XXVI.
Было майское утро, какія рѣдко, но бываютъ въ Петербургѣ; на пристани стояла толпа народа, въ ожиданіи парохода; впереди толпы стоялъ Владиміръ Лучаниновъ, графъ, Петруша и Гаврило Алексѣевъ; за толпой стояла куча пустыхъ экипажей.
-- Идетъ никакъ, произнесъ одинъ изъ кучеровъ, приподнявшись на ноги на козлахъ и приставивъ руку къ шляпѣ въ родѣ козырька.
Вдали показался дымокъ надъ тихою, водною синевой.
-- А шибко идетъ, замѣтилъ графъ.-- Что-то, ѣдутъ ли наши?
-- Должны быть съ этимъ пароходомъ, по письму изъ Берлина. Развѣ опоздали какъ-нибудь на пароходъ, отвѣчалъ Лучаниновъ съ замѣтнымъ волненіемъ.
-- До какой хитрости, теперича, ваше сіятельство, народъ дошелъ, толковалъ Гаврило Алексѣевъ, -- бывало паруса, весла, лямкой тянутъ, а нонче самоваръ везетъ.
-- Да, брата, хитеръ народъ сдѣлался, отозвался графъ.
-- Опять теперича желѣзная дорога, продолжалъ Гаврило Алексѣевъ, обращаясь къ стоявшей толпѣ,-- сидишь, теперича, ровно у себя дома, на скамейкѣ, а летишь стрѣлой; вѣдь это, теперича, ума помраченіе.
-- На то разумъ, глубокомысленно отозвался толстый, рябоватый купецъ, отирая выступившій потъ на лицѣ;-- всякую вещь видятъ, къ чему она и что въ ней есть, какая въ ней, напримѣръ, сила; взять теперь, хоша вотъ, телеграфъ.
-- Такъ что телеграфъ? Телеграфъ опять другое, возразилъ худой, блѣдный фабричный; -- ты вотъ скажи что везетъ? Вонъ онъ, летитъ пароходъ-отъ. Что везетъ-то?
-- Что везетъ, отвѣчалъ купецъ, немного растерявшись; -- понимай: "что".
-- Да чего понимать-то?
-- То и понимай, отвѣчалъ купецъ.
-- Да ты скажи мнѣ: что?
-- Что? Вишь труба, порѣшилъ рябоватый купецъ.
Допрашивающій почему-то удовлетворился этимъ объясненіемъ и стушевался въ толпѣ, промолвивъ въ полголоса: "Труба; труба и на избѣ бываетъ, да не ѣдетъ же изба; мало что, труба!" Боялся ли онъ сплошать (сплошать, разыграть безтолковаго, неуча, бѣда русскому человѣку; лучше ужь онъ притворится что понялъ какую угодно безсмыслицу, но не сплошалъ), или же просто не хотѣлъ продолжать спора на народѣ, изъ опасенія профанировать высокую тему предъ непосвященными, Богъ его знаетъ.
-- Изволили слышать, ваше сіятельство, физики, теперича, какіе, обратился, разсмѣявшись и кивнувъ на разговаривавшихъ, Гаврило Алексѣевъ.
Онъ былъ удивительно веселъ, потчивалъ табакомъ стоявшихъ подлѣ него незнакомцевъ, даже хожалаго, отъ скуки выравнивавшаго толпу.
Пароходъ подлеталъ ближе и ближе. Лучаниновъ навелъ бинокль.
-- Кажется, они, сказалъ онъ графу, уставляя стекла бинокля. До слуха наконецъ сталъ долетать шумъ колесъ парохода
-- Они, произнесъ, весь вспыхнувъ и не отводя глазъ отъ лорнета, Лучаниновъ.
На возвышеніи, какое дѣлается обыкновенно на пароходахъ для наблюденій, стояли двѣ дѣвушки; одна лѣтъ двѣнадцати, бѣлокурая, въ голубомъ кисейномъ дѣтскомъ платьицѣ, другая взрослая, въ свѣтло-лиловомъ, тоже кисейномъ платьѣ и соломенной шляпѣ, поля которой загнулись отъ несущихся встрѣчу бѣгущаго парохода, волнъ воздуха; изъ-подъ шляпы выбивались вьющіеся локоны, оттѣняя открытое, улыбающееся личико пассажирки. Капитанъ, не молодой, но еще бодрый человѣкъ, съ кокардою на синей, полувоенной фуражкѣ, вошелъ на возвышеніе, скомандовалъ что-то, и пароходъ, убавивъ ходу, ловко подлетѣлъ къ пристани.
-- Не позабудьте вашего обѣщанія, Gnädige Fräulein, произнесъ капитанъ, помогая молодымъ путешественницамъ спуститься съ лѣсенки балкона.
-- Какого? спросила дѣвушка постарше.
-- Вотъ видите, забыли, отвѣчалъ капитанъ.-- А вашу фотографическую карточку?
-- Сейчасъ.... Нѣтъ, не забыла, проговорила молодая пассажирка, доставъ изъ прицѣпленнаго къ поясу бархатнаго мѣшечка и передавъ капитану свою карточку.
-- Ich.... je dirai.... Ihre Frau.... ich werde sagen, говорила молодая дама, подходя къ дѣвушкѣ и погрозивъ зонтикомъ капитану.
-- Die Frau ist weit, отвѣчалъ ей капитанъ, сдѣлавъ молодецки подъ козырекъ и уложивъ бережно карточку въ бумажникъ.
Пассажиры столпились около выхода съ мѣшками; пароходъ шипѣлъ, выпуская пары; капитанъ скомандовалъ; барьеръ подняли, и пріѣхавшая толпа повалила на берегъ по накинутымъ на пароходъ широкимъ подмосткамъ. На берегу начались объятія, обычные при встрѣчахъ вопросы и отвѣты; кто плакалъ, кто смѣялся, смотря по условіямъ при какихъ встрѣчались знакомцы. Наконецъ, подъ руку съ Топоровскою и старшею дочерью, выбѣжала на берегъ своею проворною походкой Варвара Тимоѳеевна.
-- Поосторожнѣе, няня, говорила Топоровская, оборотившись къ старухѣ ведшей за руку мальчика въ русской рубашкѣ и пятилѣтнюю дѣвочку.
Мужъ кумушки несъ за нею на рукахъ четырехъ-лѣтняго сына.
-- А вещи? спросила снова кумушка.
-- Сейчасъ несутъ; благодаря протекціи Маріанны Александровны, капитанъ помогъ мнѣ выручить ихъ первому, отвѣчалъ помѣщикъ.-- Здравствуйте Владиміръ Алексѣевичъ.... Графъ, вотъ не ожидалъ.... Батюшка, да все знакомые.... Алексѣичъ! Ты какъ сюда попалъ, кричалъ съ подмостокъ мужъ Варвары Тимоѳеевны.
Владиміръ Алексѣевичъ представилъ Топоровской графа. Варвара Тимоѳеевна и мужъ ея были давно знакомы съ нимъ по Васильевскому; Петруша хлопоталъ около сундуковъ пріѣзжихъ. Гаврило Алексѣевъ побѣжалъ за экипажами.
-- Подъѣзжайте братцы, теперича, поближе, тарантилъ онъ, обращаясь къ извощикамъ.
-- Да видишь, не пускаютъ, отозвался одинъ изъ извощиковъ, указывая на стоящаго полицейскаго.
Между тѣмъ всѣ проходящіе пассажиры прощались съ кумушкой и Маріанной Аіександровной какъ со старыми знакомыми.
-- Прощайте, madame, Fräulein, прощайте.
-- Прощайте, отвѣчали имъ кумушка и Топоровская.-- Ну что, вашъ сакъ-вояжъ цѣлъ? Прошла ли головная боль? спрашивала Варвара Тимоѳеевна какую-то старушку.-- Такъ продолжайте же примачивать темя моимъ спиртомъ, совѣтовала кумушка.
-- Представьте, графъ, меня въ Германіи, говорилъ между тѣмъ помѣщикъ, мужъ Варвары Тимоѳеевны,-- вѣдь это Китаецъ въ Римѣ. Ты какъ попалъ сюда, Алексѣичъ?
-- Да вотъ, насчетъ ввода во владѣніе теперича, отвѣчалъ, оправляя воротничекъ жилета, управляющій.
-- Ахъ, я и не поздравилъ васъ, перебилъ, обратившись къ Лучанинову, помѣщикъ.-- Давайте-ка, обнимемся еще разокъ, поздравляю, добавилъ онъ, передавая Гаврилѣ Алексѣеву ребенка. Правда-то, видно, какъ масло, по пословицѣ, на верхъ всплываетъ, рано ли, поздно ли.
-- А экипажи? спрашивала кумушка.
-- Готовы, пожалуйте, отвѣчалъ Петруша, уже уложившій въ коляскахъ вещи.
-- Здравствуй, Петруша.... А номера, Владиміръ Алексѣевичъ?
-- Наняты, Варвара Тимоѳеевна, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Исправный коммиссіонеръ, отвѣчала, пожавъ ему руку, кумушка.-- Пойдемте, Маріанна Александровна, да бросьте ребятишекъ; няня отведетъ ихъ.... Ни, ни, не подымайте, пожалуйте, прибавила она, взявъ подъ руку Топоровскую, которая хотѣла было взять ни руки мальчика.
Наконецъ пріѣзжіе разсѣлись по экипажамъ; Петруша вскочилъ на козла и повезъ ихъ въ отель. Владиміръ Алексѣевичъ сѣлъ съ графомъ въ его карету, давъ слово быть черезъ часъ у Варвары Тимоѳеевны.
-- Славныя какія дѣтки у вашей кумушки, началъ графъ, когда карета тронулась; названіе кумушки, данное Варварѣ Тимоѳеевнѣ покойнымъ Лучаниновымъ (онъ крестилъ у нея сына) осталось за нею; почти всѣ знакомые, особенно заглазно, звали ее почему-то "кумушкой." Очень мила и ея гувернантка, прибавилъ графъ.
Лучаниновъ покраснѣлъ отъ удовольствія; дѣвушка, вѣроятно вслѣдствіе утомленія, была блѣднѣе нѣсколько, была задумчива, что очень шло къ ней.
-- Я готовъ биться о закладъ что она выросла безъ руководства гувернантокъ и въ деревнѣ, прибавилъ графъ.
-- Вы угадали, отвѣчалъ Лучаниновъ.
Графъ задумался.
-- Кто она? Она не похожа на гувернантку, спросилъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія.
"Влюбится", подумалъ Лучаниновъ, искоса поглядывая на задумавшагося сосѣда; онъ былъ и радъ что графъ подтвердилъ вѣрность впечатлѣнія произведеннаго на него нѣкоторою перемѣной въ Топоровской, и боялся; "а что если влюбилась она за границей въ кого-нибудь? оттого, можетъ-быть, и задумчива такъ, даже какъ-то поэтична сдѣлалась вся ея фигура: все можетъ быть?" подумалъ молодой ревнивецъ.
-- Она не гувернантка, отвѣчалъ онъ графу, -- а....
И онъ разказалъ въ короткихъ словахъ жизнь Топоровской, потерю бабушки, и какъ она попала къ кумушкѣ.
-- А добрѣйшее существо ваша кумушка! Люблю я такихъ людей какъ она, говорилъ графъ, внимательно выслушавъ разказъ Лучанинова.-- Вы не договорили одного, простите мою нескромность, прибавилъ онъ улыбнувшись и пожавъ руку разкащика.
-- Чего же? спросилъ Лучаниновъ, нѣсколько догадываясь о чемъ спрашиваетъ графъ.
