V.
Мы догоняемъ Лучанинова на морѣ, на пути изъ Тріеста въ Венецію. Переночевавъ въ Одессѣ, въ Вѣнѣ, онъ, почти не останавливаясь летѣлъ въ Италію. Завернувшись въ свой пледъ, Владиміръ Алексѣевичъ лежалъ на деревянномъ диванѣ, у борта бѣгущаго парохода. Ночь была лунная. Любуясь на досугѣ отраженіемъ луны въ чешуйчатой поверхности слегка взволнованнаго моря; прислушиваясь къ однообразному стуку работающихъ колесъ парохода, путешественникъ мысленно перелеталъ въ Россію. Онъ посѣтилъ сломанный отцовскій домъ, садъ, уборную съ портретами двухъ дамъ въ старинныхъ платьяхъ; вспомнилъ дѣвушку крестьянку съ стыдливымъ румянцемъ на лицѣ.... Давно ли это было все? А уже кажется чуть чуть не сновидѣньемъ; и никогда уже всего этого не увидишь. Другія картины, люди, встрѣчи, думы.... Жаль прошлаго, а между тѣмъ, подумаешь, слѣдовало ему смѣниться настоящимъ; нельзя же перечитывать весь вѣкъ одну и ту же, положимъ прекрасную, страницу. Вотъ море предо мной, съ ласкающимъ, прохладнымъ вѣтеркомъ, съ золотистою, намѣченною луннымъ свѣтомъ, трепещущею тропой. Картина заглядѣнье.... И все бы ночь, и все бы этотъ вѣтерокъ и этотъ лунный отблескъ.... Отъ картины природы внѣшней онъ углубился внутрь себя; и тамъ были свои развалины, а подлѣ нихъ новыя воздвигающіяся постройки; и тамъ разстался онъ съ инымъ безъ сожалѣнія, съ другимъ не безъ тоски, не безъ усилія.... Вчера еще смѣялся я надъ тѣмъ чему сегодня вѣрю, думалъ молодой человѣкъ; придется разойтись со многими изъ друзей, я знаю; грустно это, но какъ быть? Такъ, въ дальнемъ, трудномъ походѣ, то и дѣло падаютъ усталые товарищи; тотъ остался въ больницѣ, другой тащится за походной телѣгѣ далеко позади отряда; толкуютъ съ сожалѣніемъ о нихъ покуда бодрые солдаты; смѣются тѣ кто помоложе, не думая о томъ что, можетъ-быть, завтра сами, выбившись изъ силъ, грянутся со стономъ и безъ чувствъ на ту же жесткую, сырую землю.
"Напримѣръ Гоголь, продолжалъ размышлять Лучаниновъ, -- одинокимъ, оставленнымъ всѣми жилъ послѣдніе года. О чемъ заговорилъ! упрекали его прежніе друзья, о какомъ-то душевномъ дѣлѣ! Точно онъ первый выдумалъ, затѣялъ эту вѣковѣчную человѣческую работу. Да, борьба вѣры съ разсудкомъ, за двѣ тысячи лѣтъ почти, до Откровенія, олицетворена поэтами; въ своей прародинѣ человѣчество зрѣло уже плачущую вѣру, отвергнутую гордымъ, холоднымъ сродникомъ разсудкомъ. Тогда уже, подумаешь, стыдно признаться, поди мучились тѣми же, модными въ нашъ вѣкъ, недоумѣніями. А между тѣмъ они лишь грезили о видѣнномъ въ очію нами свѣтломъ днѣ побѣды свѣта надъ тьмою.... Вотъ и гордись успѣхами разума, прогрессомъ мысли."
Стало свѣжѣть. Лучаниновъ поднялся и ушелъ въ каюту; онъ былъ еще слабъ; воздухъ утомлялъ его. Проснувшись рано утромъ, онъ почувствовалъ что пароходъ идетъ тише; онъ одѣлся и вышелъ на палубу.
