IV.
Въ старинномъ салонѣ графини Н., на Морской, въ одно изъ воскресеній, въ два часа пополудни, толпились мундиры, фраки со звѣздами и безъ звѣздъ, свѣтлыя и темныя женскія платья. Старушка, въ черномъ, бархатномъ платьѣ, сидѣла въ волтеровскихъ креслахъ и привѣтливо кивала влетающимъ то и дѣло въ гостиную мущинамъ и дамамъ. Разговоръ шелъ на французскомъ языкѣ.
-- Васъ не видать совсѣмъ, говорила старушка, обращаясь къ молодому дипломату, подлетѣвшему къ кресламъ.
-- Я былъ посланъ въ Вѣну для.... говорилъ дипломатъ.
-- А я и не знала, перебивала графиня, пожимая руку вошедшей дамѣ.-- Vous voilà enfin.
Входящіе раскланивались; одни садились на сосѣднія съ хозяйкою незанятыя мѣста; другіе, сказавъ нѣсколько словъ, исчезали въ толпѣ наполнявшей гостиную.
Старый, но еще бодрый военный генералъ, подведя къ креслу графини молодаго длинноволосаго человѣка, въ черномъ фракѣ, проговорилъ отчетливою скороговоркой ординарца:
-- Позвольте вамъ представить, мой племянникъ Корневъ, дѣйствительный студентъ Московскаго университета.
-- Очень рада. Давно вы кончили? спросила графиня.
-- Третій годъ, отвѣчалъ Корневъ, садясь на указанное хозяйкой кресло.
Генералъ подошелъ къ знакомымъ военнымъ. Нѣкоторые изъ статской молодежи разсматривали Корнева. "Корневъ, Корневъ? обращались они другъ къ другу, смакуя незнакомую фамилію, какъ смакуетъ вино иной любитель: "немножко терпко, но по такой цѣнѣ чего же требовать!" Не обращая ни малѣйшаго вниманія на наблюдателей, Григорій Сергѣевичъ съ жаромъ что-то разказывалъ графинѣ; старушка, облокотясь на ручку креселъ, внимательно слушала, разсѣянно кивая по временамъ входящимъ.
-- Да кто это такой? спрашивалъ небольшаго роста, судя по синему фраку, вѣроятно ученый генералъ.-- Кто это? допрашивалъ онъ то одного, то другаго, мѣряя съ ногъ до головы Корнева.
Графиня Н. играла тогда важную роль; считалось очень важнымъ съ кѣмъ она говорила дольше чѣмъ съ другими, кому подала руку, улыбнулась, кому просто кивнула. Служащая молодежь вертѣлась въ ея гостиной чтобы встрѣтиться съ тѣмъ-другимъ изъ сильныхъ міра. Нерѣдко одно слово графини помогало получить мѣсто, командировку, назначеніе скорѣе чѣмъ десятокъ рекомендательныхъ писемъ. Читатель пойметъ изъ этого почему многихъ изъ гостей занимало узнать: по какой причинѣ графиня оказываетъ такое предпочтеніе появившемуся въ первый разъ въ ея гостиной молодому человѣку?
-- Я васъ заслушалась и оставила гостей, перебила наконецъ старушка несмолкавшаго оратора.-- Пріѣзжайте ко мнѣ сегодня обѣдать; я обѣдаю въ пять часовъ.
Корневъ поблагодарилъ, обѣщавъ быть, отыскалъ въ толпѣ дядю, и откланялся графинѣ съ нимъ вмѣстѣ.
-- Ты, братецъ, кажется, заговорилъ ее, замѣтилъ, проходя залой, дядя.
-- Да помилуйте! Вѣдь она слушала, отвѣчалъ Григорій Сергѣевичъ.-- Пригласила и меня, и васъ обѣдать, стало-быть....
-- Все это такъ, но нельзя же этимъ злоупотреблять. Ты въ первый разъ у ней, отвѣчалъ дядя, выходя на лѣстницу.
Къ хозяйкѣ между тѣмъ подсѣла низенькая, сухая дама, лѣтъ сорока, и начала скороговоркою разказывать кто былъ у нея вчера, кого она недавно встрѣтила.
