VI.
"Кто же это такая? Это графиня К? Княгиня Б? У нея мужъ уѣзжалъ въ Тироль, но у ней нѣтъ дяди камергера.-- Позвольте, какъ нѣтъ? Есть...." заговорятъ, можетъ-быть, читатели и чительницы. Нѣтъ, не заговорятъ. Что же есть сходнаго въ этой пустой женщинѣ съ тѣми которыхъ мы знаемъ? Въ минуты раздраженія мало ли что нарисуетъ впечатлительный,-- да еще когда-то влюбленный, безъ отвѣта можетъ-быть,-- художникъ. И вѣрить ему что это съ натуры? что это не созданье его больнаго воображенія? Можно ли допустить чтобы женщина могла посвятить жизнь, лучшія силы прекрасной души своей на то чтобъ походить на жалкую картинку? "Тутъ, il n'y a pas du sens commun, скажутъ читатели,-- смысла нѣтъ, воля ваша. Это каррикатура." Разумѣется, читатель. И дай Богъ чтобы ничего сколько-нибудь похожаго, чтобы ни одной подобной женщины не отыскалось въ Россіи.
-- Лучаниновъ, Лучаниновъ, припоминалъ камергеръ, усаживаясь въ креслахъ.-- Mais, permettez.... Mon Dieu; да, это сынъ Алексѣя Андреевича.... Другихъ нѣтъ Лучаниновыхъ. Ихъ, кажется, два брата. Знаешь ли ты, Nadine, что съ ними сдѣлалось?
-- Что же съ ними сдѣлалось? разсѣянно спросила графиня, перелистывая новый романъ Жоржъ-Занда.
-- У нихъ отняли все имѣніе; доказали что они.... sont les enfants naturels, и отняли.
-- А! онъ бывалъ у меня студентомъ.... Онъ иногда очень забавенъ.... Pauvre garèon, бормотала, бросивъ книгу и зѣвая, графиня.
-- Да, да, и представь.... Кажется, это его брата встрѣтилъ я на станціи.... Я ѣхалъ изъ деревни, толковалъ камергеръ.-- Да, да.... ихъ обрали безбожно.
Въ это время теноръ, тряхнувъ гривой, сѣлъ къ роялю, выпятилъ грудь и запѣлъ какую-то бравурную арію. Графиня опустила вѣки и откинула къ высокой спинкѣ креселъ свою красивую голову. Англичанинъ, точно вѣшалка, стоялъ растопыривъ ноги посреди комнаты. Камергеръ, кряхтя, поглаживалъ ногу.
-- Его сіятельство, тихо проговорилъ вошедшій на цыпочкахъ офиціантъ съ аксельбантомъ на ливреѣ.
-- Я говорила не входить во время пѣнія. Проси, небрежно отвѣчала графиня.
Въ комнату вошелъ широкоплечій, средняго роста мущина, лѣтъ сорока, съ загорѣлымъ, здоровымъ лицомъ, въ бѣломъ, порядочно измятомъ, парусинномъ пальто. Поцѣловавъ руку у графини, онъ обнялъ крѣпко старика, и покручивая свѣтлорусые усы, улыбаясь, молча глядѣлъ на заливающагося тенора.
-- О, да вы стали maestro! пробормоталъ онъ, пожимая артисту руку послѣ пѣнія.-- А знаешь, Nadine, твою квартиру можно отыскать безъ адреса. Иди по городу, услыхалъ пѣніе, -- ступай прямо, вѣрно это у тебя.
-- А вы, графъ, не охотникъ до пѣнія? спросилъ теноръ, поправляя съѣхавшій во время аріи на сторону галстукъ.
-- Признаюсь вамъ, я невѣжда въ пѣніи; вотъ ревъ медвѣдя, знаете, когда онъ вылѣзаетъ изъ берлоги и ждешь его съ ружьемъ, это для меня музыка; вотъ опять гончія, если дружно гонятъ, люблю; а въ оперѣ, вы не примите на свой счетъ, мнѣ какъ-то спится.
-- Онъ лжетъ.... Позволь тебя познакомить.... Мистеръ Райль.... Мой мужъ, произнесла графиня.