-- Не бойтесь; я умѣю цѣнить чувство и.... не оскорблю его, но.... я бы солгалъ еслибъ умолчалъ о своей догадкѣ, говорилъ графъ.-- Вы любите ее?
-- Не знаю самъ еще, отвѣчалъ Лучаниновъ, смотря въ окно кареты, -- я не увѣренъ въ этомъ.
-- Ну, такъ могу васъ увѣрить; вы влюблены, и сильно.
-- Вы полагаете? спросилъ, все продолжая пристально смотрѣть въ окошко, Лучаниновъ.
-- Да чего же тутъ полагать? Я убѣжденъ. Какой вы, однако, осторожный: повезъ меня встрѣчать куму, ни слова о другой путешественницѣ, говорилъ графъ,-- впрочемъ, такъ и надо; съ чувствомъ, какъ съ бабочкой, надо обходиться осторожно, не давать другимъ въ руки; тотчасъ изомнутъ, сотрутъ съ крылышекъ цвѣтную пыль и.... Это вы хорошо дѣлаете. Чувствую что и мнѣ не слѣдовало говорить вамъ о своей догадкѣ.
-- Вамъ можно, отвѣчалъ, разсмѣявшись, Лучаниновъ, въ свою очередь пожавъ графу руку.-- Кажется, я ее люблю, добавилъ онъ, взглянувъ уже прямо въ глаза сосѣду и доставая папиросу.-- Но вотъ вопросъ, она....
-- Съ вашего позволенія теперь, перебилъ его, улыбаясь, графъ, -- такъ какъ вамъ угодно, говоря о себѣ, прибавлять зачѣмъ-то: "кажется", то я скажу по-вашему: "кажется", и она васъ любить.
-- Это почему вы предполагаете?
-- Да потому, отвѣчалъ графъ,-- что протягивая руку мнѣ, напримѣръ, она была очень покойна, не зардѣлась, не растерялась.... А вы заговорили съ нею, тутъ и дѣти, и Варвара Тимоѳеевна зачѣмъ-то ей понадобились вдругъ, и няня..... Вотъ будетъ штука: введя васъ во владѣніе, что если я же поведу васъ подъ вѣнецъ?
-- Ну, это еще.... большой вопросъ, опять уставясь въ окошко, проговорилъ Лучаниновъ.
-- Рѣшите же его скорѣе. Чего вы дожидаетесь? совсѣмъ обернувшись къ Лучанинову, оживленно произнесъ графъ.
Лучаниновъ совсѣмъ высунулся изъ окошка; онъ былъ не прочь, подобно Подколесину, чтобы скрыть свое смущеніе, выскочить за ходу изъ кареты.
-- Нѣтъ, дверцы запираются плотно, не выскочите, разсмѣявшись и угадывая его состояніе, говорилъ графъ.-- А кромѣ того, я сегодня вечеромъ приглашенъ пить чай къ Варварѣ Тимоѳеевнѣ.
-- Ну, нѣтъ ужь, графъ, быстро повернувшись къ нему, началъ Лучаниновъ, -- ни слова тамъ, пожалуста.
-- Такъ не уполномочиваете?
-- Никакъ; нужно сначала мнѣ.... и потомъ....
-- Простите; вы чистѣйшій Подколесинъ, перебилъ графъ,-- а во мнѣ зашевелился Кочкаревъ.... Какъ вѣрно однакожь Гоголь-то....
Лучаниновъ смѣшался нѣсколько, но скоро осилилъ внутреннее волненіе и разсмѣялся замѣчанію графа.
-- Впрочемъ, оставя шутки, уже серіозно продолжалъ графъ,-- я понимаю васъ; тутъ дѣйствительно нужно дѣйствовать осмотрительно и деликатно, иначе....
-- То-то и есть, подтвердилъ Лучаниновъ, угадавъ недоговоренное графомъ.
-- А прекрасная дѣвушка. Боюсь я одного.... началъ графъ.
-- Чего же вы боитесь?
-- Да много данныхъ въ ней, особенно при большихъ доходахъ, много средствъ блистать, говорилъ графъ.-- Сохрани Богъ какъ начнутъ ей кадить со всѣхъ сторонъ; вы сами даже; она приметъ эти похвалы, не такъ какъ слѣдуетъ конечно, къ свѣдѣнію, и начнетъ, помимо лучшихъ силъ, развивать одни мишурныя свои достоинства. И выйдетъ изъ нея одна изъ такъ-называемыхъ "обворожительнѣйшихъ" (а для меня препротивныхъ) женщинъ, которыхъ вся ворожба состоитъ въ заученыхъ взглядахъ, улыбкѣ, извѣстныхъ пожатіяхъ руки, кивкахъ однимъ и почтительныхъ книксенахъ другимъ знакомымъ; словомъ, въ такъ-называемыхъ хорошихъ манерахъ, пустыхъ формахъ безъ всякаго содержанія. Простите. У меня,-- я никому не говорю этого, но вамъ скажу,-- это у меня плоды горькаго опыта. Какая прелесть, еслибы вы знали, была жена моя въ дѣвушкахъ.... И кто жъ ее испортилъ? Свѣтъ, льстецы, которые надъ нею сами же теперь смѣются.
-- А гдѣ теперь графиня?
-- Въ Парижѣ, кажется; вертитъ столы и вызываетъ тѣни; возится со спиритами, отвѣчалъ графъ, уставясь, въ свою очередь, въ окошко.-- Примите во вниманіе что я вамъ говорилъ сейчасъ: у вашей красавицы тоже есть опасная возможность рисоваться; отъ этого есть, правда, лѣкарство: дѣти.... У насъ вотъ дѣтей нѣтъ.
-- Кромѣ дѣтей есть средства; если женщина вѣруетъ, другое средство есть, и вѣрное: молитва, перебилъ Лучаниновъ.
