ГЛАВА VII.
-- Клянусь,-- воскликнулъ дядя,-- что это будетъ!
И, насупивъ бровь, онъ, съ гнѣвнымъ взоромъ, схватилъ злополучный документъ.
-- Нѣтъ, право, братъ, этого не надо,-- сказалъ отецъ, кладя блѣдную и мирную руку на загорѣлый, воинственный и костлявый кулакъ капитана, между тѣмъ какъ, протянувъ другую, защищалъ ею дрожавшую, угрожаемую жертву.
Ни слова не слыхалъ дядя о нашихъ потеряхъ, покуда не были кончены всѣ счеты и деньги сполна заплачены, потому что мы всѣ знали, что иначе, при первомъ порывѣ великодушія дяди Роланда, пропала бы старая башня, т. е. была бы продана сосѣднему сквайру или какому-нибудь аферисту. Остинъ въ опасности! Остинъ разоренъ! Дядя не посидѣлъ бы на мѣстѣ до тѣхъ поръ, пока не явился бы на помощь къ нему съ деньгами въ рукахъ. По этому, говорю, я и не писалъ къ капитану до того дня, когда все было кончено; и тогда я увѣдомилъ его обо всемъ случившемся въ самомъ веселомъ тонѣ. Но не смотря на притворное равнодушіе, съ которымъ я представилъ наши неудачи, письмо принесло капитана къ красному кирпичному дому въ самый вечеръ моего пріѣзда и только часъ спустя. Онъ не продалъ своей башни, а явился приготовленный тащить насъ туда vi et armis. Онъ требовалъ, чтобъ мы ѣхали жить съ нимъ и на его счетъ, чтобъ мы оставили или продали кирпичный домъ и приложили вырученное изъ него къ доходамъ моего отца, чтобъ наростить ихъ и увеличить. И находя сопротивленіе моего отца все еще упрямымъ и неуступчивымъ, дядя, вышедъ въ сѣни, гдѣ оставилъ свой дорожный мѣшокъ и прочее, воротился съ старымъ дубовымъ ящикомъ и подавилъ его пружину: изъ него выплыла родословная Какстоновъ.
Она выплыла, покрывая столъ и волнуясь подобно Нилу, пока не раскинулась по книгамъ, бумагамъ, рабочему ящику моей матери и чайному прибору (ибо столъ былъ обширенъ и обиленъ, какъ эмблема ума его владѣльца) и упавъ на коверъ, продолжала свое теченіе до рѣшетки камина.
-- Видите ли,-- сказалъ дядя торжественно,-- между вами, Остинъ, и мною никогда не было никакихъ причинъ къ раздору, кромѣ двухъ. Одна кончилась; за чѣмъ переживетъ ее другая? Ага! я знаю, отчего вы упрямитесь: вы думаете, что мы будемъ ссориться изъ за-этого.
-- Изъ-за чего, Роландъ?
-- Изъ-за этого. Но покарай же меня Богъ, если это случится!-- воскликнулъ дядя, краснъя. Я долго думалъ объ этомъ и не сомнѣваюсь теперь, что вы правы. Вотъ я и принесъ съ собою старый пергаментъ и сей-часъ наполню пробѣлъ по вашему. Стало-быть вамъ можно ѣхать и жить со мной. Не о чемъ теперь намъ будетъ спорить.
Говоря это, дядя Роландъ оглядывался за перомъ и чернилами; и нашедъ ихъ, не безъ затрудненія, ибо онѣ исчезли подъ наводненіемъ родословной, онъ уже готовился наполнить пробѣлъ или hiatus, подавшій поводъ къ столькимъ достопримѣчательнымъ спорамъ,-- именемъ Вилльяма Какстонъ, типографщика аббатства, когда отецъ, оправившись, подошелъ, чтобъ помѣшать этому. Сладко было бы вашему сердцу послушать ихъ: такъ безусловно, въ силу непостоянства человѣческой природы, измѣнили себѣ обѣ стороны въ одномъ и томъ же вопросѣ, что отецъ мой былъ за сэра Вилльяма де-Какстонъ, героя босвордскаго, а дядя за безсмертнаго типографщика. Они все болѣе и болѣе горячились, глаза ихъ блестѣли, голоса возвышались; голосъ Роланда былъ звученъ и грозенъ, голосъ Остина тонокъ и проницателенъ. Мистеръ Скилль заткнулъ себѣ уши; дошло до того, что дядя, выбившись изъ силъ, закричалъ:
-- Клянусь, что это будетъ!