Англичанинъ осклабился и протянулъ свою длинную руку.
-- Очень радъ, отвѣчалъ графъ по-англійски.-- Этого ты еще откуда подцѣпила? прибавилъ онъ по-русски, обратясь къ графинѣ.
Графиня отвернулась, пригласивъ тенора жестомъ сѣсть подлѣ нея. Графъ, сказавъ нѣсколько словъ новому знакомцу, подсѣлъ къ камергеру.
-- Можно закурить сигару? спросилъ онъ жену.-- Да не позволишь ли подать намъ пуншу?
-- Прикажи, отвѣчала, не глядя на мужа, графиня.
-- Эй, крикнулъ на всю комнату графъ.
-- Ахъ, нервно визгнула графиня.-- Можно ли такъ кричать. C'est affreux. Вонъ подлѣ васъ сонетка.
Теноръ поднялся и дернулъ тесьму звонка.
-- Благодарю васъ. Виноватъ, проговорилъ графъ, закуривая сигару.
Вошелъ слуга.
-- Приготовь, братъ, намъ пуншъ. Коньякъ есть со мной; спроси у моего Ивана.... Мейеръ пріѣхалъ?
-- Пріѣхалъ; онъ въ своей комнатѣ, отвѣчалъ слуга.
-- Позови его сюда.
Слуга вышелъ.
-- Извини, продолжалъ графъ, обращаясь къ хозяйкѣ, -- я позову своего егеря.... Мнѣ нужно спросить.... Отлично стрѣляетъ, говорилъ графъ камергеру,-- былъ фёрстеромъ въ Курляндіи; я его выписалъ въ Тироль....
Въ комнату робко вошелъ худощавый, но здоровый, краснолицый, въ охотничьихъ сапогахъ, человѣкъ; ему видимо было ужасно неловко въ модной гостиной; остановившись у дверей, онъ улыбался, потиралъ свои красныя большія руки, шаркалъ ногою, желая, вѣроятно, мало-мальски приспособить свою фигуру къ модной обстановкѣ среди которой очутился нежданно и негаданно.
-- Herr Meyer, рекомендую тебѣ; Фрейшицъ, произнесъ графъ.-- Это жена моя.
Мейеръ неожиданно подскочилъ и поцѣловалъ руку хозяйки, проговоривъ стыдливо: "Frau Gräfin".
Графиня судорожно отдернула руку послѣ внезапнаго поцѣлуя и злобно взглянула на мужа.
-- Каковъ Мейеръ! А? разсмѣявшись, заговорилъ графъ.-- Извини, душа моя. Я не ожидалъ отъ него такой прыти. Hören sie, продолжалъ онъ ломанымъ нѣмецкимъ языкомъ;-- мы ѣдемъ завтра въ Болонью; меня звали на кабановъ. Осмотрѣть штуцера. И не надо ли намъ прибавить пуль?
-- Sehr vohl.... alles wird schon besorgt, отвѣчалъ егерь, присѣдая и выходя съ неловкими реверансами изъ комнаты; ноги его, привыкшія къ болоту, какъ-то отскакивали отъ паркета и положительно не слушались хозяина.
-- Позвони, пожалуста, сказала, сдѣлавъ недовольное лицо, графиня.
Графъ позвонилъ.
-- Покурить здѣсь, приказала она вошедшему слугѣ.
-- Да; это отъ Мейера немножко пахнетъ саломъ.... Я не знаю почему онъ находитъ будто сало лучше для сапога чѣмъ моя мазь, проговорилъ графъ.
Слуга подалъ пуншъ и черезъ нѣсколько минутъ вошелъ, со спиртовою курильницей, въ гостиную.
-- Ахъ, Боже мой, я позабылъ сказать, обратился было къ нему графъ.-- Нельзя ли позвать Мейера?
-- Ну, нѣтъ ужь, уволь, перебила графиня.
-- Такъ вотъ что, скажи чтобъ онъ провелъ немного собакъ: онѣ одурѣли, я думаю, отъ желѣзной дороги.
