III.
Былъ іюнь мѣсяцъ; погода стояла ясная. Владиміръ Алексѣевичъ выздоравливалъ отъ горячки; онъ точно пробудился отъ сказочнаго годоваго сна; время между днемъ потери сознанія и днемъ возврата его для него не существовало. Съ удивленіемъ смотрѣлъ онъ на зеленѣющую, сочную траву, одѣтыя листвою деревья; какъ же это такъ быстро ожило все? Вчера еще была зима, снѣгъ, вьюга, казалось выздоравливающему; смутно припоминалъ онъ что былъ въ больничной церкви, пѣли: "Христосъ воскресе", по цѣлымъ днямъ звонили городскіе колокола, но не могъ объяснить себѣ во снѣ это было или въ явѣ. Братъ выздоровѣлъ, пріѣзжалъ къ нему и, побывъ не долго, отправился въ Москву чтобы привести въ порядокъ дѣла и отдать внаймы домъ; и пріѣздъ брата онъ вспоминалъ какъ сонъ.
Лучаниновъ переѣхалъ уже изъ больницы въ гостиницу, уже выѣзжалъ посмотрѣть живописныя окрестности города, сдѣлалъ визитъ вице-губернаторшѣ, которая во время болѣзни принимала въ немъ участіе, навѣщала нѣсколько разъ и присылала больному то рябчика, то варенье. Выздоравливающій все-таки былъ еще слабъ, и докторъ совѣтовалъ ему подождать недѣлю другую пускаться въ дорогу. Разъ утромъ Владиміръ Алексѣевичъ сидѣлъ у открытаго окна и читалъ письмо только что полученное отъ отцовскаго камердинера. Петруша, сидя у стола, повѣрялъ счетъ поданный хозяиномъ гостиницы.
-- Гдѣ же онъ? Дома? раздался въ передней чей-то знакомый голосъ.
-- Кажется у себя, отвѣчалъ корридорный.-- Пожалуйте.
Въ комнату вошелъ молодцоватою походкой, небольшаго роста, красивый, съ южными чертами лица, молодой человѣкъ, въ гусарскомъ ментикѣ.
-- Конотопскій! Ты ли это? вскрикнулъ, вскочивъ со стула, Лучаниновъ.
-- А то кто же? сказалъ вошедшій, и пріятели обнялись.-- Петруша здравствуй, продолжалъ вошедшій, бросивъ фуражку и отстегивая саблю.
-- Ты все еще въ гусарахъ? спросилъ Лучаниновъ.-- А хотѣлъ выходить!
-- Какъ видишь. Тетка уговорила, да потомъ, что жъ? Ничего. Вездѣ есть и хорошіе и худые люди. А солдаты? У, братъ, какой славный народъ наши солдаты.... Ты не знаешь ихъ, отвѣчалъ Конотопскій, закуривая папиросу.
-- Какъ ты сюда попалъ? Здѣсь вы стоите что ли? спросилъ Лучаниновъ.
-- Нѣтъ мы не здѣсь; я въ отпуску; ѣду по порученію тетки въ ея имѣнье продать лѣсъ. Здѣсь я проѣздомъ. Сегодня утромъ пріѣзжаю; отъ скуки, точно Павелъ Иванычъ Чичиковъ, начинаю распрашивать корридорнаго кто здѣсь губернаторъ, кто живетъ въ гостиницѣ, плутъ или нѣтъ хозяинъ? Перебирая кто живетъ, онъ называетъ вдругъ твою фамилію. Я, разумѣется, сюда, и вотъ.... Ты, говорятъ, былъ боленъ? Умеръ старикъ твой. Я слышалъ въ Москвѣ отъ Корнева; потомъ онъ сказывалъ.... Но тутъ гость замолчалъ, вѣроятно боясь напоминать больному о несчастьѣ съ нимъ случившемся.
-- Ахъ, какъ я радъ. Садись, началъ Лучаниновъ.-- Да, братъ, умеръ, умеръ отецъ; имѣнье у насъ отняли.... Людей особенно мнѣ жаль. Прочти вотъ, окончилъ онъ, передавая лежавшее на столѣ письмо камердинера.
Гость сталъ читать.