А отецъ, испытывая послѣднее средство своего паѳоса, нѣжно взглянулъ въ глаза Роланду и умоляющимъ голосомъ произнесъ:
-- Ну, право, братъ, не надо!
Между тѣмъ сухой пергаментъ кряхтѣлъ, морщился и дрожалъ каждою жилой своей желтой ткани.
-- Но я не вижу,-- сказалъ я, являясь подобно божеству Горація,-- по какому праву оба вы, господа, располагаете моими предками. Ясно, что у человѣка нѣтъ собственности въ потомствѣ. Онъ можетъ принадлежать потомству, но что ему за дѣло, или какую пользу можетъ принести онъ праправнукамъ.
Скилль. Слушайте, слушайте.
Пизистрать (горячась). Но предки человѣка -- его положительная собственность. Сколько наслѣдуетъ онъ отъ своихъ самыхъ отдаленныхъ предковъ не одними акрами, но и темпераментомъ, правилами, сложеніемъ, характеромъ! Развѣ безъ предка родился бы онъ, развѣ какой-нибудь Скилль воззвалъ бы его къ жизни, или выносила его кормилица upo kolpo?
Скилль. Слушайте, слушайте.
Пизистратъ (съ восторженнымъ волненіемъ). По этому ни одинъ человѣкъ не имѣетъ права отнимать у другаго предка однимъ почеркомъ пера, какая ни будь на то причина, хотя бы и дружелюбная. Въ настоящемъ случаѣ вы, можетъ быть, скажете, что предокъ, о которомъ идетъ рѣчь,-- апокрифъ, будь это типографщикъ или рыцарь; положимъ; но гдѣ сомнѣвается исторія, ужели рѣшитъ безотчетное чувство. Покуда оба сомнительны, мое воображеніе привязывается къ обоимъ. Я могу уважать то изобрѣтательность и ученость типографщика, то храбрость и преданность рыцаря. Это благодѣтельное сомнѣніе даетъ мнѣ двухъ великихъ предковъ, и черезъ нихъ, два направленія мысли, которая будетъ руководить мною въ различныхъ обстоятельствахъ. Я не позволю вамъ, капитанъ Роландъ, отнять у меня одного изъ моихъ предковъ, одно изъ направленій моей мысли. Оставьте же этотъ священный пробѣлъ ненаполненнымъ и примите это выраженіе рыцарскаго чувства: покуда отецъ мой будетъ жить съ капитаномъ, мы будемъ вѣрить въ типографщика; когда разстанемся съ капитаномъ, твердо станемъ за рыцаря.
-- Хорошо,-- воскликнулъ дядя Роландъ, когда я остановился.
-- А я думаю,-- тихо сказала матушка,-- что все это можно устроить къ удовольствію всѣхъ. Грустно подумать, что бѣдный Роландъ и добрая маленькая Бланшь будутъ одни въ башнѣ; я думаю, что мы были бы гораздо счастливѣе всѣ вмѣстѣ.
-- И дѣло!-- торжествуя, воскликнулъ Роландъ; -- если вы не самое упрямое, жестокосердое, безчувственное животное на свѣтѣ, чего я никакъ не думаю объ васъ, братъ Остинъ, то послѣ этой дѣйствительно прекрасной рѣчи вашей жены, нельзя сказать и слово.
-- Но мы не дослушали Китти до конца, Роландъ.
-- Тысячу разъ прошу извинить меня, миледи.... сестрица,-- сказалъ капитанъ, кланяясь.
-- Я хотѣла прибавить,-- отвѣчала матушка,-- что мы поѣдемъ и будемъ жить съ вами, Роландъ, и соединимъ наши небольшіе доходы. Бланшь и я займемся хозяйствомъ, и вмѣстѣ мы будемъ вдвое богаче, нежели порознь.
-- Хорошо будетъ мое гостепріимство,-- проворчалъ капитанъ.-- Не ожидалъ я отъ васъ этого. Нѣтъ, нѣтъ, вамъ надо откладывать для этого юноши; что съ нимъ будетъ!
-- Да мы всѣ будемъ откладывать для него -- отвѣчала матушка просто,-- вы также, какъ Остинъ. Тѣмъ легче будетъ откладывать, чѣмъ больше мы будемъ издерживать.
-- А, откладывать: легко сказать. Стало, пріятно было бы откладывать!-- сказалъ капитанъ грустно.
-- А что же со мной-то будетъ?-- сказалъ Скилль.-- Неужели вы меня оставите здѣсь на старости лѣтъ? И ни души, съ кѣмъ бы поговорить: и въ цѣлой деревнѣ ни одного мѣста, гдѣ-бы можно было достать каплю сноснаго пунша. "Проклятіе надъ обоими домами вашими!" какъ говорилъ намедни на сценѣ одинъ изъ актеровъ.
