ГЛАВА V.
Доказательства отца въ пользу гигіеническаго свойства книгъ.
-- Если -- сказалъ отецъ,-- и рука полѣзла далеко подъ жилетъ -- если положиться на авторитетъ Діодора въ дѣлѣ надписи надъ большою Египетскою библіотекой,-- я не вижу, почему Діодоръ не можетъ быть также близокъ къ истинѣ, какъ и всякій другой?-- прибавилъ онъ вопросительно, озирая кругомъ все общество.
Матушка приняла этотъ вопросъ на свой счетъ, и подтвердила авторитетъ Діодора граціознымъ наклоненіемъ головы. Удовольствовавшись этимъ подтвержденіемъ его мнѣнія, отецъ продолжалъ:
-- Если, говорю я, положиться на авторитетъ Діодора,-- надъ Египетской библіотекою было написано: "Медицина духа." Нынѣ, эта фраза открыто сдѣлалась истертою, я всякій безсмысленно повторяетъ, что книги -- лекарства для духа.
-- Это вы сказали намъ и прежде, два раза -- рѣзко замѣтилъ капитанъ -- но какое тутъ дѣло Діодору, я также не знаю, какъ житель луны.
-- Такъ я никогда не дойду до цѣли,--отвѣчалъ отецъ, не то съ упрекомъ, не то голосомъ просьбы.
-- Будьте умны, дѣти, Роландъ и Бланшь,-- сказала матушка, оставивъ работу и грозя иголкой; потомъ она уколола капитана въ плечо.
-- Rem асu tetigisti -- сказалъ отецъ, заимствуя у Цицерона его извѣстную остроту. {Цицеронъ сказалъ сенатору, который былъ сынъ портнаго: -- Ты коснулся вещи остро! (Другой смыслъ: иголкой, асы), Прим. Авт.} -- Теперь все пойдетъ какъ по бархату. Я говорю, что книги, если брать ихъ безъ разбора, не исцѣлятъ скорбей и разстройствъ духа. Нуженъ цѣлый міръ науки, чтобъ умѣть обращаться съ ними. Я зналъ людей, которые, въ большомъ горѣ, прибѣгали къ повѣсти или къ легонькой, модной книжкѣ. Все равно употребить настой изъ розоваго листа отъ чумы! Легкое чтеніе не ведетъ ни къ чему, когда на сердцѣ, въ самомъ дѣлѣ, тяжело. Мнѣ говорили, что Гёте, когда потерялъ сына, сталъ изучать науку, новую для него. А Гёте былъ врачь, который зналъ свое дѣло. Въ такомъ горѣ, не развлечь вамъ духа, не разщекотать его: нужно оторвать его отъ самаго себя, отвлечь, схоронить его въ бездну, запутать его въ лабиринтѣ. Поэтому для неизлечимыхъ скорбей средняго и стараго возраста, я совѣтую послѣдовательный курсъ науки и строгаго мышленія, въ видѣ контръ-ирритаціи. Заставьте мозгъ дѣйствовать на сердце. Если наука черезъ-чуръ не по силамъ (не у всѣхъ насъ математическія головы), необходимо занятіе доступное понятію второстепенному, но любопытное и для высшаго,-- новый языкъ; Греческій, Арабскій, Скандинавскій, Китайскій, Галльскій! Въ случаѣ потери состоянія, лекарство должно относиться менѣе непосредственно къ интеллектуальной способности: я бы далъ что-нибудь слегка-успокоивающее. Если отъ потеря въ дѣлѣ привязанности наиболѣе страдаетъ и мучится сердце,-- отъ потери денежной скорѣе болитъ голова. Тутъ прекрасное средство -- поэты перваго достоинства. Ибо замѣтьте, что поэты съ наибольшимъ и обширнѣйшимъ геніемъ заключаютъ въ себѣ двухъ отдѣльныхъ людей, всегда другъ отъ друга различныхъ, человѣка воображенія и человѣка практическаго: это-то счастливое смѣшеніе двухъ началъ и полезно противъ разстройствъ духа, на половину воображаемыхъ, на половину дѣйствительныхъ. Возьмите Омира, то теряющагося между богами, то нисходящаго до людей самыхъ обыкновенныхъ, настоящаго поэта of circumstance. какъ остроумно назвалъ его Грей, всегда имѣющаго довольно воображенія, чтобы очаровать и приласкать человѣка самаго тяжелаго, до той степени, чтобы заставить его, хоть на время, забыть маленькое пятно на конторкѣ, которое можетъ прикрыть книга его банкира. Есть еще Виргилій, который конечно гораздо ниже его,
. . . . . . . . . . . . . . . .Virgil the wise,
Whose verse walk highest, but not flies,*
* Мудрый Виргилій, котораго стихъ поднимается высоко, но никогда не летитъ.