"Милостивый государь и благодѣтель, Владиміръ Алексѣевичъ (писалъ старикъ), наслышаны мы о болѣзни вашей милости и молимъ Бога дабы даровалъ вамъ здравіе и спасеніе и во всемъ благое поспѣшеніе. (Читатель да припомнитъ что старикъ любилъ и въ разговорѣ приводить мѣста изъ Писанія.) А что у насъ здѣсь дѣлается и разказать вамъ не умѣю. Новый помѣщикъ на третій день ввода во владѣніе выгналъ насъ всѣхъ изъ нашего Васильевскаго, и мы, яко Израильтяне, съ плачемъ веліимъ, наваливъ пожитки свои на крестьянскія телѣги, изыдохомъ въ уѣздный городъ. И няню вашу старуху выгналъ; живетъ она пока у Гаврилы Алексѣевича. Просимъ васъ всѣ, старъ и малъ, не оставить насъ безпомощныхъ своими считать. Домъ вашъ господскій снесенъ. Сердце болитъ поглядишь на пустырь; одна могила отца нашего дорогаго осталась. Куда писать вамъ? Увѣдомьте. Всѣ наши кланяются вамъ низко. Пребываю нижайшій рабъ вашъ."
Конотопскій сложилъ медленно письмо и положилъ на столикъ.
-- Ужасно. Разкажи ты мнѣ, если тебѣ не трудно, началъ было онъ.
-- Трудно, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Послѣ. Давай закусимъ лучше. Петруша, вели подать намъ что-нибудь.
-- Ты еще на діэтѣ?
-- Все разрѣшено. Даже рейнвейну выпьемъ; здѣсь порядочный, отвѣчалъ Лучаниновъ.
Петруша, завернувъ въ счетъ деньги, вышелъ.
-- Ты куда ѣдешь отсюда? спросилъ Конотопскій.
-- За границу, въ Италію. Это давнишнее мое желаніе. А теперь кстати проѣхаться. Да и доктора гонятъ изъ Россіи. Здѣсь, говорятъ, воспоминанія. Какъ будто можно убѣжать куда-нибудь отъ тяжкихъ воспоминаній!
-- Это хорошо. Въ Италію нужно тебѣ съѣздить. Ты -- художникъ, отвѣчалъ Конотопскій.
Петруша подалъ завтракъ и сказалъ что онъ пойдетъ закупить кой-что.
Константинъ Михайловичъ Конотопскій, неожиданный гость Лучанинова, былъ товарищъ его по университету. Они въ одинъ годъ кончили курсъ по одному факультету и нѣкоторое время жили вмѣстѣ. Конотопскій былъ потомокъ стариннаго малороссійскаго рода; предки его бывали гетманами. Конотопскаго зналъ почти весь университетъ; онъ былъ знакомъ въ самыхъ разнообразныхъ студенческихъ кучкахъ, и вездѣ былъ свой. Попадалъ ли онъ къ цыганофиламъ, бралъ гитару и управлялъ хоромъ, копируя, какъ двѣ капли, знаменитаго Илью. "Да онъ цыганъ; ты цыганъ, Кастентинъ Михайловичъ", говорили, хлопая его по плечу, цыганки. "Вся ухватка у него, и все, наше цыганское." Увозилъ ли его товарищъ къ своимъ знакомымъ на вечеръ, Конотопскій пѣлъ своимъ прекраснымъ теноромъ романсы, училъ танцовать мазурку, смѣшилъ дамъ и дѣвицъ; черезъ полчаса былъ какъ старинный знакомый въ домѣ. На студенческихъ пирушкахъ Конотопскій первый запѣвалъ "gaudeamus", "Волгу", пѣлъ малороссійскія пѣсни. Выручить ли товарища надо было, Конотопскій закладывалъ единственную шинель и бѣгалъ въ вицмундирѣ иногда позднею осенью. Онъ отлично фехтовалъ и любилъ холодное оружіе; поступивъ изъ дворянскаго института въ студенты, Конотопскій, прежде нежели сшилъ вицмундиръ, купилъ себѣ дорогой солингенскій клинокъ для шпаги. Фехтованіе, развивъ его физически, дало ему манеры военнаго; это, сразу, непріятно поражало многихъ не близко знавшихъ Конопотскаго, и Константина Михайловича нерѣдко принимали за пустаго малаго, любившаго щегольнуть шароварами и шпагой. За то люди узнавшіе его поближе уже на всю жизнь привязывались къ этой теплой, доброй насквозь, высоко нравственной, натурѣ. Отецъ его былъ не богатъ и мало могъ высылать ему на содержаніе; Конотопскій поэтому долженъ былъ давать уроки. Въ Москвѣ жилъ дядя его, занимавшій важное мѣсто. Колотопскій бывалъ у него, но только разъ, и то взаймы, рѣшился взять отъ него предлагаемую помощь. Бывъ страстно влюбленъ въ двоюродную сестру свою, Константинъ Михайловичъ одно время былъ близокъ къ помѣшательству; это было тогда, когда сестру выдали замужъ. Рядомъ съ веселостью на него нападала часто хандра; вдругъ ни съ того, ни съ сего задумывался онъ среди друзей, во время самаго разгара веселья, и никто не въ состояніи былъ тогда вывести его изъ мрачнаго состоянія. Онъ бралъ шапку и, хотя бы это было позднею ночью, уходилъ и возвращался иногда уже утромъ. Въ кружкѣ ближайшихъ друзей, то-есть въ Лучаниновекомъ, его звали "Баярдомъ-Конотопомъ, рыцаремъ безъ страха и упрека". Владиміръ Лучаниновъ пародировалъ при самомъ Конотопскомъ, въ кружкѣ товарищей, лекцію Грановскаго о рыцарѣ Баярдѣ, и Конотопскій больше всѣхъ смѣялся надъ удачною пародіей. "Въ глубокую полночь", читалъ Лучаниновъ, мастерски подражая голосу и манерамъ Грановскаго, "безстрашный рыцарь садился на коня, уѣзжалъ куда-то и только утромъ возвращался въ замокъ. Гдѣ былъ онъ? Что оторвало его отъ пиршества? Никто не зналъ объ этомъ, никому не открывалъ рыцарь причины своего страннаго отсутствія." Въ довершеніе сходства съ рыцарями, Конотопскій, встрѣтивъ притѣсненнаго бѣдняка, дѣвушку, съ жаромъ кидался защищать жертву. Бросая на это послѣдній рубль, онъ изыскивалъ средства, иногда наивныя до смѣшнаго, помочь обиженному; изрѣдка помощь удавалась, но чаще юноша воевалъ съ мельницами. Во всякомъ случаѣ побужденія его были чисты; они прямо вытекали изъ родника любви, который бьетъ широко и свободно въ душѣ каждаго юноши. Воспитанный въ Москвѣ, въ дворянскомъ институтѣ, Конотопскій не утратилъ Жаркой любви къ своей родной Малороссіи; говоря о Сѣчѣ, Запорожцахъ, онъ разгорался каждый разъ. Какъ теперь слышу его голосъ:
"А по преду иде Дорошенко,
Виде свое війско Запорожце
Хорошенко."
И самъ онъ, расходившись бывало и вскрикнувъ: "вотъ какъ гопакъ танцуется", пускался въ плясъ какъ чистый, кровный Запорожецъ.
-- А Петрусь гдѣ? Братъ? я не спросилъ тебя, спрашивалъ Конотопскій, разрѣзывая котлету.
-- Въ Москвѣ. Онъ вышелъ изъ лицея не кончивъ курса, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Надо кому-нибудь заняться дѣлами. Я все-таки не понимаю, продолжалъ онъ:-- вѣдь ты хотѣлъ держать экзаменъ въ военную академію?
-- Что жь, братецъ? Хотѣлъ, но тетка слышать не хочетъ: "служи въ гусарахъ.... Поѣзжай въ Бѣлоруссію," имѣнье тамъ у нея, отвѣчалъ, наливая рейнвейну, Конотопскій.
-- Какой ты сталъ послушный и разчетливый племянникъ! улыбаясь, замѣтилъ Лучаниновъ.
-- Что дѣлать, братъ! Она бездѣтная, можетъ-быть все-таки что-нибудь оставитъ, не глядя въ глаза собесѣднику, отвѣчалъ Конотопскій.-- А, у тебя рояль?
-- Прислала вице-губернаторша, благодѣтельница моя во время болѣзни, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Я сдѣлалъ ей визитъ и сыгралъ какую-то глупость. Гляжу, на другой день несутъ рояль.
-- Ужь не побѣда ли? Такъ ты въ Италію? заговорилъ Конотопскій, закуривая папиросу и садясь за рояль.-- Помнишь Варламова романсъ Италія?
-- Не помню.
-- Старина, а я люблю. Весь вѣетъ югомъ, говорилъ Конотопскій, подбирая аккорды.