-- Да, отвѣчалъ графъ,-- но какъ тутъ молиться, когда красивой женщинѣ то и дѣло шепчутъ въ оба уха: "какъ вы хороши!"
Лучаниновъ, вспомнивъ что ему нужно заѣхать въ одинъ изъ книжныхъ магазиновъ за заказанною книгой, простился съ графомъ и вышелъ изъ кареты на половинѣ Невскаго.
-- Въ третьемъ часу не забудьте пріѣхать въ гражданскую палату, крикнулъ ему изъ окна кареты графъ.
-- Пріѣду, отвѣчалъ Лучаниновъ.
"Какъ бы это половчѣе переговорить съ нею," думалъ онъ, шагая по тротуару. "Какъ однако опошлились у насъ эти признанія въ любви!" И ему представилась при этомъ почему-то одна изъ многихъ иллюминованныхъ литографій, которыма увѣшиваются окошки магазиновъ: на диванѣ сидитъ дѣвица, потупивъ глаза; предъ нею на одномъ колѣнѣ стоитъ щеголь, съ усиками и бородкой, съ лицомъ какія бываютъ у восковыхъ движущихся фигуръ выставляемыхъ парикмахерами; подлѣ дѣвицы лежитъ непремѣнно собачка; на столикѣ ваза съ цвѣтами и вѣеръ, или книжка; въ окнѣ открывается видъ съ рѣкою и готическимъ куполомъ вдали, напоминающимъ курительную свѣчку. "Потомъ это глупѣйшее положеніе жениха; всѣ указываютъ на тебя: это женихъ," думалъ Лучаниновъ; "эти сидѣнья вдвоемъ; маменьки и папеньки, наблюдая искоса, намѣренно удаляются отъ блаженгствующей лары; эти ежедневные букеты, подарки.... Глупо какъ-то; неужели это нельзя сдѣлать какъ-нибудь проще? А свахи? Ну, ужь это просто безобразіе." Вспомнилась ему вдругъ, почему-то, свадьба отцовскаго камердинера, вдовца; она устроилась дѣйствительно уже черезчуръ просто: старикъ явился разъ утромъ одѣвать барина, необыкновенно сердитый. "Что ты такой нахмуренный сегодня?" спросилъ его Алексѣй Андреевичъ., "Да помилуйте, сударь, проходу нѣтъ отъ ребятъ." -- "Какихъ ребятъ?" -- "Да отъ лакеевъ; одолѣли: ты ухаживаешь за Прасковьей Никитишной (ключницей, вдовою, тоже лѣтъ пятидесяти). Позвольте мнѣ ужь лучше на ней жениться." Алексѣй Андреевичъ смотрѣлъ на него во всѣ глаза. "Да она-то пойдетъ ли?" спросилъ онъ. "Пойдетъ," отвѣчалъ, убирая бритвы, камердинеръ. "Ужь лучше, Алексѣй Андреичъ. А то, помилуйте, уши прожужжалд бездѣльники." Черезъ недѣлю ключница надѣла новое шерстяное платье, чистый чепецъ и пошла въ церковь. Камердинеръ вышелъ въ дѣвичью. "Ушла что ли?" спросилъ онъ горничныхъ. "Ушла," отвѣчали онѣ. "Ну, такъ и я сейчасъ," проговорилъ, понюхавъ табаку, шестидесятилѣтній женихъ, "вотъ только сбѣгаю перемѣню манишку."
Заѣхавъ изъ магазина въ свой номеръ (въ той же гостиницѣ гдѣ остановилась Варвара Тимоѳеевна), Лучаниновъ нашелъ у себя Барскаго. (Мы не успѣли сказать что онъ уже видѣлъ его нѣсколько разъ по пріѣздѣ въ Петербургъ.)
-- Не хотите ли сегодня вечеромъ послушать пѣвицу-самоучку? спросилъ музыкантъ.
-- Кто это такая?
-- Это одна изъ пѣвицъ Подмостьевской оперной труппы, отвѣчалъ, улыбаясь, Барскій, -- я нарочно пригласилъ ее сегодня къ себѣ чтобъ угостить васъ. Послушайте что за голосъ, чудо!
Лучаниновъ поблагодарилъ.
-- Но вотъ досада, прибавилъ онъ,-- я далъ слово провести вечеръ у однихъ пріѣзжихъ.... Да вы ихъ знаете немного.... Помните въ Васильевскомъ кумушку?
-- Развѣ она здѣсь? спросилъ Барскій.
-- Здѣсь; она съ мужемъ возвращается изъ-за границы.
-- Я бы желалъ ее видѣть.
-- Пойдемте; они живутъ въ этомъ же корридорѣ, пригласилъ Лучаниновъ; -- если угодно, я сейчасъ предупрежу ее.
-- У меня урокъ сейчасъ, но все-таки предупредите; такъ черезъ часъ я заѣду къ нимъ, говорилъ музыкантъ.-- Если она извинитъ что жена моя не сдѣлаетъ ей предварительно визита, и если не очень утомилась съ дороги, я бы попросилъ и ее, съ мужемъ, послушать лѣвицу.
Лучаниновъ отвѣчалъ что онъ передастъ приглашеніе и отправился къ пріѣзжимъ; Барскій уѣхалъ на урокъ, обѣщавъ черезъ часъ быть у Варвары Тимоѳеевны. Когда Лучаниновъ вошелъ, Маріанна Александровна разливала чай, Варвара Тимоѳеевна, переодѣвъ дѣтей, вышла ему навстрѣчу; мужъ ея спалъ у себя въ номерѣ.
-- Маріанна Аіекоавдровна разкажетъ вамъ какъ я объяснялась по-нѣмецки, начала, усаживая гостя, кумушка.
-- Послѣднее время вы понимали уже все и говорили, сказала дѣвушка, передавая стаканъ Лучанинову.