-- Nadine мнѣ пишетъ изъ Парижа, трезвонила дама.-- Доктора посылаютъ ее въ Эмсъ. Pierre va venir ici.
Графиня разсѣянно слушала неутомимую разкащицу, по временамъ не совсѣмъ впопадъ утвердительно кивая головой. Толпа рѣдѣла. Два-три старика разсуждали, стоя по срединѣ комнаты, о вчерашнемъ спорѣ въ засѣданіи.
-- Вы, кажется, утомились? спросила наконецъ дама-разкащица графиню, выразивъ соболѣзнованіе на лицѣ.
-- Да, немножко, отвѣчала графиня, пожавъ ей руку и поднимаясь съ креселъ. Поклонившись гостямъ, она вышла въ боковую, низенькую дверь, и гостиная чрезъ нѣсколько минутъ опустѣла.
Корневъ, разставшись съ дядей въ швейцарской графини, чрезъ полчаса сидѣлъ въ небольшой комнаткѣ, на пятомъ этажѣ, у одного чиновника, товарища по университету.
-- Такъ ты хлопочешь поступить въ обсерваторію? спрашивалъ товарищъ, расхаживая изъ угла въ уголъ.-- Вѣдь для этого нужно тебѣ обратиться....
-- Никуда я не намѣренъ больше обращаться, горячо перебилъ Корневъ.-- Былъ я вездѣ гдѣ надо быть, и вижу, изъ всего этого не выйдетъ ни малѣйшаго толку.
Товарищъ разсмѣялся.
-- Неисправимъ, братъ, ты Григорій Сергѣевичъ, началъ онъ.-- Признайся, вѣрно побранился съ кѣмъ-нибудь?
-- Не побранился, но....
-- Поспорилъ? Я вѣдь слышалъ о твоихъ подвигахъ. Вопервыхъ, зачѣмъ было тебѣ доказывать что руководство Б. никуда не годится? Вѣдь отъ него почти зависѣло твое опредѣленіе.
-- Ну нѣтъ, братъ, лгать я не намѣренъ, горячо перебилъ Корневъ.-- Изъ угожденія не соглашусь же я что дважды два восемь ни съ кѣмъ, хоть бы отъ него зависѣло.... Да впрочемъ что объ этомъ толковать? Поговоримъ о чемъ-нибудь другомъ.
Товарищъ пожалъ плечами.
-- А Лучаниновъ укатилъ въ Италію? спросилъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія.-- Какъ его ограбили-то! Ужасъ.
-- Да, отвѣчалъ Корневъ.-- Всѣмъ намъ плохо живется какъ-то. Хоть бы и Лучаниновъ: у него есть талантъ, а посмотри, останется безъ примѣненія, безъ работы.... А почему? Потому что гнуться не можетъ, не согласится пѣть чужія пѣсни.
-- Ну, это ты преувеличиваешь. Притомъ, гнуться не слѣдъ, а прислушиваться къ новому направленію необходимо.
-- Да если я не согласенъ съ нимъ, перебилъ Корневъ.-- Что жь, притворяться надо что согласенъ?
-- Не притворяться, а, что жь дѣлать, уступка нѣкоторая необходима, отвѣчалъ товарищъ.-- Противъ воды немного наплывешь.
-- Да, если, братъ, и по водѣ-то пустишься, чортъ знаетъ куда она, пожалуй, занесетъ тебя, раздраженно проговорилъ Корневъ.
-- Идеалистъ ты, говорилъ пріятель.
-- Что ты подъ этимъ разумѣешь?
-- Не практикъ, отвѣчалъ товарищъ.
-- Ты напускаешь на себя, притворяешься практическимъ человѣкомъ, замѣтилъ Корневъ.-- Въ дѣлѣ убѣжденій нельзя уступать по двугривенному; ты самъ это понимаешь. Да ты самъ-то далеко ли ушелъ со своею практикой?