-- Слушаю, отвѣчалъ слуга, уставивъ на столѣ курильницу.
Теноръ сѣлъ къ фортепіано и заигралъ ноктюрнъ Шопена; графиня слушала, облокотясь на ручку креселъ.
-- А вы, сэръ? мистеръ....
-- Райль, подсказала графиня.
-- Пуншу? Грогъ? спрашивалъ графъ.
Англичанинъ потрясъ отрицательно головой и продолжалъ безмолвно стоять посреди комнаты.
-- Графъ, вы мѣшаете играть, замѣтила графиня.
-- Я бы ушелъ къ себѣ на верхъ, но, вотъ вѣдь, дядю не втащишь на лѣстницу.... Внизу нѣтъ номеровъ; я поселился гдѣ-то тамъ, на вышкѣ.
-- Пойдемъ ко мнѣ, сказалъ камергеръ.
-- Пойдемте. Эй! крикнулъ опять графъ.
-- Тсс! Позвоните, выговорила графиня.
-- Возьми все это, приказалъ вошедшему офиціанту графъ,-- и неси вотъ къ дядѣ въ комнату; а то у васъ тутъ Шопенъ, да пѣніе.... Слова сказать нельзя.
Простившись съ Англичаниномъ, онъ вышелъ на носкахъ изъ комнаты. За нимъ поплелся камергеръ, пожавъ руку племянницѣ и проговоривъ, указывая головой на графа: "оригиналъ".
-- Вотъ здѣсь покойнѣе, произнесъ графъ, опустившись въ кресло подлѣ стола и прихлебнувъ пунша.
-- Вообрази, кого мы здѣсь сегодня встрѣтили.... И я, представь, не узналъ; память проклятая.... Сына Алексѣя Андреевича Лучанинова, говорилъ камергеръ, садясь въ волтеровскія кресла.
-- Который? Старшій, Вольдемаръ? Неужели онъ здѣсь? Ахъ, какъ бы я его желалъ видѣть!
-- А вотъ постой, отвѣчалъ старикъ, позвонивъ въ колокольчикъ.-- Не здѣсь ли онъ живетъ? Обыкновенно здѣсь останавливаются всѣ Русскіе.
Вошедшій слуга справился, и возвратясь доложилъ что Лучаниновъ квартировалъ здѣсь, но часа два тому назадъ выѣхалъ въ Римъ.
-- Жаль. Я бы увезъ его съ собой на охоту въ Болонью; онъ недурно стрѣляетъ, говорилъ графъ.
Камергеръ разказалъ ему о несчастьи Лучанинова; у графа нѣсколько разъ навертывались слезы.
-- Какая подлость однакожь! Послушайте, говорилъ онъ,-- нужно что-нибудь сдѣлать, написать кому-нибудь. Вѣдь это чортъ знаетъ что. Грабежъ, продолжалъ онъ, вскочивъ съ креселъ и расхаживая по комнатѣ.
-- Я думалъ, но кому напишешь? Нужно узнать подробности. Вотъ я съ нимъ повидаюсь въ Римѣ, говорилъ, нюхая табакъ, камергеръ.-- Tap.... Тарх.... Вотъ не могу вспомнить я фамилію этого кто ихъ ограбилъ.
-- Вѣрно какой-нибудь виртуозъ. Я помню. Вольдемаръ пищалъ на скрипкѣ, говорилъ графъ.-- Ну, что же, есть еще у васъ деньги, казначей?
-- Я отказался. C'est impossible, отвѣчалъ камергеръ.-- Я люблю Nadine, по согласись, семь, восемь тысячъ въ мѣсяцъ.
-- Только? Вы меня утѣшаете. Надо ее поздравить, произнесъ графъ съ добродушною улыбкой.
Между тѣмъ въ открытыя окна доносились уже три голоса заливавшихся въ гостиной графини пѣвцовъ. Около отеля собралось нѣсколько гондолъ со слушателями разнаго сословія; по окончаніи піесы они аплодировали, кричали: "bis, bravi tutti, bravissimo." Графъ разлегся въ окнѣ и наблюдалъ стоявшую на гондолахъ толпу. Камергеръ, сидя въ креслахъ, кряхтѣлъ и поглаживалъ ногу.