-- Отлично говорила. Geben Sie mir, шляпа, обращаюсь вдругъ къ служанкѣ. Забыла какъ шляпа по-нѣмецки. Та глядитъ на меня. "Какъ, говоритъ, schlafen? Да вѣдь вы сейчасъ встали," разказывала Варвара Тимоѳеевна, прерывая разказъ своимъ веселымъ, звонкамъ смѣхомъ.
-- У меня былъ сейчасъ Захаръ Петровичъ Барскій, началъ Лучаниновъ.-- Онъ приглашаетъ васъ и меня сегодня вечеромъ къ себѣ чтобы послушать одну пѣвицу-самоучку, нашу землячку. Онъ самъ хотѣлъ быть у васъ черезъ часъ.
-- Ахъ, Барскій.... Онъ вѣдь освобожденъ? отвѣчала Варвара Тимоѳеевна.-- Не знаю какъ мужъ.... я очень рада. Вы не устали, Маріанна Александровна?
-- Нѣтъ; я спала какъ дома въ каютѣ, отвѣчала Топоровская.
-- Я тоже выспался, отвѣчалъ, входя въ номеръ, мужъ Варвары Тимоѳеевны; -- часика два однако я, должно-быть, отдернулъ, добавилъ онъ, взглянувъ на часы. За это, Маріанна Александровна, позвольте мнѣ стаканчикъ чаю.
Въ это время вошелъ въ комнату Барскій. Хозяйка и мужъ встрѣтили его какъ стараго знакомаго. Всѣ усѣлись около самовара.
-- Такъ будете? спрашивалъ музыкантъ.-- Простите мою жену что она не успѣла къ вамъ явиться первая.
-- Полноте, ради Бога; мы вѣдь изъ лѣсу. Вы не глядите что мы были за границей, отвѣчала хозяйка.
-- И вы? спросилъ Барскій, обратясь къ Топоровской. Дѣвушка поблагодарила.
-- Всѣ ужь нагрянемъ; позвольте и старшую мою дѣвочку взять, говорила Варвара Тимоѳеевна.
Лучаниновъ сказалъ что онъ закажетъ четверомѣстную коляску.
-- А какъ фамилія пѣвицы? спросилъ помѣщикъ.
-- Не знаю до сихъ поръ; примадонна безъ фамиліи, отвѣчалъ Барскій.-- Я зову ее до сихъ поръ, какъ звалъ въ деревнѣ. "Груша". Но талантъ громадный; мы ее пристроили отлично къ одному пріятелю моему, контрабасисту оперы; хотимъ оба приняться учить ее; она была въ театральномъ училищѣ, но, говорятъ, будто бы отбилась отъ рукъ, непонятлива.
Лучаниновъ слушалъ и не слыхалъ половины рѣчей музыканта, любуясь исподлобья красивою головкой облокотившейся на столъ дѣвушки. Его состояніе.... Но оно вѣрно знакомо всякому кто былъ влюбленъ; стоить вспомнить тѣ дни, когда еще не знаетъ влюбленный есть или нѣтъ отвѣтъ ему, чтобы понять это состояніе. Очень молодые люди, чтобы разрѣшить вопросъ, гадаютъ въ это время на бѣлыхъ цвѣткахъ ромашки, астръ, обрывая лепестки и толкуя про себя слова: "любитъ, не любитъ, любитъ". И я видахъ какъ цѣлый день иная ходитъ, опустивъ хорошенькую головку, если при послѣднемъ лепесткѣ придется вдругъ произнести: "не любитъ".
Почти тридцатилѣтній герой нашего разказа не гадалъ, разумѣется, на цвѣтахъ, во еслибы стенографъ могъ записать его несвязныя думы, читатель, прочитавъ рукопись, непремѣнно бы замѣтилъ: "да вѣдь онъ совершенная институтка; вѣдь онъ тоже гадаетъ, только не на цвѣтахъ: любитъ она его, или не любитъ".
-- А графъ-то? Вѣдь и Варвара Тимоѳеевна забыла, началъ Лучаниновъ, выходя на улицу вмѣстѣ съ музыкантомъ.-- Она пригласила его къ себѣ пить чай сегодня вечеромъ.
-- Поѣдемте; я позову и его; только онъ, кажется, не любить музыки, отвѣчалъ Барскій.
-- Можетъ не ѣхать; за что же мы-то лишимся удовольствія провести вмѣстѣ съ вами вечеръ и послушать хорошее пѣніе и.... и ужь не отстану отъ васъ, какъ хотите, вашу скрипку, говорилъ Лучаниновъ.
-- Ну, такъ ѣдемъ къ нему; садитесь; у меня дрожки, пригласилъ Барскій.-- А не застанемъ, оставимъ записку.
-- Застанемъ, отвѣчалъ Лучаниновъ,-- онъ ждетъ меня. Молодые люди усѣлись и поѣхали къ графу.
Часу въ десятомъ вечера, въ уютной квартирѣ Барскаго собрались гости; подлѣ хозяйки, у чайнаго стола, сидѣли Варвара Тимоѳеевна со своею старшею дочерью и Топоровская. Лучаниновъ разсматривалъ скрипку музыканта; мужъ кумушки и графъ сидѣли, со стаканами грога, у отдѣльнаго столика и играли въ шахматы.
-- Какова? спрашивалъ Барскій Лучанинова, поворачивая за ручку свою чудную скрипку.-- Что же это, однако, не ѣдутъ наши? говорилъ онъ, посматривая на часы.-- Наконецъ-то, прибавилъ онъ, заслышавъ звонокъ у двери.
Черезъ нѣсколько минутъ въ залу вошелъ въ своемъ длинномъ сюртукѣ Иванъ Евстафьевичъ; за нимъ вошла дѣвушка лѣтъ шестнадцати, въ ситцевомъ, новенькомъ платьѣ; хозяйка встала, и поцѣловавъ вошедшую, представила ее гостямъ.
