже самъ старый Джонъ особенно разчувствовался, видя, что тяжелая тоска, лежавшая на сердцѣ жены его, теперь разсѣялась. Опираясь на плечо Леонарда, старикъ уныло глядѣлъ на гробницу Норы и говорилъ въ полголоса:
-- Эджертонъ! Эджертонъ! "Леонора, гордая супруга достопочтеннаго Одлея Эджертона!" А я подавалъ за него голосъ. Она выбрала себѣ настоящій цвѣтъ, какой слѣдовало. Неужели это то самое число? Неужели она умерла такъ давно? Правда! правда! Жаль, что ея нѣтъ съ нами. Но жена говоритъ, что мы увидимся скоро съ нею; я всегда то же думалъ самъ, вольно ей прежде было спорить. Благодарю васъ, сэръ. Я человѣкъ бѣдный, но слезы эти не тяготятъ меня; напротивъ, не знаю почему, но я чувствую себя особенно счастливымъ. Гдѣ моя старуха? Я думаю она не знаетъ, что я теперь только и толкую, что про Нору. А! вотъ она. Благодарю васъ, сэръ; а лучше возьмусь на руку моей старухи, я больше привыкъ къ ней, и.... жена, скоро ли мы пойдемъ къ Норѣ?
Леонардъ привелъ мистриссъ Ферфильдъ повидаться съ своими родными и мистриссъ Эвенель привѣтствовала ее съ особенною нѣжностію. Имя, начертанное на гробницѣ Норы, расположило сердце матери въ пользу оставшейся дочери. Бѣдный Джонъ повторялъ часто: "Теперь она можетъ говорить о Норѣ" и въ самомъ дѣлѣ при подобныхъ разговорахъ, она сама и дочь ея, которую она оставляла такъ долго въ пренебреженіи, убѣдились, сколько между ними было общаго. Такъ, когда вскорѣ послѣ женитьбы съ Гэленъ, Леонардъ уѣхалъ за границу, Джэнъ Ферфильдъ осталась жить съ стариками. Послѣ смерти ихъ, которая послѣдовала въ одинъ и тотъ же день, она отказалась, можетъ быть, изъ самолюбія, поселиться съ Леонардомъ, но наняла себѣ квартиру вблизи отъ дома, который онъ впослѣдствіи купилъ себѣ въ Англіи. Леонардъ оставался за границею нѣсколько лѣтъ. Будучи спокойнымъ наблюдателемъ обычаевъ и умственнаго развитія народовъ, глубоко, внимательно изучая памятники, которые живо говорятъ намъ о прошломъ, онъ собралъ обильные матеріалы для исторіи человѣчества и понятія его о высокомъ и прекрасномъ развились въ немъ, подъ роднымъ небомъ, въ усладительное служеніе искусству.
Леонардъ окончилъ сочиненіе, которое занимало его такъ много лѣтъ,-- сочиненіе, на которое онъ смотритъ какъ на верхнее звѣно своего духовнаго развитія и на которомъ онъ основываетъ всѣ надежды, соединяющія человѣка современнаго съ будущими поколѣніями. Сочиненіе его отпечатано; въ боязливомъ ожиданіи онъ ѣдетъ въ Лондонъ. Теряясь въ громадной столицѣ, онъ хочетъ видѣть собственными глазами, какъ приметъ свѣтъ новую связь, которую онъ провелъ между суетливою городскою жизнью и своимъ трудомъ, свершеннымъ въ тиши уединенія. Сочиненіе вышло изъ типографіи въ недобрый часъ. Публика занята была другими предметами; публикѣ нѣкогда было обратить вниманіе на новое твореніе, и книга не проникла въ обширный кругъ читателей. Но свирѣпый критикъ напалъ на нее, истерзалъ, изорвалъ, исказилъ ее, смѣшалъ достоинства и недостатки ея въ одно уродливое цѣлое. Достоинства никто не нашелся выказать должнымъ образомъ, недостатки не нашли безпристрастнаго защитника. Издатель уныло покачиваетъ головою, указываетъ на полки, которыя гнутся подъ тяжестію непроданныхъ экземпляровъ, и замѣчаетъ, что сочиненіе, которое выражало самыя свѣтлыя, утѣшительныя стороны человѣческой жизни, не соотвѣтствуетъ современному вкусу. Огорченный, обиженный, хотя и стараясь казаться твердымъ, Леонардъ возвращается домой, и тамъ на порогѣ встрѣчаетъ его утѣшительница. Голосъ ея повторяетъ ему любимыя мѣста изъ его сочиненія, говоритъ ему о его будущей славѣ, и все окружающее, подъ вліяніемъ улыбки Гэленъ, какъ будто проясняется, облекается въ радужный колоритъ надежды. И глубокое убѣжденіе, что небо ставятъ человѣческое счастіе внѣ свѣтскаго одобренія или пререканія, овладѣваетъ существомъ Леонарда и возвращаетъ ему прежнее спокойствіе. На слѣдующій день онъ сидитъ вмѣстѣ съ Гэленъ у морскаго берега и смотритъ такъ же ясно, такъ же спокойно, какъ и прежде, на мѣрное колебаніе волнъ. Рука его лежитъ въ рукѣ Геленъ и движимый чувствомъ благодарности, которая связываетъ тѣснѣе и прочнѣе самой страсти, онъ тихо шепчетъ ей:
"Блаженна женщина, которая утѣшаетъ."