Положивъ папиросу, онъ запѣлъ своимъ мягкимъ и симпатичнымъ теноробасомъ:
"Вижу, вижу дальній брегъ;
Слышу, слышу говоръ страстный,
Я къ Италіи прекрасной
Направляю бѣгъ."
-- А дальше.... Вотъ не помню, припоминалъ Конотопскій, напѣвая вполголоса мелодію.-- Да; какая старина однакожь слова-то, а музыка свѣжа, будто вчера написана. И онъ запѣлъ:
"Въ сей плѣнительной странѣ
Все воспламеняетъ чувство.
Тамъ природа и искусство
Улыбнутся снова мнѣ."
"Тамъ природа и искусство улыбнутся снова мнѣ", уже дуэтомъ повторили молодые люди. У Лучанинова морозъ пробѣжалъ по тѣлу при мысли что, вотъ скоро, онъ увидитъ эту волшебную страну, Италію.
-- Слова устарѣли, а музыка прекрасная, говорилъ Конотопскій, вставая изъ-за рояли.
"Тамъ природа и искусство улыбнутся снова мнѣ", задумчиво проговорилъ Лучаниновъ.
-- Завидую я тебѣ. Впрочемъ, для меня не такъ нужна Италія; изъ тебя можетъ выйти художникъ, сказалъ Конотопскій, наливая рюмку вина.
-- Могъ бы выйти, возразилъ Лучаниновъ, садясь къ окну.-- Я страстно люблю всякое искусство; но вотъ въ этомъ и бѣда что всякое. Могъ выйти живописецъ, музыкантъ, а я ничему путемъ не учился. Потомъ, теперь, братъ, не ко времени художники и поэты.
-- Напротивъ, перебилъ Конотопскій.-- Эта лихорадочная гоньба за практическими цѣлями вѣдь скоро надоѣстъ, и тошно будетъ людямъ безъ пѣсенъ, безъ поэзіи.
-- Мнѣ кажется, однако, началъ Лучаниновъ, -- что сквозь какой-то длинный, темный тоннель суждено пройти намъ, пока мы выйдемъ на чистый воздухъ, увидимъ свѣтъ.
-- Да, это вѣрно. Словами вѣдь не убѣдить насъ, отвѣчалъ Конотопскій.-- А вотъ пусть испытаетъ человѣчество каково жить безъ свѣта, тогда перестанетъ преслѣдовать однѣ практическія цѣли.
Проговоривъ эту рацею, Конотопскій закурилъ сигару и усѣлся противъ Лучанинова. Владиміръ Алексѣевичъ глядѣлъ на него и думалъ: "Конотопскій, чтобъ угодить богатой теткѣ, продолжаетъ служить въ гусарахъ; потомъ ѣдетъ хозяйствовать, продавать лѣсъ. Это "Андроны ѣдутъ"; виляетъ онъ предо мной; тутъ что-нибудь хитритъ "рыцарь безъ страха и упрека". Въ гусарахъ онъ остался,-- полюбилъ товарищей, солдатъ, это въ его характерѣ; тетку приводитъ онъ тутъ чтобъ отдѣлаться отъ объясненій. Но Конотопскій агрономъ, хозяинъ,-- этого я не понимаю."
-- Слушай, Конотопъ, началъ онъ.-- Признайся. Вѣдь меня ты не обманешь. Зачѣмъ ты ѣдешь въ Бѣлоруссію?
-- Да я тебѣ сказалъ, отвѣтилъ Конотопскій, но взглянувъ прямо въ глаза пріятелю, расхохотался.-- А что? спросилъ онъ, раскуривая потухшую сигару.
-- Сражаться съ мельницами ты вѣдь ѣдешь? Ну, признайся.
-- То-есть не съ мельницами, а....
-- Спасать кого-нибудь? перебилъ Лучаниновъ.
Конотопскій покраснѣлъ, разсмѣялся и сразу проглотилъ рюмку вина.
-- Я тебѣ напишу объ этомъ въ Италію, уже серіозно отвѣчалъ онъ, и началъ ходить изъ угла въ уголъ по комнатѣ, какъ хаживалъ бывало студентомъ, предъ закладомъ шинели и солингенскаго клинка, единственныхъ цѣнныхъ предметовъ въ хозяйствѣ Конотопскаго. Вслѣдъ за этою хозяйственною мѣрой начиналась ѣзда куда-то на извощикахъ и потомъ, черезъ день, два, возвращеніе домой взбѣшеннымъ на себя и на все человѣчество.