-- Этихъ Италіянцевъ хлѣбомъ не корми, дай пѣніе; удивительный народъ, толковалъ графъ, лежа на мраморномъ подоконникѣ.
-- Намъ надобно, mon cher, потолковать съ тобой.... началъ камергеръ;-- я ѣхалъ именно затѣмъ чтобы поговорить съ Nadine.
Графъ разсмѣялся.
-- Ну, что же, говорили? спросилъ онъ.
-- Говорилъ.
-- Вѣроятно, въ отвѣтъ на ваши наставленія загремѣло тріо изъ Лючіи де-Ламермуръ? произнесъ, расхохотавшись, графъ.
Камергеръ пожалъ плечами и сдѣлалъ кислую мину.
-- Mais écoutez, Alexandre, чѣмъ же это кончится? спросилъ онъ.
-- Чѣмъ кончится? Графиня разорится, поселится гдѣ-нибудь въ Дрезденѣ; я буду высылать ей тысячи полторы въ мѣсяцъ и стану разъѣзжать по Россіи, можетъ, съѣзжу въ Америку съ моею двустволкой. Потомъ умремъ, я думаю. Дѣтей у насъ нѣтъ. О чемъ же горевать? я, право, не понимаю.
-- Но, Alexandre, началъ было камергеръ.
-- Дядя, перебилъ, оборотившись къ нему, графъ.-- Давно ли вы сдѣлались такимъ брюзгою?... Да сами-то вы? Сами-то? Вспомните вашу молодость... Парижъ?
-- Что жъ, братецъ, въ этомъ хорошаго? Вотъ вамъ примѣръ, сердито заговорилъ камергеръ.-- Подагра, никакой цѣли существованія.... Я не хвалю себя, напротивъ....
-- Такъ не браните же и насъ, перебилъ его графъ.-- Вы знаете на кого похожи? На гувернера при выросшемъ и взявшемъ волю мальчикѣ. Добрякъ все думаетъ что у него на попеченіи ребенокъ, а мальчикъ ужь отвѣдалъ всѣхъ благъ міра сего и думаетъ: нѣтъ, не надуешь, клико лучше парнаго молока которымъ ты меня подчуешь. Да дѣло не въ этомъ; я бы желалъ чтобъ у ней было это все не напускное, а свое. Я понимаю увлеченіе; а то вѣдь вотъ, вы думаете, любитъ она пѣніе? Нисколько.... Эта возня съ артистами, отчасти, дѣлается изъ желанія прослыть за меценатку.... Она, я знаю вѣдь ее,-- не влюбится, а будетъ всѣмъ показывать что влюблена, опять чтобы прослыть за une femme émancipée, за Жоржъ-зандистку. Вотъ что досадно, окончилъ графъ, уставясь снова въ окошко.
-- Ты золъ сегодня, Alexandre, замѣтилъ камергеръ.-- И потомъ, ты живешь только головою; оттого тебѣ она такою кажется.
-- Кто? Я? Я живу головою? спросилъ, быстро оборотившись, графъ.-- Да это я чтобы потѣшить васъ пустился въ разсужденія. Да знаете ли вы что я лѣтъ десять, больше, ровно ни о чемъ не думаю кромѣ того куда мнѣ завтра ѣхать на куропатокъ, или на вальдшнеповъ? И знаете, я нахожу что жить не думая удобнѣе, закончилъ графъ, снова повернувшись въ окошко.