Гарлей л'Эстренджъ вскорѣ послѣ женитьбы на Віолантѣ, по убѣжденію ли жены или чтобы разсѣять мрачныя думы, навѣянныя на него смертію Эджертона, отправился во временную командировку въ одну изъ колоній. Въ этомъ порученіи, онъ показалъ столько способностей, исполнилъ все такъ успѣшно, что по возвращеніи въ Англію, былъ возведенъ въ достоинство пера при жизни отца, который любовался за сына, достигшаго почестей не по праву наслѣдства, а собственными заслугами и дарованіями. Успѣхи въ Парламентѣ заставляли всѣхъ ожидать отъ дѣятельности Гарлея весьма многаго. Но онъ убѣждался, что успѣхъ, для того чтобы могъ быть прочнымъ, долженъ быть основанъ на ближайшемъ познаніи всѣхъ многочисленныхъ подробностей дѣловой практики, что вовсе не согласовалось съ его наклонностями, хотя и соотвѣтствовало его дарованіямъ. Гарлей много лѣтъ провелъ въ праздности, а праздность имѣетъ въ себѣ много привлекательнаго для человѣка, котораго общественное положеніе обезпечено, который надѣленъ богатствомъ въ излишкѣ и котораго въ домашней жизни не ожидаютъ такія заботы, отъ которыхъ онъ искалъ бы развлеченія. Онъ сталъ смѣяться надъ своими честолюбивыми планами, въ припадкахъ необузданной, беззаботной веселости, и ожиданія, основанныя на успѣхѣ дипломатическаго порученія, постепенно исчезали. Въ это время насталъ одинъ изъ тѣхъ политическихъ кризисовъ, когда люди, обыкновенно равнодушные къ дѣламъ политики, приходятъ къ убѣжденію, что формы администраціи и законодательства основаны не на мертвой теоріи, а на живыхъ началахъ народной дѣятельности. Въ обоихъ Парламентахъ партіи дѣйствовали энергически. Черезъ нѣсколько времени Гарлей говорилъ рѣчь предъ собраніемъ лордовъ и превзошелъ все, чего можно было ожидать отъ его дарованій. Сладость славы и сознаніе пользы, испытанныя имъ вполнѣ, совершенно обозначили его будущую судьбу. Черезъ годъ голосъ его имѣлъ сильное вліяніе въ Англіи. Его любовь къ славѣ ожила -- не неопредѣленная и мечтательная, но превратившаяся въ патріотизмъ и усиленная сознаніемъ цѣли, къ которой онъ стремился. Однажды вечеромъ, послѣ подобнаго торжества въ Парламентѣ, Гарлей возвратился домой вмѣстѣ съ отцомъ своимъ. Віоланта выбѣжала къ нимъ на встрѣчу. Старшій сынъ Гарлея -- мальчикъ, бывшій еще у кормилицы, не былъ уложенъ, противъ обыкновенія въ свою маленькую кроватку. Можетъ быть, Віоланта предъугадывала торжество своего мужа и желала, чтобы сынъ ея раздѣлилъ съ ними общую радость. Старый графъ л'Эстренджъ взялъ его къ себѣ на руки и, положивъ руку на кудрявую головку мальчика, произнесъ съ важнымъ видомъ.
-- Дитя, ты увидишь, можетъ быть, смутныя времена въ Англіи прежде, нежели эти волосы посеребрятся подобно моимъ. Обязанность твоя для возвышенія чести Англіи и сохраненія мира будетъ трудна и многообразна. Послушай совѣта старика, который хотя и не имѣлъ достаточно дарованій чтобы надѣлать шуму въ свѣтѣ, но оказалъ замѣтную пользу не одному поколѣнію. Ни громкія титла, ни обширныя имѣнія, ни блестящія способности не доставятъ тебѣ истинной радости, если ты не будешь относить всѣ блага жизни къ милосердію Божію и щедрости твоего отечества. Если тебѣ придетъ въ голову, что дарованія твои не налагаютъ на тебя никакихъ обязанностей или что эти обязанности несовсѣмъ согласуются съ твоею привязанностію къ свободѣ и удовольствіямъ, то вспомни, какъ я отдалъ тебя на руки къ отцу и произнесъ эти немногіе слова: "Пусть онъ нѣкогда точно такъ же будетъ гордиться тобою, какъ я теперь горжусь имъ."
Мальчикъ обнялъ шею отца своего и пролепеталъ съ полнымъ сознаніемъ: "постараюсь". Гарлей наклонилъ голову къ серьёзному личику ребенка и сказалъ съ нѣжностію: "твоя мать говорить твоими устами".
Старая графиня привстала въ эту минуту съ вольтеровскихъ креселъ и подошла въ даровитому перу.
-- Наконецъ, сказала она, положивъ руку на плечо къ сыну -- наконецъ, мой любезный сынъ, ты оправдалъ всѣ ожиданія своей юности.
-- Если это такъ, отвѣчалъ Гарлей -- то это потому, что я нашелъ то, чего искалъ прежде напрасно. Онъ обнялъ рукою талью Віоланты и прибавилъ съ нѣжною, но вмѣстѣ торжественною, улыбкою: Блаженна женщина, которая возвышаетъ!
КОНЕЦЪ.
"Современникъ", тт. 38--42, 1853, тт. 43--45, 1854