-- Есть мѣсто для врача въ нашемъ сосѣдствѣ, м. Скилль,-- замѣтилъ капитанъ.-- Джентельменъ вашего званія, который насъ пользуетъ, ищетъ, я знаю, передастъ свою практику.
-- Гм!-- отвѣчалъ Скилль,-- должно быть ужасно здоровый околодокъ.
-- Да, есть немножко, м. Скилль,-- сказалъ дядя съ улыбкой.-- Но съ вашей помощью можетъ произойдти въ этомъ отношеніи большая перемѣна къ лучшему.
М. Скилль собирался отвѣчать, когда послышался нетерпѣливый и прерывистый звукъ колокольчика у рѣшетки, такъ что всѣ мы вскочили и посмотрѣли другъ на друга удивленные. Кто бы это могъ быть? Не долго оставались мы въ нерѣшимости: спустя мгновеніе, голосъ дяди Джека, всегда ясный и звучный, раздался въ сѣняхъ, и мы все еще смотрѣли другъ на друга въ недоумѣніи, когда м. Тибетсъ съ толстымъ шерстянымъ шарфомъ на шеѣ и въ удивительно-роскошномъ пальто изъ двойнаго саксонскаго сукна, совершенно новомъ, ввалился въ комнату, внеся съ собою изрядное количество холоднаго воздуха, который поспѣшилъ согрѣть сначала въ объятіяхъ матери. Послѣ этого онъ бросился-было къ капитану, но капитанъ скрылся за этажеркой съ словами:
-- Гм! мистеръ.... сэръ Джакъ.... сэръ.... Гм, гм!....
Обманувшись съ этой стороны, м. Тибетсъ вытеръ остававшійся на пальто холодъ о вашего покорнаго слугу, ударилъ по-пріятельски Скилля по спинѣ и сталъ располагаться на своемъ любимомъ мѣстѣ передъ каминомъ.
-- Что, удивилъ!-- сказалъ дядя Джакъ, усѣвшись;-- нѣтъ, васъ это не должно удивлять; вы должны были знать сердце Джака; вы, по крайней мѣрѣ, Остинъ Какстонъ, которые знаете всякую вещь, вы должны были видѣть, что оно было переполнено самыми нѣжными и родственными чувствами: что однажды избавленный изъ этой проклятой Флитъ (вы не можете себѣ представить, что это за мѣсто, сэръ), я не найду покоя ни днемъ, ни ночью, покуда не прилечу сюда, бѣдный раненный голубь, сюда, къ милому семейному гнѣзду!-- съ чувствомъ прибавилъ дядя Джакъ, вынимая носовый платокъ свой изъ пальто, которое бросилъ на отцовы кресла.
Не было ни слова отвѣта на это краснорѣчивое и трогательное обращеніе. Матушка наклонила прекрасную головку, какъ будто бы пристыженная. Дядя совершенно забился въ уголъ, поставивъ передъ собою этажерку такимъ образомъ чтобъ устроить рѣшительное укрѣпленіе. Мистеръ Скилль схватилъ перо, которое уронилъ Роландъ, и принялся гнѣвно чинить его, то есть рѣзать на куски, осязаемо намѣкая на то, какъ поступилъ-бы онъ съ дядей Джакомъ, если бъ онъ живой попался ему въ руки. Я нагнулся надъ родословной, а отецъ вытиралъ свои очки.
Безмолвіе испугало-бы всякаго человѣка: ничто не пугало дядю Джака.
Дядя Джакъ оборотился къ огню, погрѣлъ одну ногу, другую, и, совершивъ эту пріятную операцію, опять повернулся къ обществу, и, какъ будто бы отвѣчая какимъ-то воображаемымъ возраженіямъ, продолжалъ задумчиво:
-- Да, да, вы правы, и чортъ-знаетъ что за несчастная спекуляція! Но обошелъ меня этотъ бездѣльникъ Пекъ. Говорилъ я ему, говорилъ: Капиталистъ! Тутъ нѣтъ общихъ интересовъ: это не относится къ большинству публики. Капиталисты -- классъ не многочисленный, лучше обратимся къ интересамъ толпы. Да, говорилъ я, назовите его Антикапиталистомъ. Завѣряю васъ, сэръ, мы бы тутъ надѣлали чудесъ; но я поддался чужому вліянію.-- какая мысль! обратиться ко всему читающему міру, сэръ: Анти-капиталистъ, сэръ! мы бы разбѣжались по мануфактурнымъ городамъ, какъ блудящіе огни. Но что-жь мнѣ дѣлать!