-- Садись же.... Вотъ тебѣ чай, Груша, пригласила дѣвицу хозяйка.
Дѣвушка, поправивъ черные какъ смоль волосы и поглядывая исподлобья на новыхъ знакомокъ, усѣлась къ чайному столу. Иванъ Евстафьевичъ протягивалъ, по очереди, руку дамамъ и мущинамъ, съ которыми знакомилъ его Барскій, произнося при каждомъ рукожатіи: "очень пріятно".
-- Что вы такъ поздно? спросилъ его Барскій.
-- Да задержалъ меня, пріѣхалъ какой-то Французъ смотрѣть мой итальянскій контрабасъ; съ нимъ и проваландался. А вы поигрываете видно? спросилъ онъ, нюхая табакъ и обратившись къ Лучанинову, робко пробовавшему смычкомъ Гварнери Барскаго.
-- Игралъ прежде немного, но отсталъ, отвѣчалъ Лучанцновъ.
-- Сначала мы вамъ сонату сыграемъ. Женѣ разрѣшили доктора, наконецъ, музыку, говорилъ Барскій, взявъ у Лучанинова и подстраивая подъ рояль скрипку.-- Графъ, вы не имѣете ничего противъ сонаты?
-- Сдѣлайте одолженіе, отвѣчалъ графъ, переставляя пѣшку.-- Я вѣдь только ничего не понимаю въ музыкѣ, но не вою во время игры; у меня сетеръ, такъ тотъ завываетъ; я жилъ однажды въ Нанси рядомъ со скрипачомъ; какъ онъ играть, мой сетеръ -- вторить.
-- Это очень лестно было для скрипача, разсмѣявшись, замѣтилъ Барскій.
-- Не знаю лестно ли, но черезъ двѣ недѣли выѣхалъ изъ коего сосѣдства, отвѣчалъ графъ.
-- А ваше сіятельство охотникъ? спросилъ, подсѣвъ къ графу со стаканомъ чаю, Иванъ Евстафьевичъ.
-- Завзятый, отвѣчалъ графъ.-- А вы?
-- Ему жена запретила, а былъ страстный, отвѣчалъ Барской.
-- Не жена, а... вопервыхъ времени мало, вовторыхъ дорого. А въ свое время, да и теперь бы, кажется, съѣздилъ, одушевившись говорилъ Иванъ Евстафьевичъ.-- Хорошо; особенно послушная собака, на дупелей бывало, или опять молодые тетерева пойдутъ, въ началѣ осени.
Старикъ понурилъ голову и задумался: нѣсколько болотныхъ, лѣсныхъ видовъ, ясныхъ и свѣжихъ осеннихъ дней пронеслись панорамой въ его воображеніи. "Хорошо", повторилъ онъ, вздохнувъ и доставивъ на столъ стаканъ чтобы достать табатерку. Барскій усадилъ жену за рояль и, вмѣсто сонаты, заигралъ почему-то "Элегію" Эрнста. Скрипка его жаловалась, вздыхала; гудѣлъ серебряный басокъ, допѣвая мелодію съ тою задушевною страстностью, тѣмъ энергическимъ тономъ, который искрою влетаетъ въ сердце каждаго изъ посѣтителей биткомъ набившихъ залу чтобы послушать чудную пѣвицу изъ теплыхъ странъ прилетѣвшую на нашъ, холодный только вѣдь снаружи, русскій сѣверъ.
-- Подождемте, шепнулъ графъ своему партнеру,-- послушаемъ.... Это хорошо.... Люблю я эту "Элегію".
Сложивъ на груди руки, графъ отвалился къ спинкѣ креселъ и слушалъ; Топоровская, сидя на диванѣ у стола, глядѣла пристально на музыканта; чудные звуки старой скрипки, послушной каждому душевному движенію мастера, заводили дѣвушку въ какой-то новый только предчувствуемый ею, но невиданный еще волшебный міръ, міръ мелодическаго ропота, любви, слезъ воплотившихся въ звуки. Вотъ тема облеклась въ яркіе, радостные, сіяющіе будто солнечный лучъ звука; "любитъ", точно вспыхнувшая отъ нежданной радостной вѣсти красавица, шепотомъ проговорила скрипка; черезъ мгновеніе опять задумалась она, и перейдя къ прежней тоскѣ, стала, замирая, взбираясь выше, выше, точно къ небесамъ, въ другія лучезарныя страны, отъ непривѣтливыхъ, суровыхъ жителей нашей родной планеты.
Груша наблюдала исподлобья скрипача, взглядывая по временамъ на Маріанну Александровну; раза два встрѣтились ихъ глаза, и взоръ пѣвицы какъ будто говорилъ: "да; слушайте; это прекрасно." Во всей фигурѣ молодой пѣвицы было что-то дѣтское, но встрѣтившій ее на улицѣ мимоходомъ человѣкъ непремѣнно остановился бы, пораженный не красотой, а своеобразностью, миловиднаго впрочемъ, лица и подумалъ бы: "это необыкновенный ребенокъ; черные какъ уголь, большіе глаза ея, изрѣдка, будто украдкою обѣжавъ сидящихъ, снова исчезали подъ густыми рѣсницами; она поминутно перебирала то складки своего передничка, то ленточку висящую у платья; голова ея и дѣтское выраженіе въ лицѣ, какое бываетъ у прикинувшейся смиренницею шалуньи, какъ-то не совсѣмъ соотвѣтствовали ея вполнѣ развившемуся торсу; графъ выразился о ней очень мѣтко: "какой милый чудакъ эта дѣвочка!" -- Славно, произнесъ графъ, улыбаясь и поднявъ голову, когда музыкантъ спустилъ на нѣтъ высокій флажолетъ, чистый какъ прозрачная струя бѣгущаго съ чуть слышнымъ звономъ ручейка, въ тиши заросшей шиповникомъ и павиликою.