Отчасти камергеръ былъ правъ; несправедливо было бы сказать, что графъ жилъ только головою, но все-таки любимымъ и почти единственнымъ занятіемъ его было думать. Онъ думалъ шагая со своимъ двуствольнымъ Lefaucheux по вязкому болоту; думалъ лежа подъ кустомъ, въ жаркій лѣтній день, и слѣдя за плывущими надъ нимъ облаками, думалъ потягиваясь утромъ на жесткой постели, уступленной ему лѣсникомъ хозяиномъ. Эта страсть думать, больше чѣмъ страсть къ охотѣ, зазывала его на одинокія вершины горъ, въ вѣковую тишь дремучаго бора, въ благоухающіе, дѣвственные уголки непроходимой крѣпи. Возвратясь въ городъ, въ общество, онъ говорилъ мало, говорилъ какъ будто только для того чтобы провѣрить передуманное, навести кое-какія справки и снова воротиться въ самого себя, въ свое повсюдное уединеніе. Нерѣдко гнало его изъ общества участіе; его ничто такъ не могло взбѣсить, какъ если друзья, или родные начинали сострадать ему, обвиняя графиню въ мотовствѣ, въ пренебреженіи къ семейной жизни. Онъ защищалъ ее, говорилъ что въ этомъ виноватъ онъ самъ со своимъ характеромъ и на другой же день исчезалъ изъ общества. Также сердили его не на шутку похвалы стихотворенію въ которомъ поэтъ пѣлъ о душевныхъ своихъ ранахъ, страданіяхъ, о безучастіи толпы и т. п. "Я еще понимаю нѣсколько щегольство экипажемъ, лошадью, нарядомъ," говорилъ онъ въ этихъ случаяхъ, "но щегольство собственными ранами напоминаетъ мнѣ калѣку обнажающаго высохшую ногу для того чтобы разжалобить прохожаго. У нищаго есть цѣль, а у поэта, обнажающаго свою душу, я не вижу и цѣли. "Мнѣ кажется", разсуждалъ, вѣрно ли, нѣтъ ли, графъ,-- "поэтому величайшій изъ поэтовъ Шекспиръ и выбралъ драматическую форму; право поэтому; она даетъ ему возможность плакать и смѣяться въ чужой кожѣ, загримировавшись до того что зрители не шутя увѣрены будто поэта самого не слышно и не видно въ его драмахъ." Графу возражали что однако виденъ въ нихъ Шекспиръ, хотя въ сочувствіи тому или другому лицу. На это онъ отвѣчалъ: "аплодировать акробату не значитъ еще быть акробатомъ".
Слушая всегда спокойную, оттѣненную легкою ироніей надъ самимъ собою и надъ многимъ рѣчь графа, общество никакъ не могло простить ему видимаго довольства судьбой своею. Сплетники сочиняли анекдоты, цѣлыя сцены, будто бы происходившія межь графомъ и женой; въ нихъ графъ изображался чуть не извергомъ; сплетницы, напротивъ, обвиняли графиню, разбирая по ниточкѣ ея характеръ, склонности и въ заключеніе читая длинныя проповѣди объ обязанностяхъ женщины къ семейству, къ обществу, къ самой себѣ. "Мущина виноватъ во всемъ", говорили эманципаторы женщинъ. "Отъ женщины зависитъ все", возражали имъ дамы сомнѣвающіяся въ пользѣ эманципаціи. "Онъ эгоистъ, безъ сердца," толковалъ одинъ изъ членовъ человѣколюбиваго общества. "Мы звали его въ члены, отказался." Чиновный человѣколюбецъ не слыхалъ что графъ однажды чуть не утонулъ, кинувшись въ платьѣ, какъ стоялъ на берегу, чтобы спасти свалившагося съ лодки крестьянскаго мальчика. "Это, простѣйшимъ образомъ, въ немъ гордость", рѣшали привилегированные сердцевѣдцы. Но этотъ гордый человѣкъ не чванился ни умомъ, ни знатностью рода, ни богатствомъ.
Кому бы, кажется, какое дѣло до чужихъ семейныхъ невзгодъ? Но какъ ни зажималъ графъ ротъ всякому кто намекалъ на эти невзгоды, знакомые знай добирались до причинъ по коимъ графъ не уживается съ женой. Тетокъ своихъ, старушекъ, пересталъ онъ наконецъ навѣщать, потому что онѣ, подобно хору въ греческихъ трагедіяхъ, немолчно воспѣвали и при немъ, и безъ него о его несчастнѣйшемъ положеніи.