какъ выразился Каулей. Но и у Виргилія генія на столько, что въ немъ два человѣка, на столько, чтобъ свести васъ въ поле и заставить слушать пастушескій рожокъ и жужжаніе пчелъ, и, въ то же время, научить употребить съ возможною пользой почву и виноградникъ. Есть Горацій, любезный свѣтскій человѣкъ, который вмѣстѣ съ вами будетъ грустить о потерѣ вашего состоянія, но и не унизитъ ни за что хорошихъ вещей сего бреннаго міра, и все таки покажетъ вамъ, что человѣкъ можетъ быть счастливъ съ vile modicum или parva rira (т. е. при умѣренныхъ условіяхъ или съ малыми полями). Есть, наконецъ, Шекспиръ, который, болѣе всѣхъ поэтовъ, олицетворяетъ въ себѣ эту таинственную двойственность строгаго смысла и эмпирической фантазіи,-- и многіе другіе, которыхъ нѣтъ надобности называть, но которые всѣ, если вы возьметесь за нихъ съ толкомъ, не скажутъ вамъ, какъ вашъ отъявленный философъ -- несговорчивый стоикъ, что вы ничего не потеряли, а постепенно увлекутъ васъ изъ этаго міра, съ его утратами и тяжкими крестами, и перенесутъ васъ въ другой міръ, прежде нежели хватитесь вы,-- въ міръ, гдѣ вы приняты радушно, хотя бы изъ потерянныхъ вами акровъ не унесли вы съ собой земли болѣе, нежели сколько прилипло ея къ подошвѣ вашихъ башмаковъ. Затѣмъ, противъ ипохондріи и пресыщенности, что можетъ быть дѣятельнѣе живаго и разнообразнаго курса путешествій, особенно путешествій раннихъ, выходящихъ изъ ряда обыкновенныхъ, полумиѳическихъ, исполненныхъ легендъ. Какъ они освѣжаютъ чувства и умъ! Какъ они вырываютъ васъ изъ состоянія однообразной зѣвоты, въ которое погружены вы. Посмотрите съ Геродотомъ, какъ юная Греція рождается къ жизни, или замѣчайте вмѣстѣ съ нимъ, какъ диковинный, древне-восточный міръ падаетъ громадной развалиной; или отправляйтесь въ Тартарію, съ Карпини и Рубрикисомъ, встрѣчать повозки Джагатаи, нагруженныя домами, и воображайте, что къ вамъ подходитъ большой путешествующій городъ. {Rubriquis, Sect. XII.} -- Полюбуйтесь на дикую Тартарію, гдѣ потомки Чингиса множатся и разсыпаются по необъятной пустынѣ, безбрежной какъ океанъ. Плывите съ первыми сѣверными мореходцами, проникните до сердца зимы, между морскихъ змѣй, и медвѣдей, и моржей съ клыками и человѣческими лицами. А что думаете вы о Колумбѣ, о мужествѣ Кортеца, объ имперіи Мехика, о страшномъ золотомъ городѣ Перувіанцевъ, съ смѣлымъ животнымъ, Пизарро! А Полинезы, которые для всего свѣта тоже, что древніе Бретанцы? А Американскіе Индѣйцы, и островитяне Южнаго Океана?-- Какъ веселъ, молодъ, любознателенъ и живъ долженъ сдѣлаться нашъ ипохондрикъ отъ такого леченія! Теперь, противъ той болѣзни духа, которую я называю сектаріанизмомъ, не въ религіозномъ значеніи этого слова,-- нѣтъ, я говорю о мелкихъ, тѣсныхъ предразсудкахъ, которые заставляютъ васъ ненавидѣть вашего ближайшаго сосѣда за то, что у него яйца сварены въ крутую, между тѣмъ какъ у васъ въ смятку; -- противъ сплетенъ и вмѣшательства въ чужія дѣла, противъ злословія, противъ мысли, что земля и небо сойдутся, если вѣникъ задѣнетъ паутину, которой вы дали вырости надъ оконнымъ косякомъ вашего мозга, что можетъ сравниться съ обширнымъ и щедрымъ, тихо разрѣшающимъ (прости меня, душа моя!) курсомъ исторіи! Какъ разгоняетъ она жаръ головы!-- лучше чемерицы, которою старые коновалы среднихъ вѣковъ очищали можжечекъ. Среди этаго великаго вихря и какъ говорятъ Нѣмцы, государствъ и народовъ, племенъ и вѣковъ, какъ высоко паритъ, духъ вашъ надъ этимъ мелкимъ, лихорадочнымъ раздраженіемъ на Джона Стейлесъ, или надъ этимъ несчастнымъ предубѣжденіемъ, что весь свѣтъ принимаетъ участіе въ вашемъ неудовольствіи на какого-нибудь Тома Стоксъ и его жену!