Изъ тихой лазури Адріатическаго моря выплывала, позолоченная лучами утренняго солнца, красавица Венеція; по мѣрѣ того какъ пароходъ медленнымъ ходомъ приближался, городъ выросталъ вширь; отъ общей массы зданій отдѣлялись, то красивый фасадъ palazzo, то часть набережной со столбами, поддерживающими крылатыхъ львовъ; наконецъ и дворецъ дожей явился съ узорочнымъ своимъ фасадомъ. На встрѣчу парохода бѣжали, блестя стальными гребнями, окрашенныя черною краской гондолы; пароходъ взялъ нѣсколько влѣво и сталъ на якорь; гондолы, какъ піявки, облѣпили его со всѣхъ сторонъ; прибывшіе въ гондолахъ коммиссіонеры кричали всѣ вмѣстѣ, предлагая квартиры, кидая на пароходъ адресы отелей. На пароходъ вошли таможенные чиновники въ картузахъ съ кокардами; пересмотрѣвъ паспорты, они уѣхали, и пассажиры кинулись выручать свои вещи. "Vittoria, Canale Grande; Hôtel de la ville, Vapore, Stella d'oro, signori," кричали осадившіе пароходъ коммиссіонеры; одинъ изъ нихъ, сухой, длинный старикъ, во фракѣ и бѣлыхъ панталонахъ, почти насильно завладѣвъ вещами Лучанинова, тащилъ его къ себѣ въ лодку. "Scendi," говорилъ онъ своей жертвѣ, спускаясь вмѣстѣ съ нею по веревочной лѣстницѣ въ гондолу. "S'accomodi." Лучаниновъ хотѣлъ что-то возразить, но лодка уже летѣла къ берегу; коммиссіонеръ, какъ ястребъ, крѣпко держалъ, въ жилистыхъ рукахъ своихъ, его мѣшокъ и зонтикъ. На вопросъ Лучанинова, можно ли у нихъ въ отелѣ добыть чичероне, коммиссіонеръ отвѣчалъ что доставитъ ему въ проводники академика, un philosofo; sul опог mio, excelenza. Dico sempre la verita, окончилъ onor, поглядѣвъ на Лучанинова снисходительнымъ взглядомъ гувернера, болтающаго поневолѣ пустяки со своимъ незрѣлымъ, малолѣтнимъ воспитанникомъ. Гондола подбѣжала, между тѣмъ, къ каменной набережной; шаркнувъ объ нее нѣсколько разъ желѣзнымъ своимъ гребнемъ, она причалила къ спускающимся прямо въ воду мраморнымъ ступенямъ высокаго дома; это былъ отель, въ которомъ суждено было на этотъ разъ остановиться Лучанинову.
-- Scendete, excellenza, сказалъ коммиссіонеръ, высаживая свою жертву изъ гондолы. Поднявшись вверхъ по широкой лѣстницѣ, коммиссіонеръ отворилъ дверь и ввелъ Лучанинова въ убранный, довольно богатый нумеръ.
-- Е ehe laremo adesso? спросилъ онъ, положивъ мѣшокъ и зонтикъ Лучанинова и подбоченясь.
"Что за чортъ, подумалъ Лучаниновъ: да онъ намѣренъ, видно, неотлучно стоять при мнѣ."
-- Laissez moi seul, отвѣчалъ онъ.
Коммиссіонеръ расшаркался и вышелъ.
Переодѣвшись, путешественникъ отправился бродить по городу; какъ всякій Русскій того времени, попавшій въ первый разъ за границу, Лучаниновъ уже въ Вѣнѣ смотрѣлъ съ уваженіемъ даже на солдатъ; по Венеціи же ходилъ онъ точно по богатому чужому дому, который благосклонно позволилъ ему осмотрѣть богачъ-хозяинъ. Первое что поразило его, это отсутствіе экипажей, а слѣдовательно и стука, необходимой принадлежности каждаго большаго города. На площади Св. Марка послушалъ онъ бродячихъ музыкантовъ наигрывавшихъ у кофейной галопадъ; длинноволосый, молодой скрипачъ откалывалъ разныя pizzi-arco не хуже Олебуля; полюбовавшись снаружи церковью Св. Марка, Владиміръ Алексѣевичъ отправился въ ближайшую гостиницу обѣдать; нѣсколько австрійскихъ офицеровъ сидѣли тамъ, развалившись на диванахъ и креслахъ съ сигарами, и пили пиво; ихъ молодецкія ухватки и грубое обращеніе съ прислугой непріятно поразили Лучанинова; отобѣдавъ, онъ возвратился въ свой отель и легъ отдохнуть. Проснувшись, послѣ часоваго сна, онъ услыхалъ легкій стукъ въ дверь номера.
-- Войдите, сказалъ онъ по-французски.