-- Какъ однако я тебя знаю, замѣтилъ, улыбнувшись, Лучаниновъ.
-- Да что ты думаешь? Ты думаешь -- любовь? спрашивалъ Конотопскій, остановившись предъ товарищемъ.
-- Можетъ-быть. Ты вѣдь, я знаю, влюбчивъ какъ котъ въ апрѣлѣ мѣсяцѣ.
Конотопскій расхохотался, и запустивъ руки въ карманы рейтузъ, какъ мальчикъ, началъ прыгать по комнатѣ.
-- Какое подлое сравненіе-то: "котъ"; а еслибъ и любовь? произнесъ онъ, уставившись глядѣть въ окошко.
-- Ага! не угадалъ я? отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Не удалось надуть. Какимъ онъ соколомъ влетѣлъ: "тетка, хозяйство, лѣсъ продаю!" Вѣдь ты, признайся, долго, надо быть, придумывалъ какъ бы надуть меня.
Конотопскій хохоталъ, припрыгивая съ ноги на ногу предъ окномъ, смѣхомъ человѣка котораго щекотятъ подъ бока и подъ мышками.
-- Долго, отвѣчалъ онъ, продолжая смотрѣть въ окошко.-- Слушай, я покаюсь такъ и быть во всемъ, началъ онъ, быстро повернувшись къ Лучанинову на каблукахъ. Заѣдемъ, не надолго хоть, ко мнѣ въ деревню; верстъ триста лишнихъ, но вѣдь ты паспорта еще не получилъ?
-- Сначала ты переѣзжай въ мой нумеръ, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Петрушу завтра я отправлю съ лишними вещами въ Москву, къ брату. Отправивъ его, я подумаю; увидимъ.
-- Идетъ, отвѣчалъ Конотопскій.
Черезъ четверть часа корридорный внесъ въ нумеръ чемоданъ, двустволку и шинель Конотопскаго. Лучаниновъ сѣлъ писать письма. "Рыцарь безъ страха и упрека", писалъ онъ между прочимъ брату, "знаменитый Конотопъ, везетъ меня въ качествѣ Санхо-Пансо въ Бѣлоруссію, куда онъ ѣдетъ спасать нѣкую даму сердца."
Много за душу мою одинокую,
заливался между тѣмъ подъ громъ рояли Конотопскій,
Много товаровъ куплю.
Я ль виноватъ, что тебя, черноокую,
Больше чѣмъ душу люблю.
-- Вотъ эдакъ-то лучше, говорилъ Лучаниновъ, запечатывая письмо.-- А то вишь: тетушка какая-то, хозяйство!
Конотопскій смѣялся тѣмъ же смѣхомъ щекотливаго человѣка, допѣвая послѣднія строфы пѣсни. Въ это время корридорный ввелъ въ комнату солдата съ книгой.
-- Отъ кого? спросилъ Лучаниновъ.
-- Отъ вицгубернатора, съ запиской къ вашему благородію. Распишитесь, прибавилъ онъ, подавая Лучанинову засаленную книгу.
Владиміръ Алексѣевичъ, расписавшись и отпустивъ солдата, сталъ читать записку.
-- Ну, братъ, Константинъ Михайловичъ, не судьба мнѣ быть у тебя; паспортъ мой полученъ изъ Петербурга въ губернаторской канцеляріи. Стало-быть, твой оруженосецъ ѣдетъ въ Одессу, а оттуда въ Вѣну и въ Италію. Согласись, жаль терять время отпуска.
Тогда получить заграничный паспортъ Русскому было не такъ легко какъ нынче; требовалась цѣлая куча свидѣтельствъ о болѣзни, возрастѣ, о родѣ занятій, о бытности у исповѣди и причастія.
-- Успѣешь, началъ было Конотопскій, но подумавъ, согласился что жаль терять время, тѣмъ болѣе имѣя паспортъ на три мѣсяца.
-- Положимъ, я бы могъ выхлопотать отсрочку, говорилъ Лучаниновъ,-- но вѣдь тяжба по имѣнію можетъ меня вызвать въ Россію даже раньше срока. Меня увѣряетъ вицегубернаторъ что Тарханковъ неправильно введенъ такъ скоро во владѣніе.