Пріятель Корнева дѣйствительно былъ убѣжденъ что онъ величайшій практикъ, а между тѣмъ бился съ бѣдностью, получая двадцать рублей въ мѣсяцъ. Сослуживцы его, толкуя, между тѣмъ, объ идеалахъ, о высокой нравственности и тому подобныхъ хорошихъ вещахъ, давно сидѣли на тепленькихъ мѣстечкахъ. Хозяинъ молча глядѣлъ въ окно; Корневъ молча лежалъ на диванѣ, покуривая свою сигару. Три года съ чѣмъ-то прошло какъ оставили они студенческую скамейку, а уже замѣтна была нѣкоторая рознь въ убѣжденіяхъ, во взглядахъ на многое. А встрѣчи черезъ десять, двадцать лѣтъ? Вамъ доводилось ли не узнавать друзей? Случалось ли вамъ замѣчать при этихъ встрѣчахъ что въ васъ самихъ нѣтъ многаго такого что слѣдовало бы хранить какъ драгоцѣнную жемчужину?
-- Зачѣмъ ты былъ у графини Н.? спросилъ наконецъ хозяинъ.
-- Зачѣмъ я былъ? Да я и самъ не знаю, разсѣянно отвѣчалъ Корневъ.-- Такъ; дядя завезъ меня; тебѣ, говоритъ, нужно у нея быть. Я и забылъ было. Пятый часъ. Я у нея обѣщалъ обѣдать.
-- Вотъ что пришло мнѣ въ голову, началъ пріятель.-- Помнишь, ты мнѣ писалъ о скрипачѣ, Барскомъ, кажется?
-- Писалъ. А что?
-- Вотъ, братъ, отличный случай, продолжалъ товарищъ.-- Ты знаешь, вѣдь это она подарила ему какую-то знаменитую скрипку.
-- Нѣтъ, не знаю. Ну такъ что же?
-- Попробуй, попроси-ка ты графиню похлопотать, выкупить его у помѣщика; у ней огромнѣйшія связи....
Корневъ вскочилъ съ дивана и принялся ходить изъ угла въ уголъ. Черезъ четверть часа онъ горячо разсуждалъ, совѣтуясь съ товарищемъ, какъ поумнѣе приступить къ дѣлу.
-- Она устроитъ, я увѣренъ, говорилъ пріятель.
-- Вотъ, братъ, за эту мысль спасибо, говорилъ Корневъ, принимаясь расхаживать изъ угла въ уголъ.
И очутились они снова на студенческой скамьѣ; душевное движеніе къ добру обогрѣло обоихъ, какъ весенній утренній лучъ обогрѣваетъ путниковъ заснувшихъ на сырой, холодной землѣ, подлѣ дороги.
-- Ну, помоги же тебѣ Богъ, говорилъ пріятель, провожая за дверь Корнева.-- Да заѣзжай оттуда ко мнѣ, разкажи.
До Морской было недалеко; черезъ четверть часа Корневъ сидѣлъ за столомъ подлѣ графини; противъ него помѣстились старикъ дядя его и сорокалѣтняя дѣвица, компаніонка графини. Офиціанты, по-старинному, стояли съ тарелками за стульями; самой хозяйкѣ прислуживалъ сѣдой старикъ, камердинеръ покойнаго графа. Фасонъ стакановъ, рюмокъ съ гербами, тарелки съ нарисованными купидонами и геніями напоминали прошлый вѣкъ.
-- Быть-можетъ, эту самую рюмку держалъ въ разубранной брилліантовыми перстнями рукѣ своей Потемкинъ, думалъ Корневъ, пробуя мадеру.
-- Вы мнѣ говорили утромъ много любопытнаго, начала графиня.-- Я думала что однѣмъ намъ, брюзгамъ старухамъ, не нравится начинающееся направленіе въ изящной литературѣ, окончила она, пытливо взглянувъ на Корнева.-- А вотъ, однакожь, и вы....
Корневъ смутился не много; у него мелькнула мысль: "не думаетъ ли ея сіятельство что я изъ угожденія ей пропѣлъ свою давешнюю іереміаду?"