Въ комнату вошелъ длинный коммиссіонеръ; за нимъ, понуривъ сѣдую голову, шелъ человѣкъ лѣтъ шестидесяти, въ поношенномъ черномъ сюртукѣ и клѣтчатыхъ брюкахъ.
-- Un homo, началъ коммиссіонеръ, указывая Лучанинову на спутника.-- Человѣкъ....
-- Садитесь, пригласилъ Лучаниновъ.
Коммиссіонеръ сѣлъ. Спутникъ тоже опустился въ кресло, еще болѣе понуривъ голову.
-- Человѣкъ, продолжалъ коммиссіонеръ на ломаномъ французскомъ языкѣ,-- ему бы слѣдовало быть профессоромъ. Антикварій, минералогъ, филологъ, нумизматъ, все что угодно. Краснорѣчіе.... Я сравниваю его съ Демосѳеномъ.... Вы услышите сами что это за краснорѣчіе. И вотъ, вы его видите, вотъ онъ, предъ вами. Que voulez voue, mon prince.
Почему же это "prince"? подумалъ Лучаниновъ.
-- Бѣдность, excellenza, бѣдность, продолжалъ коммиссіонеръ.-- Но я ему говорилъ и говорю: signor Djuseppe, вы должны, вы рождены быть профессоромъ.
"Да, я рожденъ на то чтобъ быть профессоромъ; онъ вретъ, но что жь прикажете мнѣ дѣлать? Онъ говоритъ, и я молчу, я соглашаюсь," безъ словъ выражали лицо и поза чичероне; по временамъ онъ взглядывалъ украдкой на Лучанинова, какъ бы для того чтобы подтвердить справедливость словъ пріятеля и потомъ снова потуплялъ глаза, повертывая въ рукахъ свою изломанную шляпу.
-- Вы меня примете за льстеца, продолжалъ коммиссіонеръ, закуривая продложенную Лучаниновымъ папиросу.-- Но краснорѣчіе его.... Онъ Демосѳенъ; я говорилъ и говорю онъ Демосѳенъ по краснорѣчію.
"Я Демосѳенъ по краснорѣчію", выражала смиренная поза чичероне. "Что жь вы прикажете? Онъ вретъ вамъ, но.... я Демосѳенъ."
Лучаниновъ отвелъ коммиссіонера къ окну чтобы сторговаться съ нимъ сколько нужно заплатить Демосѳену; съ самимъ философомъ ему показалось неловко торговаться.
-- Э, что тутъ плата.... Вотъ онъ; онъ весь тутъ предъ вами, громко отвѣчалъ коммиссіонеръ, безъ церемоніи указывая на чичероне, словно на наемную лошадь.-- Вотъ онъ. Меdete, весь, какъ есть.... Дайте ему что вамъ угодно.
На Лучанинова непріятно подѣйствовала эта безцеремонность; ему стало стыдно за коммиссіонера.
-- Пойдемте, началъ онъ, взявъ шляпу и обратившись къ чичероне.-- Куда же вы меня сначала поведете?
-- Мы начнемъ съ Св. Марка, по обыкновенію, отвѣчалъ чичероне, поднявъ наконецъ голову и взглянувъ мутными своими глазами на Лучанинова.
-- Вотъ вы увидите что это за эрудиція.... Чего не знаетъ, не читалъ, не передумалъ этотъ человѣкъ. Вѣдь не на что взглянуть, вотъ онъ, продолжалъ выхваливать коммиссіонеръ,-- но вы увидите.
Выйдя на улицу, чичероне понюхалъ табаку, надѣлъ свою изношенную шляпу и молча пошелъ за Лучаниновымъ. Коммиссіонеръ остался въ отелѣ.
"А что же? Вѣдь легко можетъ быть", думалъ Лучаниновъ, поглядывая на идущаго возлѣ него мелкимъ, торопливымъ шагомъ чичероне, "можетъ-быть, трудился весь вѣкъ, корпѣлъ надъ фоліантами, не повезло; не умирать же съ голода, съ семьею, можетъ-быть; подумалъ, подумалъ и пошелъ водить по городу форестьеровъ. Какъ знать, быть-можетъ, это тоже незамѣтная или, вѣрнѣе, придавленная сила."
Молодой человѣкъ въ то время былъ немножко помѣшанъ на придавленныхъ силахъ.
-- L'eglise de Saint Marc, произнесъ, не глядя въ глаза, чичероне.
При этомъ онъ приподнялъ шляпу, какъ бы прибавляя: "желая вамъ всякаго благополучія."