Это пламенное сочувствіе къ несчастію ближняго, наконецъ, выжило почти графа изъ общества и изъ Россіи, которую онъ любилъ; большую часть года онъ сталъ проводить за границей. При поминутныхъ разъѣздахъ на охотахъ, графъ познакомился съ простымъ народомъ. Пріѣздъ его сіятельства въ какое-нибудь изъ многочисленныхъ его помѣстій былъ праздникомъ для крестьянъ, даже для ребятъ, которымъ графъ привозилъ игрушки, картузы и мастерски вырѣзывалъ, сидя въ лѣтній вечеръ на крыльцѣ, изъ дерева свирѣли. Заграницей тоже всюду были у него пріятели межь лѣсниками, поселянами, проводниками. Помимо денежныхъ выгодъ (небольшихъ, впрочемъ, потому что графъ былъ разчетливъ), низшій классъ любилъ его за то что съ нимъ какъ-то, черезъ полчаса, забывалось о его графствѣ. Такое панибратское обращеніе съ простонародьемъ не разъ навлекало на него подозрѣніе и здѣсь, и заграницей. Въ Курляндіи нѣкоторые изъ знакомыхъ ему бароновъ были вполнѣ убѣждены что графъ разъѣзжаетъ по ихъ владѣніямъ вовсе не для охоты, а агитаторомъ, съ цѣлью вооружить работниковъ и фермеровъ противъ землевладѣльцевъ; нѣкоторые видѣли въ графѣ чуть не Гарибальди. Частое столкновеніе съ людьми всѣхъ націй одарило графа способностью дѣлаться, черезъ полчаса, въ любой бѣдной семьѣ домашнимъ человѣкомъ: имѣй онъ Донъ-Жуановскія наклонности, онъ былъ бы опасный гость въ тѣхъ хижинахъ гдѣ водятся Церлины. Возвратясь вечеромъ съ охоты, графъ, усѣвшись на дворѣ подъ деревомъ и распивая съ лѣсникомъ кружку пива, собиралъ вокругъ себя всю семью лѣсника и до глубокой ночи занималъ своими живыми разказами. Принадлежа къ обществу стрѣлковъ въ Тиролѣ, графъ хаживалъ вмѣстѣ съ крестьянами, съ колесною старой аркебузой на плечѣ, на праздники стрѣлковъ, въ зеленой, увитой тесьмой, тирольской шляпѣ. Въ Россіи, на сѣнокосѣ, просиживалъ вечера съ косцами у костра, разказывая про диковинки нѣмецкихъ странъ или разгибая подковы точно проволоку, къ восхищенію собравшейся толпы. Замѣняла ли ему свѣтскій разговоръ эта нехитрая бесѣда съ бѣдными людьми, или дышалось ему между ними легче чѣмъ въ толпѣ покорной рабски модѣ и приличіямъ, иногда пренеприличнымъ? Такъ или иначе, но графа тянуло изъ высшаго круга въ простонародную толпу, какъ тянетъ человѣка изъ надушеной гостиной на чистый воздухъ лѣтнимъ вечеромъ.
Графъ былъ сосѣдъ Лучаниновымъ по одному изъ имѣній и бывалъ раза три у нихъ въ Васильевскомъ. Старикъ Лучаниновъ сразу привязался къ графу. Владиміръ Алексѣевичъ, не взирая на десятилѣтнюю разность возраста (графъ былъ его старше), тоже съ перваго же раза полюбилъ его. Молодому человѣку нравилось особенно равновѣсіе графа во взглядѣ на вещи; не было у него, модныхъ въ то время, одностороннихъ жалобъ на общественную среду, будто она единственно виновата въ томъ что человѣкъ слоняется безъ дѣла; не было однако и тупаго довольства всѣмъ, которое живетъ себѣ да приговариваетъ: "помилуйте, чего еще хотѣть? Среда какъ среда, и мы люди какъ люди." Графъ любовался юморомъ и юношескою бодростью взгляда Владиміра Лучанинова на жизнь. Разъ какъ-то, краснѣя и конфузясь, Владиміръ Алексѣевичъ, еще гимназистъ тогда, прочелъ ему одно изъ своихъ стихотвореній. Графъ откровенно посовѣтовалъ ему, по крайней мѣрѣ, погодить писать, прибавивъ что "стихи еще не поэзія". Лучаниновъ дулся на него за это цѣлый вечеръ; онъ не сообразилъ что вино кажущееся хорошимъ начинающему пить врядъ ли удовлетворитъ знатока въ винахъ. Студентомъ Владиміръ Алексѣевичъ бывалъ часто у графини, жившей года три безвыѣздно въ Москвѣ. Графъ изрѣдка навѣщалъ тогда жену, но большую часть времени жилъ въ дальней своей деревнѣ.