-- Это направленіе не можетъ нравиться, отвѣчалъ онъ,-- если мы будемъ относиться къ нему съ эстетическими требованіями, графиня. Отъ обличительной повѣсти нельзя требовать того же что мы находимъ въ стихотвореніи Пушкина, въ драмѣ Шекспира; но оно полезно, это направленіе; оно выводитъ на свѣтъ Божій многое что было прежде тайной, что совершалось безнаказанно втиши, при всеобщемъ равнодушіи.
-- Согласна; но любовь ли къ человѣку, къ жертвѣ, вызываетъ эти обличенія? перебила графиня.-- Мнѣ кажется....
-- Безъ всякаго сомнѣнія любовь, перебилъ въ свою очередь Корневъ.
-- Наврядъ ли! вмѣшался генералъ, отдавая офиціанту тарелку.
-- Да безъ сомнѣнія такъ, дядюшка, отвѣчалъ Корневъ.-- Точно такъ и всѣ теоріи объ улучшеніи строя общества чѣмъ же инымъ вызваны какъ не любовью? Онѣ могутъ быть ошибочны, невѣрны, непрактичны, но вытекли изъ чистыхъ побужденій, изъ любви къ ближнему.
-- Позвольте, сказала графиня.-- Тѣ предлагаютъ средства; даютъ намъ положительное кое-что, можетъ-быть не пригодное, но однако совѣтуютъ что нужно для блага, по крайнему разумѣнію, а въ обличеніи мы видимъ только отрицаніе; "это старо, это не годится"; да чѣмъ же замѣнить?
-- Вы, вѣроятно, согласитесь съ тѣмъ что если требуется поправить зданіе, передѣлать, надобно сначала кое-что разрушить въ немъ, началъ было Корневъ.
-- Вотъ это "рушить, рушить", перебила его графиня,-- рушить, не имѣя въ виду плана.... Ну, какъ разрушите вы старое, а новаго-то ничего намъ не дадите; или примѣряете, да и скажете: "нѣтъ, не годится; мы ошиблись". Тогда-то что?
-- Тогда опять придется вмазывать старые кирпичи въ разрушенное зданіе, отвѣчалъ генералъ, самодовольно разсмѣявшись и побѣдоносно смѣривъ племянника.
-- Сколько вамъ лѣтъ? спросила графиня.
-- Двадцать семь, отвѣчалъ Корневъ.
-- Поживите побольше, да посмотрите какъ смѣняется одна теорія другою; я на своемъ вѣку счетъ потеряла направленіямъ, системамъ, которыми увлекалась сама, считала за непоколебимыя, окончила старушка, разсмѣявшись тихимъ, но горькимъ смѣхомъ.
Генералъ побѣдоносно улыбался, поглядывая на племянника. Корневъ молчалъ, рѣшивъ что графиня женщина со старыми понятіями, отсталая; и только спустя много, много лѣтъ, онъ понялъ что была порядочная доля правды въ словахъ старушки, что не даромъ смѣялась она такимъ горькимъ смѣхомъ говоря о непрочности модныхъ системъ и направленій.
Разговоръ не клеился; генералъ вздыхалъ, постукивая серебряною вилкой о столѣтнюю хрустальную рюмку; графиня дѣлала Корневу отрывочные вопросы о своихъ московскихъ знакомыхъ. Григорій Сергѣевичъ зналъ нѣкоторыхъ изъ нихъ; отвѣчая хозяйкѣ, онъ обдумывалъ съ чего и какъ начать говорить о Барскомъ. Обѣдъ кончился. Генералъ предложилъ руку графинѣ и вывелъ ее въ гостиную. Корневъ подалъ руку компаніонкѣ.
-- Простите меня, графиня, началъ Корневъ, усаживаясь на указанное хозяйкой кресло подлѣ дивана,-- простите что я, пріѣхавъ въ первый разъ, обращусь къ вамъ съ одною просьбой....
Генералъ боязливо посмотрѣлъ на него, прихлебнулъ кофе изъ поданной слугою фарфоровой, тоже старинной, чашки, и сталъ разсматривать бронзовые часы стоявшіе подлѣ окошка. Старушка вопросительно взглянула на Корнева, поправивъ свои бѣлые локоны.