-- Правда, поѣзжай. Но какъ ты поѣдешь? Послѣ болѣзни гнать на перекладной бѣда... Возьми мою коляску.... Брось ее въ Одессѣ.... Черезъ мѣсяцъ, возвращаясь къ теткѣ, я буду тамъ и захвачу ее, говорилъ Конотопскій.
Лучаниновъ не соглашался сначала, но наконецъ принялъ предложеніе пріятеля.
-- Кого же ты спасаешь? Разкажи, сказалъ Лучаниновъ, облокотясь на рояль.
-- Я лучше напишу тебѣ, отвѣчалъ, наигрывая мазуречку, Конотопскій.-- Я напишу въ Италію.
-- Да кто такая?
-- Ты не знаешь.... Тутъ цѣлая исторія.... Паненка, брате.... Полька, но что за прелесть.... У....
-- Смотри, братъ, Конотопъ. Не удери какъ Андрей Бульбенко, перебилъ Лучаниновъ.
-- Удрать не удеру, а.... бардзо пенкна, говорилъ Конотопскій, продолжая настукивать мазуречку.
-- Да разкажи же, уговаривалъ Лучаниновъ.
-- Нѣтъ.... не могу, отвѣчалъ Конотопскій, вдругъ вскочивъ изъ-за рояля.-- Но, братъ.... звалъ вѣдь я тебя, бандита.... Увидалъ бы.... А красавица; представъ: брюнетка, матовая бѣлизна лица, карія очи; а походка, знаешь, беззвучная, какъ тѣнь плыветъ предъ тобою.... Такая женщина меня, по крайней мѣрѣ, можетъ съ ума свести.
-- Кто не сводилъ тебя съ ума? замѣтилъ Лучаниновъ.
-- Ну, нѣтъ. Знаешь, есть что-то въ ней такое.... Она.... нѣтъ, не кокетка, продолжалъ, подбирая въ головѣ слово, Конотопскій.-- Это нельзя назвать кокетствомъ, но, понимаешь, когда женщина знаетъ, увѣрена, плутовка, сознаетъ что хороша; да, нѣтъ, я не умѣю.... Не опишешь, окончилъ онъ, допивая рюмку рейнвейна.
-- Да разкажи хоть гдѣ ты съ нею встрѣтился?
-- Я напишу тебѣ, честное слово, отвѣчалъ Конотопскій, пожавъ руку пріятелю.
Въ комнату вошелъ съ покупками Петруша. Лучаниновъ одѣлся и уѣхалъ сдѣлать прощальные визиты вицегубернатору и докторамъ, а вмѣстѣ съ тѣмъ взять паспортъ изъ губернаторской канцеляріи. Конотопскій отправился пѣшкомъ посмотрѣть городъ.
На другой день, въ вечерни, Петруша, грустный, укладывалъ дорожный мѣшокъ и чемоданъ въ маленькую коляску, заложенную, въ дышло, тройкою почтовыхъ. Лучаниновъ отдалъ ему письма въ Москву (Петруша долженъ былъ черезъ день выѣхать), простился съ нимъ и Конотопскимъ, и выѣхалъ изъ города. Праздникомъ казался ему ясный, благоуханный лѣтній вечеръ, какъ это бываетъ послѣ долговременной болѣзни. Тройка несла какъ перышко легкую двумѣстную коляску; со степи плылъ, на встрѣчу путнику, здоровый запахъ сочной травы, цвѣтовъ; Лучанинова клонило ко сну; онъ то и дѣло дремалъ, отвалившись въ уголъ коляски.
Надъ синею далью ярко краснѣло догарающее солнце, сплошнымъ розовымъ цвѣтомъ окрасивъ всю степь. Вотъ потонуло оно; пробѣжалъ легкій вѣтерокъ, и поблѣднѣла неоглядная, словно отшедшая красавица. Похолодѣло. Поднялась роса, и разливаясь шире, шире, потопила и зеленую степь, и фіолетовую полосу волшебной дальней дали. И вмѣстѣ съ ночью налетѣли грезы, спутники дальней, одинокой дороги: то дума о покинутыхъ друзьяхъ нежданною тучкой набѣгаетъ на душу, то мысль о брошенномъ давнымъ-давно трудѣ навѣститъ будто старая, забытая знакомка; то явится далекій улыбающійся женскій образъ; то поле вамъ начнетъ разказывать о давней старинѣ, начнетъ вамъ пѣть, какъ бандуристъ, свои былины.