Лучанинова такъ удивилъ этотъ странный поклонъ что онъ вмѣсто портика поглядѣлъ на Демосѳена, и вошелъ въ соборъ.
-- Постройка начата въ десятомъ столѣтіи; византійская архитектура и полувосточный стиль украшеній производятъ особенное впечатлѣніе на зрителя; все это переноситъ его..... уставясь въ полъ, точно отвѣчающій урокъ школьникъ, говорилъ безъ умолку чичероне.
Осмотрѣвъ наскоро соборъ, Лучаниновъ вышелъ на площадь.
-- Палаццо дожей, забѣгая впередъ и снова приподнявъ шляпу, продолжалъ чичероне.-- Вотъ тюрьмы, при желаніи вамъ всего лучшаго; лѣстница гигантовъ, при совершенномъ къ вамъ почтеніи.
"Замѣтно какъ ему все это надоѣло; въ душѣ, я думаю, онъ прибавляетъ: лѣстница гигантовъ, чтобы тебѣ подавиться", размышлялъ Лучаниновъ, слушая сопровождаемую поклонами, сонную рѣчь непонятаго людьми оратора. Осмотрѣвъ двѣ, три залы дворца, онъ отпустилъ проводника, заплативъ охотно за цѣлый день; ораторъ удалился съ низкими поклонами, вручивъ Лучанинову карточку со своимъ адресомъ. Полюбовавшись Веронезомъ, Тинторетто, и постоявъ въ академіи предъ группой Леды и Юпитера, прикинувшагося лебедемъ, Владиміръ Алексѣевичъ воротился въ свой номеръ. Спать было рано; Лучаниновъ досталъ книжку, приготовленную для дневника, открылъ дорожную чернилицу и, закуривъ сигару, усѣлся писать.
"Неотвязная дума моя (писалъ Владиміръ Алексѣевичъ), всюду при мнѣ; всюду допрашиваешь себя: что я такое? Для чего дано мнѣ это умѣнье любоваться прекраснымъ? Будь это звукъ, образъ, слово, одинаково чутко отзывается на нихъ душа моя. Цѣнитель что ли я? Критикъ? Сказать, пожалуй, два-три мѣткія слова о картинѣ и т. п., я могу; но тачать длинныя, сухія разсужденія о творчествѣ, цѣнить безцѣнный, чудный даръ; или по поводу художественнаго творенія поучать толпу, противно. Рука моя, послѣ созерцанія картины, статуи, проситъ кисти, рѣзца.... Корневъ, другіе, говорятъ мнѣ: "ты поэтъ". Наврядъ ли. Въ наше время нельзя, вѣдь, пѣть о соловьяхъ и незабудкахъ только; это орнаменты, украшенія пѣсни. Ужь лучше быть конторщикомъ чѣмъ такимъ мечтателемъ-поэтомъ. Безъ широкаго, твердаго міросозерцанія, безъ любви къ ближнему, безъ глубокаго знанія сердца, безъ дара извлекать аккорды потрясающіе, величавые, неотразимо ударяющіе въ душу слушателя, что ты такое, поэтъ? Ты пастушокъ наигрывающій на свирѣли; баринъ, въ сумерки перебирающій отъ скуки струны трехрублевой гитары. Меня увѣрялъ, помню, одинъ пріятель, что я актеръ; увѣрялъ на томъ основаніи что я могу скопировать, передразнить какъ двѣ капли воды, напримѣръ, хоть Демосѳена, проводника, чудака учителя. Но этимъ можно потѣшать часъ-другой милую кумушку Варвару Тимоѳеевну, для того чтобы слушать ея звонкій, искренній смѣхъ, но потѣшать безъ пользы и безъ цѣли почтеннѣйшую публику.... Да развѣ въ этомъ есть что-либо общее съ высокимъ призваніемъ актера? Онъ призванъ превратить слово въ электрическую искру; призванъ воплотить красоту рожденную воображеніемъ поэта; явить, передать ее міру въ живомъ образѣ, дать плоть и кровь вымыслу, идеалу. И слезы радости, исторгнутыя у зрителя огненною рѣчью и благотворнымъ вѣяніемъ красоты, вѣрьте, полезнѣе впечатлѣній производимыхъ поученіями въ лицахъ."