-- Вы подарили прекрасную скрипку одному пріятелю моему, музыканту.Великолѣпную скрипку; Страдивари, кажется?
-- Гварнери, поправила графиня.-- Подарила. А вы его знаете? Гдѣ онъ?
-- Въ деревнѣ. Виртуозъ великолѣпнѣйшій, но онъ, -- вы знаете ли?-- крѣпостной, отвѣчалъ Корневъ.
-- Мнѣ говорили потомъ, и я хотѣла разузнать нельзя ли что-нибудь сдѣлать для него. Но вотъ вѣдь память.... Впрочемъ, вы напоминали мнѣ, Анна Андреевна, прибавила она, обращаясь къ компаніонкѣ.
Дѣвица утвердительно наклонила голову.
-- Я очень благодарна вамъ, продолжала старушка, обращаясь снова къ Корневу, -- благодарю что вы объ этомъ начали. У него прекрасный, большой талантъ. Но.... Что же, какъ, полагаете вы, намъ начать?
-- Вы меня предупредили, графиня, началъ, весь вспыхнувъ отъ радости, Корневъ.-- Дѣло въ томъ что помѣщикъ слышать не хочетъ объ его увольненіи. Ему предлагали выкупную сумму, но онъ не взялъ.
-- Я это слышала. То-то и есть. Такъ какъ же? Насильно не заставимъ мы уволить, говорила старушка, вопросительно поглядывая то на Корнева, то на генерала подсѣвшаго къ столу.
-- Это задача, произнесъ генералъ,-- и не легкая.
-- Нельзя ли какъ подѣйствовать на самолюбіе? Еслибы вы, съ вашимъ положеніемъ въ свѣтѣ, графиня, и еще нѣсколько вліятельныхъ лицъ приняли участіе, робко говорилъ Корневъ, -- можетъ-быть, онъ тогда бы.... Ему бы не ловко было, кажется...
-- Развѣ? Трудно, начала, немного покраснѣвъ, графиня; (она любила намеки на свое значительное положеніе въ обществѣ; Корневъ не промахнулся).-- Я подумаю, продолжала она....-- Заѣзжайте ко мнѣ завтра, такъ, часовъ въ семь вечера. Да составьте записку: имя помѣщика, музыканта. Коротенько.
Корневъ откланялся и вытелъ.
-- Благодарю васъ за пріятное знакомство съ вашимъ племянникомъ. C'est un jeune homme, qui promet, сказала графиня генералу, когда онъ подошелъ къ рукѣ чтобы проститься.
-- Поздравляю, братъ, ты очень ей понравился, передалъ дядя Корневу, догнавъ его на лѣстницѣ.-- А какъ умна-то? Немножко круто началъ ты объ этомъ.... Кто онъ? Флейтистъ, трубачъ?...
-- Скрипачъ, дядюшка, и великолѣпный, отвѣчалъ Корневъ.
-- Это все равно.... Она, кажется, устроитъ, говорилъ генералъ, садясь въ свою коляску.-- А ты куда?
-- Я къ одному товарищу.
-- А.... Ну, прощай.... Пошелъ.... Дѣло уладится, я вижу.... Это, братъ, министръ, не женщина.
И генералъ уѣхалъ. Накрапывалъ мелкій дождь. Корневъ взялъ извощика и поѣхалъ къ товарищу.
-- Ну, что? встрѣтилъ его бывшій товарищъ отворяя дверь.
-- Кажется, дѣло идетъ на ладъ; велѣла мнѣ завтра заѣхать, отвѣчалъ Корневъ, снимая пальто.
На столѣ кипѣлъ самоваръ.
-- Нужно составить записку, говорилъ Корневъ, закуривая сигару.
-- Да разкажи, какъ ты началъ? спрашивалъ хозяинъ.
Корневъ сталъ разказывать подробно разговоръ съ графиней. Въ это время незапертая дверь отворилась, и въ комнату вошелъ человѣкъ лѣтъ тридцати, въ очкахъ; на немъ былъ накинутъ коричневый крестьянскій кафтанъ; изъ-подъ разстегнутой поддевки бѣлѣла русская рубаха съ краснымъ вытканнымъ по подолу, узоромъ. Не снимая съ головы картуза, какіе носятъ фабричные, вошедшій остановился у дверей и уставился на сидящихъ.