Поборники народности считали главнымъ недостаткомъ графа его умѣнье уживаться съ Французомъ, Нѣмцемъ, съ Англичаниномъ. Не знаю, справедливо ли было такое обвиненіе. (Вотъ еслибъ онъ съ Русскими не уживался.) Врядъ ли эта способность не есть, скорѣй, счастливая особенность русскаго ума, подвижной, чуткой ко всему природы. На все прекрасное въ прекрасномъ Божьемъ мірѣ откликнулись и будутъ откликаться русскіе поэты. Въ Испанца превращается нашъ Пушкинъ, рисуя сцену у Лауры; Жуковскій заводитъ насъ въ поэтическій сумракъ средневѣковаго замка, въ Индію, въ Элладу, точно домой къ себѣ.... Понятна имъ, даже близка чужая любовь къ родному; имъ улыбается отовсюду красота; святыня имъ вездѣ святыня.
Старикъ камергеръ, улегшись на кровать за ширмами въ сосѣдней комнатѣ, уже отпустилъ камердинера, погасилъ свѣчу и захрапѣлъ; а графъ, облокотясь на мраморное подоконье, все еще глядѣлъ въ непроницаемую темь южной, италіянской ночи; умолкло пѣніе въ гостиной у графини; гдѣ-то далеко перекликались запоздавшіе гондольеры; собаки лаяли; пробило два часа на башнѣ; на дальнемъ островѣ свѣтился долго огонекъ, и тотъ потухъ; однѣ падучія звѣзды, по временамъ, перебѣгали съ мѣста на мѣсто, или же, описавъ блестящую дугу, скрывались вовсе съ темносиняго небосклона.
Графъ молча продолжалъ сидѣть у окна, держа давно потухшую сигару.
------
Лучаниновъ, между тѣмъ, въ одинъ изъ жаркихъ полудней, потѣлъ въ дилижансѣ, подъѣзжая къ Риму, похожая на арбузъ, желтая четверомѣстная карета на высокихъ рессорахъ, поношенная ливрея почталіона и тяжелыя старыя лошади напомнили молодому путешественнику экипажъ покойной бабушки, генеральши; точно въ такой же каретѣ, такія же лошади важивали его въ подмосковную. Сидѣвшій подлѣ него въ одной рубашкѣ толстый патеръ, какъ нарочно, былъ двѣ капли воды похожъ на дворецкаго бабушки. Патеръ метался, не зная что ему сдѣлать отъ жары; два другіе пассажира, Англичане, дремали всю дорогу. Лучаниновъ съ любопытствомъ высовывался поминутно изъ окна, глядѣлъ впередъ, ожидая: вотъ покажется куполъ Св. Петра; и показался какой-то куполъ. "Это Святой Петръ?" спросилъ онъ патера по-французски. Патеръ отрицательно потрясъ указательнымъ пальцемъ и головой, но ничего не отвѣтивъ, отвалился въ уголъ кареты и принялся отмахиваться платкомъ отъ пыли и нестерпимаго жара. Къ Риму отъ Чивитта-Веккіи подъѣзжаешь точно съ задворка; покуда не загремятъ колеса по мостовой и не появятся высокіе, стройные обелиски, фонтаны многочисленныхъ piazza, путникъ можетъ подумать не попалъ ли онъ въ другой какой-нибудь городъ по ошибкѣ. Но вотъ дилижансъ, проѣхавъ нѣсколько узкихъ улицъ, повернулъ влѣво. "Il Panteone", лѣниво произнесъ патеръ, указавъ жирною кистью руки на портикъ, искаженный двумя надстроенными звонницами. Лучаниновъ взглянулъ, но сразу не нашелъ ничего поражающаго въ закоптѣломъ, старомъ портикѣ. Миновавъ еще нѣсколько улицъ, площадей, карета съ громомъ въѣхала въ ворота Ufficio della posta; кондукторъ протрубилъ какую-то чепуху и, соскочивъ съ высокихъ козелъ, отворилъ дверцы.