-- Значитъ не совсѣмъ дурно, если даже вы, графъ, хвалите, отвѣчалъ Барскій, укладывая скрипку.-- А вотъ вы говорите что не любите жалобъ въ искусствѣ. Вѣдь это жалоба.
-- Да, жалоба, но въ музыкѣ другое дѣло.... Я допускаю и въ поэзіи, но требую чтобъ это не былъ пискъ угнетеннаго воробья; чтобъ было слышно что это плачетъ не слезливая натура, а раненый силачъ душою, окончилъ онъ, принимаясь за неоконченную партію.
-- Я такъ беру у васъ коня, замѣтилъ ему партнеръ.
-- Ахъ, виноватъ; расчувствовался и совралъ было, отвѣчалъ графъ, отодвинувъ обратно фигуру.
-- Что же ты привезла съ собою, Груша? Соловья? Ты его любишь, кажется? спрашивалъ Барскій.
Груша улыбнулась, но ничего не отвѣтила.
-- Ни, ни, отвѣчалъ за нее Иванъ Евстаѳьевичъ; -- это надо на время позабыть, всѣ эти трели и фокусы; кромѣ простой мелодіи и гаммъ, покуда я ей ничего не даю.
-- Вотъ за это спасибо, дѣдушка, замѣтилъ Барскій;-- это дѣло. Однако что же она вамъ споетъ?
-- Да вотъ спой пожалуй этотъ романсъ Садовникова; какъ онъ? обратясь къ пѣвицѣ сказалъ контрабасистъ.
-- Осень? спросила Груша.
-- Да... Потомъ еще что-нибудь.... Елизавета Николаевна, пожалуйте, обратился къ хозяйкѣ Иванъ Евстаѳьевичъ;-- ноты у васъ остались.
-- Сейчасъ, только заверну на одну минуту въ дѣтскую, отвѣчала хозяйка.-- Извините что я на минуту васъ оставлю, схожу къ дочкѣ.
-- Ступайте, ступайте, отвѣчала ей Варвара Тимоѳеевяа -- Это и за нами водится.
Топоровская разсматривала портреты музыкантовъ на стѣнахъ.
-- Это знаменитый Глинка, объяснялъ Лучаниновъ; -- вотъ вы услышите его оперы.
Задавъ шахъ и матъ своему противнику, графъ закурилъ новую сигару и попросилъ еще стаканъ грогу; всѣ усѣлись въ кружокъ, исключая Груши разсматривавшей альбомъ съ фотографическими карточками. Разговоръ пересылался анекдотами изъ прошлаго; Лучаниновъ скопировалъ мастерски краснолицаго, представляя какъ онъ ходитъ около пѣсенниковъ, то вдругъ задумываясь, то будто пробудившись, какъ вскрикиваетъ онъ: "лихо, молодцы," и вслѣдъ за этимъ возгласомъ кидаетъ въ хоръ пятирублевую. Весь образъ руссофила такъ живо выступалъ въ мастерской колировкѣ Лучанинова что Маріанна Александровна и Груша, не видавшія его, не могли однако не смѣяться.
-- Двѣ капли, говорила съ звонкимъ смѣхомъ Варвара Тимоѳеевна.-- Какъ вы его похоже представляете! А вѣдь добрякъ.
-- А я жду пѣнія, перебилъ графъ.-- Вы меня превратили въ меломана, прибавилъ онъ, обратясь къ Барскому.
-- Дѣло, пожалуй, кончится тѣмъ, что вы у меня начнете брать уроки, отвѣчалъ Барскій.
-- Ну, нѣтъ ужь. А сетеръ-то? Вѣдь ужь тогда не такъ онъ взвоетъ какъ отъ сосѣда музыканта, говорилъ разсмѣявшись графъ.
Въ это время вошла Елизавета Николаевна; отыскавъ ноты, она усѣлась за рояль и позвала Грушу; Иванъ Евстаѳьевичъ понюхалъ табаку и что-то пошепталъ хозяйкѣ; пѣвица подошла къ роялю какъ гимназистъ подходитъ, на экзаменѣ, къ столу брать билетъ.
-- А робѣетъ, бѣдняжка, замѣтилъ вполголоса графъ подсѣвшему къ нему контрабасисту.
-- Кто? Она робѣетъ? Это до первой ноты: вотъ вы послушайте, отвѣчалъ, тоже шепотомъ, старикъ;-- это герой, прибавилъ онъ, давъ знакъ Елизаветѣ Николаевнѣ чтобы начинать.
Піанистка начала.
Отдѣльные, одинокіе звуки, точно листья, тихо падали одинъ за другимъ; вотъ покатились они грустною вереницей по аллеѣ, и свившись въ облако, поднялись было, но скоро упали съ шелестомъ на кучку прошлогоднихъ, сухихъ, уже отжившихъ, товарищей.
"Осень," начала пѣвица.
Обсыпается весь нашъ бѣдный садъ.
Листья пожелтѣлые по вѣтру летятъ;
Лишь вдали красуются, тамъ на днѣ долинъ...
"Тамъ на днѣ долинъ," точно отдаленный колоколъ, повторили басы рояля.
Кисти ярко красныя вянущихъ рябинъ,
потупивъ очи совсѣмъ въ полъ, съ глубокою тоской произнесла пѣвица, и вдругъ, зазвенѣвъ всею дѣвственною, широкою грудью и озаривъ огненнымъ взоромъ слушателей, залилась она, закинувъ назадъ свою хорошенькую головку:
Весело и горестно сердцу моему....
При второмъ словѣ голосъ упалъ и зазвенѣлъ внизу, будто серебряный басокъ Гварнери.
"Молча твои рученьки!..." робко поднимаясь съ ласковымъ трепетомъ чувства, любованья, запѣлъ голосъ далѣе:
Молва, твои рученьки грѣю я и жму;
Въ очи тебѣ глядючи, молча слезы лью;
Не умѣю высказать какъ тебя люблю!.."