-- Однако что же я? опомнился Лучаниновъ.-- А путевыя-то записки? "Венеція", написалъ было онъ; но тутъ же бросилъ перо, порѣшивъ: "Путевыя записки объ Италіи...." Кто же не писалъ ихъ? О впечатлѣніи какое производитъ церковь Св. Марка мнѣ сейчасъ разказывалъ, и право не дурно, старый чичероне."
Онъ закрылъ красиво переплетенный дневникъ свой, прилегъ на диванъ и задремалъ, къ счастію, можетъ-быть, читателя; чрезъ четверть часа Лучаниновъ спалъ сномъ путешественника только что осмотрѣвшаго достопримѣчательности чужеземнаго города.
Рано утромъ, на другой день, нашъ путешественникъ проѣхалъ въ гондолѣ вдоль Canale Grande; словно въ панорамѣ неслись мимо него, разубранные изящными карнизами, каріатидами, узорными окнами, мраморными балконами дворцы; вотъ мостъ Ріальто, красивою аркой перелетѣвшій чрезъ каналъ.... Послѣ длиннаго, скучнѣйшаго, обѣда за общимъ столомъ въ гостиницѣ, Лучаниновъ отправился снова бродить по городу, зашелъ на почту, гдѣ въ отдѣленіи писемъ "до востребованія" нашлось на его имя письмо изъ Петербурга отъ Корнева. Усѣвшись у столика кофейной на набережной, Владиміръ Алексѣевичъ принялся разбирать гіероглифы пріятеля. Корневъ, какъ многіе изъ людей кипучихъ, писалъ не буквы, а какіе-то намеки на нихъ; его рукопись нужно было изучать, для того чтобы добиться до смысла. Въ полученномъ письмѣ Лучаниновъ разобралъ только: "графиня.... Жуковскій.... Что за очарованіе.... я былъ.... Барскій". Любопытство мучило его узнать какъ и зачѣмъ попали: "Жуковскій, какая-то графиня и очарованіе" въ письмо, но каракули Корнева, вѣроятно писавшаго въ какомъ-то восторженномъ состояніи, какъ нарочно, были вдвое таинственнѣе обыкновеннаго. Къ усиленію любопытства, въ концѣ письма было приписано четкою рукой одного изъ общихъ имъ товарищей по университету: "какова душа у Жуковскаго! Вотъ почему
"Его стиховъ плѣнительная сладость
Пройдетъ временъ завистливую даль."
-- А присылать такія письма гадость;
И вамъ меня, безбожники, не жаль?
Письмо отъ васъ,-- мою представьте радость;
И не прочтешь,-- представьте же печаль.
приписалъ тутъ же карандашомъ на письмѣ Лучаниновъ и положилъ непроницаемую тайну въ карманъ, съ намѣреніемъ отослать ее обратно.
Въ это время къ набережной причалили двѣ гондолы; изъ первой, опираясь на руку длиннаго Англичанина, въ сѣрой шляпѣ, съ рыжеватыми, висячими бакенбардами, вышла красивая молодая женщина, въ платьѣ изъ бѣлаго пике; подойдя ближе, она посмотрѣла въ лорнетъ на сидѣвшаго на скамьѣ молодаго человѣка и произнесла, улыбнувшись: "Лучаниновъ. Это вы?"
-- Я, отвѣчалъ, приподнявшись и снявъ шляпу, Лучаниновъ.
-- Давно ли вы въ Венеціи? Позвольте васъ познакомить, мистеръ Вайль: Лучаниновъ.
Англичанинъ промычалъ что-то, протянувъ длинную, мускулистую ладонь свою.
-- Куда вы отсюда? Вѣрно въ Римъ? Поѣдемте вмѣстѣ, говорила дама, усаживаясь на скамьѣ.
Изъ другой гондолы вышли между тѣмъ низенькій, сухой старикъ лѣтъ шестидесяти и молодой длинноволосый человѣкъ, съ вандиковскою бородкой и необыкновенно самодовольнымъ выраженіемъ лица.
-- Благодарю васъ, но я ѣду еще не скоро и одинъ, отвѣчалъ Лучаниновъ на приглашеніе дамы.
-- Я забыла; вы вѣдь поэтъ, начала она;-- вы все, я думаю, наблюдаете. Какъ это, однако, должно быть скучно, все наблюдать? Вамъ жить, вѣдь, некогда?
-- Да я не наблюдаю.... И вовсе не поэтъ, отвѣчалъ Лучаниновъ, видимо недовольный встрѣчей.