-- Dei gratia, произнесъ патеръ, весь мокрый и распаренный, точно изъ ванны вылѣзая изъ кареты.
-- Fa caldo, serenissime, замѣтилъ, высаживая его подъ руку, сухой, тоже похожій на двороваго, кондукторъ.
-- Si, si, f'а molto caldo, пропыхтѣлъ патеръ, принимаясь напяливать длинный, черный сюртукъ свой.
Вещи Лучанинова уже схватилъ какой-то малый въ плисовой, истертой курткѣ; Владиміръ Алексѣевичъ хотѣлъ было взять извощика, но малый уговорилъ его, на ломаномъ французскомъ, идти пѣшкомъ, увѣряя что тутъ недалеко есть хорошій отель Минервы. Послѣ получасоваго, однако, хожденія показался наконецъ обелискъ, утвержденный на спинѣ слона, и противъ него зданіе обѣтованнаго отеля съ громаднѣйшими окнами.
Было часовъ пять вечера, когда нашъ путешественникъ, послѣ обѣда, отправился бродить по вѣчному городу. Говорятъ, въ чужомъ городѣ точно въ лѣсу. Нѣтъ, въ лѣсу, помоему, веселѣе; одиночество замѣтнѣе въ толпѣ съ которою вы не имѣете, не въ силахъ отыскать хоть долю общаго; въ лѣсу у человѣка есть подруга, неистощимо разнообразная, вѣчно живая, юная,-- природа. И если не томитъ васъ голодъ или жажда, то вы не налюбуетесь ею, не наговоритесь съ ней; въ лѣсу нѣтъ этихъ пытливыхъ взглядовъ которые на васъ кидаютъ проходящіе, какъ будто укоряя: "что же вы это никуда не торопитесь, зѣваете по сторонамъ? Человѣкъ долженъ хлопотать, суетиться." Какъ утопающій хватается за первую попавшуюся доску, такъ одинокій, первое за что, берется за воспоминанія; и какъ разогрѣвается тогда и чувство дружбы къ отсутствующимъ, какъ чувствительнѣе дѣлаются невозвратныя утраты. "И я когда-то былъ среди своихъ, и у меня былъ уголъ, и я былъ не чужой", думается одинокому. А каково, должно-быть, думать это тому кто навсегда, на вѣки обреченъ на разлуку и съ друзьями, и со всѣмъ что было съ дѣтства дорого? Забыть, совсѣмъ забыть прошедшее? Но этого не въ силахъ человѣкъ; а жить воспоминаніями, безъ надежды воротить когда-нибудь хоть долю дорогаго, значитъ подвергать себя мучительнѣйшей пыткѣ.
Задумавшись, забрелъ нашъ путешественникъ въ одинъ изъ глухихъ, тихихъ уголковъ Рима; народу здѣсь вовсе не было; развалина преддверія, можетъ-быть храма, служила входомъ въ заброшенный погребъ.... На широкомъ, мраморномъ карнизѣ было вычеканено цѣлое торжественное шествіе, шли въ тогахъ гордые граждане Рима за чьею-то торжественною колесницей; ѣхали всадники; у колесницы, понуривъ головы, словно въ раздумьѣ о дальней родинѣ своей, шагали связанные плѣнники.... Вдругъ голова козы, взобравшейся на крышу погреба, выглянула изъ-за античнаго карниза. "Вотъ это Римъ", подумалъ Лучаниновъ; "Римъ, какъ я себѣ воображалъ его". Теперь, усѣвшись на плиту подлѣ развалины, онъ очутился точно какъ въ лѣсу, но не природа здѣсь бесѣдовала съ путникомъ, а древность.