-- Джакъ Тибетсъ!-- сказалъ отецъ торжественно,-- капиталистъ или анти-капиталистъ, ты имѣлъ право преслѣдовать твою мысль, какая бы ни была она, но съ тѣмъ условіемъ, чтобъ это дѣлалось твоими деньгами. Ты видишь вещь, Джакъ Тибетсъ, не съ настоящей точки зрѣнія; и немножко раскаянія въ лицѣ тѣхъ, кого ты запуталъ, было бы не лишнее сыну твоего отца и брату твоей сестры!
Никогда такой строгій выговоръ не исходилъ изъ кроткихъ устъ Остина Какстонъ; съ жалостію и ужасомъ взглянулъ я на Джака Тибетса, ожидая, что, того и гляди, онъ провалится сквозь коверъ.
-- Раскаяніе!-- воскликнулъ дядя Джакъ, вскочивъ, какъ будто бы его подстрѣлили;-- да развѣ вы думаете, что у меня сердце изъ камня или изъ пемзы! развѣ вы думаете, что я не раскаиваюсь! Я только и дѣлаю, что раскаиваюсь: я буду раскаиваться всю свою жизнь.
-- Такъ и говорить нечего, Джакъ,-- сказалъ отецъ тише и протягивая ему руку.
-- Да!-- отвѣчалъ м. Тибетсъ, схвативъ руку и прижимая ея къ сердцу, которое защищалъ отъ подозрѣнія, будто бы оно изъ пемзы,-- да, дернуло же меня повѣрить этому деревянному, проклятому шуту Пеку: какъ не раскаиваться, что я далъ ему назвать журналъ Капиталистомъ, на смѣхъ всѣмъ моимъ убѣжденіямъ, между тѣмъ какъ Анти...
-- Ба!-- прервалъ отецъ, отнимая руку.
-- Джакъ!-- сказала матушка важно, со слезами въ голосѣ,-- вы забываете, кто избавилъ васъ отъ тюрьмы, вы забываете, кого вы чуть-чуть не отправили самаго въ тюрьму, вы забываете....
-- Тише, тише!-- перебилъ отецъ,-- это не то. Ты забываешь, чѣмъ я обязанъ Джаку. Онъ уменьшилъ состояніе мое на половину -- это правда; но я думаю, что онъ увеличилъ вдвое три сердца, гдѣ лежатъ мои настоящія сокровища. Пизистратъ, другъ мой, позвони!
-- Милая Китти,-- сказалъ дядя Джакъ жалобно и подходя къ матери,-- не будьте такъ строги ко мнѣ: я думалъ обогатить всѣхъ васъ, право думалъ.
Вошелъ слуга.
-- Велите отнести вещи мистера Тибетсъ въ его комнату, и чтобъ затопили каминъ!-- сказалъ отецъ.
-- И -- продолжалъ дядя Джакъ громче,.-- я обогащу васъ непремѣнно: все это у меня вотъ здѣсь.-- Онъ ударилъ себя по лбу.
-- Погоди немножко,-- сказалъ отецъ слугѣ, уже отошедшему къ двери,-- погоди,-- сказалъ онъ испуганный,-- можетъ быть мистеръ Тибетсъ предпочитаетъ остановиться въ гостиница
-- Остинъ,-- сказалъ дядя Джакъ въ волненіи,-- если бъ я былъ собака, не имѣлъ жилья кромѣ конуры, и вы пришли бы ко мнѣ за ночлегомъ, я поворотился бы и отдалъ бы вамъ лучшій клочекъ соломы.
На этотъ разъ отецъ насквозь растаялъ.
-- Примминсъ распорядится, чтобъ устроить все въ комнатѣ мистера Тибетсъ,-- сказалъ отецъ, Дѣлая рукою знакъ слугѣ.-- Китти, душа моя, вели приготовить намъ чего-нибудь получше къ ужину и побольше пунша. Вы любите пуншъ, Джакъ?
-- Пуншъ, Остинъ?-- сказалъ дядя Джакъ, прикладывая къ глазамъ носовой платокъ.
Капитанъ оттолкнулъ этажерку, прошелъ черезъ комнату и пожалъ руку дяди Джака; матушка наклонила голову въ фартукъ и вышла, а Скилль шепнулъ мнѣ на ухо:
-- Все это происходитъ отъ желчныхъ отдѣленій! Нельзя понятъ этого, не зная особенную, превосходную организацію печени вашего отца.