-- Какъ не поэтъ? У меня цѣлы ваши стихи въ альбомѣ.... "Есть въ жизни дни, вѣрнѣй мгновенья".... Досадно; позабыла дальше.... Прочтите.... Вы вѣрно помните?
-- Не помню, отвѣчалъ, весь вспыхнувъ, Лучаниновъ.
-- Нѣтъ, нѣтъ, я съ вами не поѣду, продолжала дама, играя вѣеромъ;-- вы будете наблюдать меня; это несносно.
-- Гдѣ графъ? Тоже въ Венеціи? спросилъ Лучаниновъ, желая отвлечь даму отъ разбора его творческихъ способностей.
-- Нѣтъ, на охотѣ; отвѣчала дама;-- въ Тиролѣ, кажется.
За этимъ дама принялась знакомить его съ двумя остальными своими спутниками. Молодой человѣкъ оказался русскимъ теноромъ, присланнымъ совершенствоваться въ Италію; онъ поминутно встряхивалъ волосами и выпрямлялъ грудь; грудь свою онъ поминутно поглаживалъ, холилъ, носилъ точно какой инструментъ. Старикъ былъ камергеръ, страдающій подагрой, дядя молодой женщины. Наконецъ, общество отправилось пѣшкомъ въ отель; оказалось что знакомая Лучанинова жила въ той же гостиницѣ гдѣ и онъ. Владиміръ Алексѣевичъ однако умолчалъ объ этомъ. Камергеръ поѣхалъ до отеля въ гондолѣ. Молодая женщина пригласила Лучанинова проводить ихъ; она поминутно поправляла свою соломенную шляпку, то спускала, то надергивала на плечи кружевную бѣлую мантилью и, опершись на руку Англичанина, часто пристально глядѣла на Лучанинова. Теноръ встрѣтилъ знакомаго Италіянца и отсталъ. Англичанинъ, судя по невинному выраженію лица и глазъ, не понималъ ни слова по-русски.
-- А вы, попрежнему, окружены артистами, графиня? секретно зѣвая, спросилъ Лучаниновъ.
-- Да, я постояннѣе васъ; я любила и люблю искусство, а вотъ вы.... отвѣчала дама, и начала говорить по-англійски съ Англичани немъ.
Лучаниновъ отсталъ, остановившись закурить папиросу.
-- Вы путешествуете по Италіи? спросилъ теноръ, нагнавъ его.
-- Какъ видите, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Вы художникъ?
-- Нѣтъ.
Теноръ погладилъ грудь и запѣлъ вполголоса какую-то арію. Графиня остановилась, поджидая отставшихъ.
-- Ну, а славянщину свою вы все еще не бросили? спросила Лучанинова графиня.
-- Не бросилъ, отвѣчалъ онъ.
-- Но вѣдь это, я думаю, невыносимо скучно?
-- Для меня не скучно.
-- Очень скучно. Предъ отъѣздомъ изъ Россіи я купила нѣсколько русскихъ книгъ, говорила графиня,-- и, представьте, въ librairie мнѣ завернули русскую исторію.... Я какъ-то начала читать. Это такая безсмыслица: князья бьютъ другъ друга; потомъ, Татары ихъ бьютъ....
-- Потомъ они Татаръ, вѣроятно, перебилъ Лучаниновъ.-- Нельзя такъ легко относиться о прошедшемъ какого бы ни было народа, графиня, продолжалъ онъ.-- Вспомните что этотъ мученикъ народъ, вынося на своихъ плечахъ татарщину, тѣмъ самымъ далъ возможность развиться въ остальной Европѣ просвѣщенію, наукѣ.
-- Да.... C'est possible.... Но все-таки невыносимо скучно.... Ни борьбы нѣтъ, ничего, отозвалась графиня, и обратилась съ какимъ-то вопросомъ къ Англичанину.