-- Корневъ? Ты? спросилъ онъ.
-- Долгушинъ, сказалъ Корневъ, поднимаясь съ дивана.
Вошедшій сбросилъ армякъ, и кинулся обнимать сначала Корнева, потомъ хозяина.
-- Служишь ты, братецъ, въ министерствѣ, а швейцара у тебя нѣтъ, началъ гость, тряхнувъ черными волосами остриженными въ скобку и разсмѣявшись.-- Вѣдь ты безъ малаго генералъ. А? спрашивалъ онъ хозяина.
-- Откуда ты? спросилъ хозяинъ.
-- Я? Теперь изъ Вологды. Заходилъ къ Лучанинову; говорятъ, къ Нѣмцамъ уѣхалъ. Да что такое съ нимъ? Его ограбили; имѣнья онъ лишился, мнѣ разказывали мужики, говорилъ скороговоркой, обращая смуглое лицо свое то къ Корневу, то къ хозяину, Долгушинъ.-- Но какую пѣсню я тамъ записалъ, на Волгѣ. Чудо, братъ. Не слыхивалъ.
И пропѣвъ про себя нѣсколько строфъ, вѣроятно для того чтобы припомнить слова, Долгушинъ раскатилъ теноромъ, на всю квартиру, плясовый мотивъ пѣсни.
-- Тише, братецъ. У меня тутъ старуха больная живетъ, сосѣдка, унималъ его хозяинъ.
Но Долгушинъ, не обращая вниманія, продолжалъ заливаться, расхаживая взадъ и впередъ по комнатѣ.
-- Да замолчишь ли ты? Эдакой уродъ... Какъ былъ такъ и остался, говорилъ хозяинъ.
Эхъ, да что жь, братцы,
Голова болитъ,
Голова ль болитъ,
Знать съ похмѣльица,
заливался Долгушинъ, приложивъ ладонь къ правому уху.
-- Чортъ бы тебя взялъ... Хозяйка велитъ завтра съѣзжать, сердито толковалъ хозяинъ.
Корневъ разсматривалъ какую-то книгу.
-- А вотъ еще, братья, говорилъ Долгушинъ:-- въ Твери я записалъ; послушайте:
Свѣтъ Марьюшка по сѣничкамъ ходила,
Свово батюшку, свово роднаго будила,
опять залился неугомонный пѣвецъ.
-- Это невыносимо, говорилъ хозяинъ.-- Замолчи ты, ради Бога... Сядь....
Долгушинъ умолкъ; сѣлъ на диванъ, закурилъ папиросу, но все еще продолжалъ напѣвать что-то про себя, вполголоса.
Долгушинъ былъ тоже товарищъ ихъ по университету; не кончивъ курса, онъ ходилъ изъ конца въ конецъ по Россіи и собиралъ пѣсни. Къ пѣснѣ онъ имѣлъ какую-то неодолимую страсть; часто, съ двугривеннымъ въ карманѣ, уходилъ онъ изъ Москвы верстъ за пятьсотъ, услыхавъ отъ проѣзжаго что тамъ уцѣлѣлъ любопытный варіантъ, или напѣвъ пѣсни. Какъ онъ перебивался, путешествуя безъ денегъ, Богъ его вѣдаетъ. При деньгахъ онъ расхаживалъ съ коробомъ за плечами, продавая ленты, тесемки, мѣдныя сережки дѣвкамъ, лубочныя картины старикамъ; но переряживанье скоро ему надоѣдало. Гдѣ-нибудь на гулянкѣ онъ швырялъ свой коробъ, входилъ въ хороводъ, объявлялъ кто онъ, и чрезъ нѣсколько минутъ былъ свой въ селѣ; гуляки тащили его угощать, бабы просили спѣть пѣсенку, старики посмѣивались, сидя на завалинкѣ, и толковали про Долгушина: "бѣдовый; травленый звѣрь; а и пѣсни пѣть ловокъ". Любопытны были, конечно, напечатанные имъ дневники, пѣсни, но еще любопытнѣе были его устные разказы о томъ гдѣ онъ записалъ пѣсню, какъ пѣлъ ее крестьянинъ или крестьянка; словомъ, Долгушинъ самъ былъ интереснѣе всякаго сборника. Уйти куда-нибудь на Уралъ, на Донъ, въ Астрахань изъ Москвы, для него было то же что для другаго съѣздить съ Тверской въ Замоскворѣчье.