-- Вы видите, я могу говорить только о немногихъ предметахъ этой великолѣпной аптеки: ея средства неистощимы, но нужна самая строгая осторожность. Я помню, что вылечилъ безутѣшнаго вдовца, упорно отказывавшагося отъ всякаго другаго пособія, строгимъ курсомъ геологіи. Я окунулъ его глубоко въ гнейсъ и сланецъ; среди первыхъ пластовъ, я далъ слезамъ обратиться въ прохлаждающія, кристализован6ныя массы, а покуда я доводилъ его до третичнаго періода, между переходныхъ известняковъ Мейстрихта и конхиліеносныхъ марлей Гозаускихъ, онъ уже былъ совсѣмъ готовъ для другой жены. Китти, мой другъ, смѣяться нечего! Не менѣе замѣчательно мое леченіе молодаго студента въ Кембриджѣ, назначавшаго себя для духовнаго званія, и внезапно одержаннаго холоднымъ припадкомъ вольнодумства и сомнѣнія, вслѣдствіе перехода отъ его занятій къ Спинозѣ. Ни одинъ изъ богослововъ, за которыхъ сначала пронимался я, не сдѣлалъ ему ни малѣйшей пользы; тогда я обратился къ другому средству и тихо навелъ его на главы о вѣрѣ въ книгѣ Авраама Токкера (тебѣ-бы надо прочесть его, Систи); потомъ далъ большіе пріемы Фихте, послѣ этого я посадилъ его на Шотландскихъ метафизиковъ, окуная въ нѣкоторыхъ Германскихъ трансценденталистовъ; и, убѣдивъ его, что вѣра не есть анти-филосовское состояніе духа и что онъ можетъ вѣрить не боясь за разумъ, ибо онъ былъ сильно настроенъ на этотъ ладъ,-- я принялся за моихъ богослововъ, которыхъ переварить онъ уже былъ приготовленъ; съ тѣхъ поръ его богословское сложеніе стало до того здорово, что онъ проѣлъ два пресвитерства и одинъ декаріатъ! У меня есть планъ для библіотеки, гдѣ заголовки будутъ не: филологія, естественныя науки, поэзія и т. д., а сообразны съ разстройствами, тѣлесными и духовными, которымъ противодѣйствуетъ тотъ или другой предметъ, начиная отъ самаго ужаснаго несчастія или мученій подагры, до припадка сплина или легкаго катарра; въ послѣднемъ случаѣ предписывается ваше легкое чтеніе вмѣстѣ съ сывороткой и ячной водой. Если же,-- продолжалъ отецъ, болѣе важно -- если какое нибудь горе, все-таки исправимое, овладѣваетъ вашимъ духомъ, подобно мономаніи, если вы задумали что вся жизнь ваша должна быть пробѣломъ, на томъ основаніи, что небо отказало вамъ въ томъ или другомъ, на что разсчитывало ваше сердце,-- тогда лечитесь хорошенько біографіей, біографіей добрыхъ и великихъ людей. Взгляните, какъ мало мѣста дѣйствительно занимаетъ горе въ жизни. Посмотрите, едва страница посвѣщена скорби, схожей съ вашей, и какъ торжественно паритъ надъ нею жизнь! Выдумали, что сломали крыло! Нѣтъ, смято одно только перушко! Посмотрите, что жизнь оставляетъ за собою, когда все кончено -- сумму положительныхъ фактовъ, далекихъ отъ области горя и страданій, связанныхъ съ существованіемъ всего міра. Да, здѣсь лекарство -- біографія! Вы говорили, Роландъ, что хотѣли бы испытать мое леченіе; вотъ вамъ.
И отецъ взялъ книгу и подалъ ее капитану.
Дядя взглянулъ: то была Жизнь Роберта Галль.
-- Братъ, онъ былъ диссентеръ (т. е. отступникъ отъ Англійской церкви), а я Англиканецъ, душой и тѣломъ.
-- Робертъ Галль былъ храбрый человѣкъ, настоящій воинъ Великаго Вождя,-- сказалъ краснорѣчиво отецъ.
Капитанъ механически приложилъ указательный палецъ къ своему лбу, по военному обычаю, и почтительно отдалъ честь книгѣ.
-- У меня есть другой экземпляръ для тебя, Пизистратъ: Роланду далъ я свой. Тотъ, который я сегодня купилъ для тебя, ты береги.
-- Благодарю васъ, сэръ,-- сказалъ я разсѣянно, не понимая въ чемъ заключалась для меня большая польза Жизни Роберта Галль, или почему одно и то же лекарство должно было помочь избитому бурей дядѣ и племяннику, еще не достигшему двадцатилѣтняго возраста.
-- Я не сказалъ ни слова -- заключилъ отецъ, слегка наклоняя голову,-- о книгѣ книгъ, ибо она дерево жизни ( lignum vitae), универсальное лекарство отъ всего. Тѣ только ея помощники, ея сподвижники, потому что ты вѣроятно и помнишь это, Китти (я сказалъ это прежде), нельзя требовать совершенной правильности въ экономіи нашего тѣла, если не дѣйствовать на центръ узловой системы, откуда нервы тихо распространяютъ свое вліяніе на все тѣло.