Лучаниновъ откланялся, пожалъ руку тенору и Англичанину, и пошелъ безъ цѣли въ противоположную сторону. Графиня пригласила его къ себѣ на виллу въ Римъ, куда она на дняхъ намѣревалась выѣхать; онъ обѣщалъ, но мысленно не намѣренъ былъ исполнить обѣщанія. Возвратившись въ отель, онъ усѣлся писать Корневу. Вотъ что, между прочимъ, онъ писалъ ему:
"Встрѣча съ знакомыми (конечно не съ близкими) земляками за границей, особенно въ Италіи, гдѣ такъ своебразно все, природа и народъ, и нравы, производитъ впечатлѣніе похожее на го, еслибъ читая новую, любопытнѣйшую книгу, вдругъ встрѣтилъ ты, благодаря ошибкѣ переплетчика, страницу читаннаго и перечитаннаго, давно извѣстнаго всѣмъ сочиненія. А доводилось ли тебѣ перечитывать приторно-сладкіе свои стихи, которыми ты имѣлъ наивность восхищаться въ юности? Если случалось, то ты поймешь мое чувство при неожиданной встрѣчѣ въ Венеціи съ графиней; поймешь отчего я убѣжалъ отъ нея и, изъ боязни еще разъ встрѣтиться, чуть было не отказался вовсе отъ поѣздки въ Римъ. Ты ее знаешь, кажется, по моимъ прежнимъ восторженнымъ разказамъ; я вѣдь когда-то, каюсь, страстно былъ влюбленъ въ нее. Не вѣрь, поэтому, юношескому рисунку; вотъ тебѣ фотографія: задача жизни этой красивѣйшей женщины походить какъ двѣ капли воды на послѣднюю парижскую модную картинку; задача эта выполнена ею до того что даже слабые намеки на что-либо свое изчезли у нея; въ лицѣ исчезло вовсе мыслящее выраженіе.... Словомъ, она совершенная картинка; стоитъ только приложить къ ней поясненія: "шляпка отъ madame такой-то, перчатки изъ такого магазина, вѣеръ оттуда-то", и такъ далѣе. Я увѣренъ что для ея левретки (буде она у нея есть) ошейникъ сдѣланъ непремѣнно по рисунку изъ "magasin des modes". Говоритъ она слогомъ повѣстей помѣщаемыхъ въ изданіяхъ парижскихъ модистокъ. Общество теноровъ, баритоновъ изъ италіянской оперы, піанистовъ средней руки, Англичанъ, туристовъ, тоже причесано и одѣто по послѣдней картинкѣ; нѣкоторые изъ артистовъ растрепаны, на подобіе оперныхъ героевъ въ предсмертной аріи послѣдняго дѣйствія. Въ нынѣшнее путешествіе возитъ она съ собой дядю, камергера, подагрика въ плисовыхъ сапогахъ; вѣроятно, вычитала гдѣ-нибудь въ магазинѣ модъ что нужно имѣть дамѣ comme il faut и эдакую мебель. Я помню, картины, лампы, даже цвѣты въ ея московской и петербургской гостиныхъ, цвѣточные горшки, рамки на фотографіяхъ, кресла, скамейки на террасѣ были точь въ-точь-такіе какіе видишь на рисункахъ модъ. Я понимаю отчего мужъ ея постоянно въ бѣгахъ: не вынесешь, стошнитъ отъ этой обстановки, созданной по вкусу швей и магазинныхъ прикащиковъ. Несчастный графъ удралъ и теперь куда-то въ Тироль отъ своей кукло-подобной супруги. Представь же себѣ мой испугъ при встрѣчѣ съ этою разодѣтою, распомаженною барыней, и гдѣ же? Въ Италіи. Вотъ, думалъ я, позабудусь немного среди развалинъ прошлаго, природы, среди отсутствія благоприличныхъ, тщательно причесанныхъ и неподвижныхъ свѣтскихъ лицъ; а тутъ судьба тебѣ, какъ на смѣхъ, подъ носъ вотъ такую фигуру.... "На-де вотъ; гляди. Что взялъ?" Это разбѣситъ хоть кого. На сколько лучше, изящнѣе, милѣе этой блистательной графини, кумушка Варвара Тимоѳеевна, съ ея вареньями, съ любимою ея лошадкой, на сѣнокосѣ, въ рощѣ надъ рѣкой съ корзинкой полною грибовъ, окруженная смѣющимися дѣтками?"
Запечатавъ письмо, Лучаниновъ началъ сердито укладывать свой чемоданъ и позвонилъ. Вошелъ слуга.
-- Что, вы отмѣтили мой паспортъ?
-- Отмѣтилъ въ Римъ, signore, отвѣчалъ cameriere.
-- Подайте же мнѣ счетъ и закажите гондолу на желѣзную дорогу.
Черезъ часъ Лучаниновъ сидѣлъ въ вагонѣ, въ третьемъ классѣ, изъ опасенія какъ бы не встрѣтиться съ графиней.