-- А водка у тебя водится, министръ? спрашивалъ Долгушинъ хозяина.
-- Есть; только съ условіемъ, не пѣть, отвѣчалъ хозяинъ, доставая изъ шкафа графинъ икусокъ сыру.
Долгушинъ выпилъ рюмку и подсѣлъ къ Корневу.
-- Ты какъ сюда попалъ? спросилъ онъ его, хлопнувъ по плечу, и, не дождавшись отвѣта, продолжалъ:-- можешь себѣ представить, иду я отъ Лучанинова ночью, Волгой; темная, весенняя, но теплая ночь... Вижу, огонекъ на берегу, теплина... Я туда... бурлаки. "Здравствуйте братцы." -- "Здравствуй." Одинъ сидитъ у теплины, какъ мать родила, рубашку зашиваетъ и про себя мурлычетъ что-то... Я прислушался; честный человѣкъ, ничего подобнаго! Это первообразъ трепака... Постой, вотъ я тебѣ спою....
-- Ну, нѣтъ ужь; сдѣлай милость, вмѣшался хозяинъ.
На этотъ разъ Долгушинъ послушался, не запѣлъ.
-- Чудо, братецъ, прелесть, продолжалъ онъ, обращаясь къ Корневу.-- Какъ онъ мнѣ затянулъ во весь-то голосъ! Волга чернѣетъ; вѣтерокъ подулъ; волны плещутъ къ берегу; вдали огоньки у рыбаковъ. Я обомлѣлъ. Честный человѣкъ... Такъ съ ними и ночевалъ у теплины. "Ты, спрашиваютъ у меня бурлаки, фабричный что ли?" -- "А что? Нѣтъ, не фабричный", говорю.-- "Да коли дѣлать тебѣ нечего, вотъ шелъ бы къ нашему хозяину; мы видимъ, парень ты хорошій." Но трепакъ! чортъ его знаетъ, можно съ ума сойти; не слыхивалъ, закончилъ Долгушинъ, наливая рюмку водки.
Корневъ молчалъ, не совсѣмъ понимая восторги Долгушина отъ волжскаго трепака.
-- А въ Петербургъ ты зачѣмъ пріѣхалъ? спросилъ хозяинъ.
-- Да нужно варіантъ сличить одинъ, отвѣчалъ Долгушинъ.-- Зачѣмъ Лучанинова къ Нѣмцамъ понесло? Чего онъ тамъ не видалъ?
-- Ну, братъ, въ Италію не безполезно ему съѣздить, отвѣчалъ Корневъ.
-- Смотри, ты не сбѣги еще. Одинъ сбѣжалъ, говорилъ Долгушинъ, закуривая папиросу.-- Ну, а ты что? продолжалъ онъ, обращаясь къ хозяину.-- Въ министры что ли произведутъ? Однако прощайте... Мнѣ пора. Надо быть у одного академика... Можно къ тебѣ, такъ, часу во второмъ утра, заѣхать?
-- Нѣтъ, братъ, уволь, отвѣчалъ хозяинъ.-- Въ это время спятъ добрые люди.
-- Ну, не зайду... Прощайте... Прощай, министръ... Прощай, Григорій Сергѣичъ... Ты гдѣ живешь здѣсь?
Корневъ сказалъ. Пожавъ руки и накинувъ армякъ, Долгушинъ выбѣжалъ изъ комнаты. Корневъ тоже уѣхалъ.
Хозяинъ, убирая графинъ и чайные припасы, мысленно ругалъ Долгушина, прервавшаго только что начавшуюся было бесѣду.