АРХАИЗМЫ
Сначала обратим внимание на наш старинный язык с точки зрения филологической от отдельных слов до целого периода, а потом укажем, как и сколько употребляются архаизмы у новейших писателей. Эта статья, таким образом, должна содержать в себе историческую стилистику, или историю речений, старинных любимых выражений, обычных поговорок и фигур и т. п.
Образование народа стоит в явной противоположности к совершенствованию языка, и чем более общечеловеческого просвещения входит в язык, тем более теряет он величия и самобытности своей собственной грамматической природы {Th. Muntd. Dіe Kunst d. deutsch. Prosa. 1837, с 19; Предисловие к 1-му изданию грамматики Гримма.}. Внутреннюю силу старинного языка можно уподобить острому зрению, чуткому слуху, обонянию дикаря, пастуха или охотника, безыскусственно обращающихся в простой природе. Зато новый язык яснее и определеннее. Поэзия проходит, проза (в обширном смысле принимаемая) более способствует нашим потребностям. Поэзия языка состоит в неувядаемой, яркой изобразительности, необходимом достоянии древнейшего периода. Собственно, тогда еще и не бывает прозы, ибо всякое слово возбуждало тогда поэтическое впечатление, всякое выражение было творческою попыткою. Со временем значительность отдельного слова пропадает, и настает значительность целого предложения. Как ценная монета в. обширных расчетах заменяется ассигнациями и билетами, так и живые впечатления в мышлении своем подводим мы к общим мыслям и отвлеченным представлениям. Речь наша чрезвычайно замедлялась бы, если бы мы постоянно вдумывали в живое представление каждого предмета и взвешивали каждое слово с таким же сочувствием к нему, с каким оно создавалось в древнейшую пору. Таким образом, потеря чувственной, живучей силы языка есть не иное что, как преобладание мысли над звуком и частным впечатлением. Следовательно, на место грамматического интереса к языку выступает интерес поэтического и риторического представления.
Путем науки, разумеется, только частию можем мы возбудить в себе сочувствие к первобытной творческой силе языка. Многие слова и обороты для нас совсем умерли; их не воскресить уже и гениальному поэту. Зато мы можем сочувствовать таким старинным словам, звуки коих в других родственных словах дошли и до нашего времени. Так, напр., мы говорим: нев ѣ ста, богъ, божш, поломанный, семья, зв ѣ рь, но потеряли уже: туже б ѣ и язычьская церкви, унев ѣ стивъшіяса Христу (Кир. Тур., в Пам. российск. слов. XII в., 70), взбожение сына твоего -- vzbozenіe syna tvého, das Gottwerden, (в чешск. молитв. XIV в.), неполомная шея -- nepolomnâ sіje (іbіd), кротость человеческого естества воззвери (Пек. лет., 114), не семьитись и не соединятися (Ист. гос. Рос, XI, прим. 5). Потому обращаю внимание только на те слова, кои, употребляясь и теперь, в старину имели иное значение или теперь остались только в производных формах, затеряв старинную коренную {Слич.: Шишков. Рассуждение о старом и новом слоге. 1803, с. 215, и "Труды Общ. люб. рос. сл.", 1820, с. XVIII, 1826, с. VI.}.