звонкимъ тономъ баловня-мальчика, вдругъ кинувшагося на шею молодой матери, допѣла пѣвица, уставивъ черные глаза свои куда-то въ уголъ, какъ бы стыдясь полноты чувства которымъ дышалъ каждый звукъ ея мягкаго и широкаго голоса.
Всѣ слушали еще съ минуту, когда пѣвица кончила и, понуривъ головку, точно провинившійся шалунъ, стояла переминаясь съ ноги на ногу у стула піанистки; графъ пристально глядѣлъ на "чудака-дѣвочку." Барскій поцѣловалъ ее въ голову; при послѣднемъ стихѣ взоръ Топоровской, вѣроятно, случайно встрѣтился со взглядомъ Лучанинова; Маріанна Александровна быстро отвернулась, но Лучаниновъ замѣтилъ навернувшіяся у нея слезы.
-- Вотъ, сударь, какія есть у насъ, на матушкѣ святой Руси, сокровища, шепнулъ графу, понюхавъ табаку, Иванъ Евстаѳьевичъ.-- Будь-ка она Итальянка! прибавилъ онъ, вздохнувъ.
Варвара Тимоѳеевна кинулась цѣловать пѣвицу.
-- Нельзя ли повторить? голубчикъ Захаръ Петровичъ, попросите ее, умолялъ мужъ Варвары Тимоѳеевны.
-- Погодите, говорилъ Барскій;-- она взволнована; надо ей дать вздохнуть. Груша, выпей-ка чаю.
Дѣвочка усѣлась къ чайному столу и принялась уписывать булочки съ чашкою сливокъ предложенною ей хозяйкой. Лучаниновъ подсѣлъ къ ней и началъ ее распрашивать о чемъ-то, поглядывая искоса за Маріанну Александровну; Топоровская говорила то съ графомъ, то съ хозяйкой, но по задумчивому взору и разгорѣвшемуся лицу не трудно было догадаться что дѣвушка думала вовсе не о томъ о чемъ болтала.
-- Чьи слова этого романса? спрашивала Барскаго Варвара Тимоѳеевна.
-- Не знаю, отвѣчалъ Барскій;-- гдѣ-то досталъ Садовниковъ.
Имя извѣстнаго теперь нашего русскаго поэта хранилось еще, въ тѣ года, подъ спудомъ.
Пѣвица, допивъ чашку, сидѣла потупившись за своемъ мѣстѣ у стола.
Это была одна изъ тѣхъ странныхъ натуръ которыя загораются чужимъ, будто своимъ собственнымъ, чувствомъ; часто не приголубленныя въ жизни никѣмъ, онѣ радуются чужою радостью, плачутъ глядя на другихъ, любятъ вмѣстѣ со влюбленными. Семья, друзья, родимый уголъ у нихъ въ душѣ, въ собственномъ сердцѣ, въ воображеніи; имъ благоухаетъ нарисованная клеевою краской на полотнѣ сирень, лишь долети до нихъ въ это время прочувствованное слово поэта, звукъ вырвавшійся прямо отъ сердца пѣвца, музыканта; а жизнь, съ ея шумомъ и звономъ, дворцы, подчасъ сама природа, кажутся нерѣдко этимъ страннымъ людямъ ничтожною, плохою декораціей. Одиноки эти люди, но они не промѣняютъ своего одиночества, своего внутренняго волшебнаго міра ни на какой другой, ни на богатство, ни на славу.
Съ послѣднимъ аккордомъ пѣсни, Лучанинову и Топоровской какъ-то неловко было говоритъ другъ съ другомъ. Графъ и контрабасистъ шептались у окна. "Я поѣду; буду просить, примутъ," говорилъ оживленно графъ. "Погодите," возражалъ ему контрабасистъ, "рано."
-- Вы ее учите? Это вы научили ее такъ декламировать? спрашивалъ графъ, превратившійся вдругъ въ меломана.
-- Ничему не учу, отвѣчалъ Иванъ Евстаѳьевичъ;-- я только берегу ее; гаммы заставляю пѣть, и только. А декламаціи гдѣ мнѣ ее учить? Она меня поучитъ: ей вотъ сыграйте вы мелодію, романсъ, арію, она выслушаетъ, попроситъ иное повторить и уйдетъ безъ нотъ, безо всего; вотъ и начнетъ мурлыкать про себя; кормить цыплятъ, а сама знай, напѣваетъ себѣ подъ носъ; иногда уйдетъ въ другую комнату подальше, или на чердакъ, возьметъ двѣ или три фразы во весь голосъ. Чрезъ день, два спросишь: "ну что, выучила?" -- "Выучила", отвѣтитъ потупившись, станетъ около фортепіано и запоетъ; и ужь вы не узнаете аріи: такъ все отдѣлано; каждое слово, нотку оттѣнитъ, говорилъ старикъ, уведя графа въ другую комнату. Вотъ это какая злодѣйка, ваше сіятельство, прибавилъ онъ доставая табатерку.
-- Ее бы въ Италію, замѣтилъ подойдя къ нимъ Лучаниновъ.
-- Боюсь... Да опять нужны средства, отвѣчалъ контрабасистъ.
-- Ну, это бы можно какъ-нибудь, перебилъ графъ.
-- Боюсь; храни Богъ попадетъ на руки нашимъ пѣвцамъ которые тамъ совершенствуются; одну нельзя отправить... Да, Богъ дастъ, выучимъ и безъ Италіи, окончилъ старикъ.
Маріанна Александровна съ Грушею, обнявшись, перелистывали у стола виды Швейцаріи подаренные Барскому графомъ; какъ будто разсматривая картины, дѣвушки изучали другъ друга, перекидываясь незначущими, короткими фразами.
-- Какъ вы славно поете! начала Топоровская.
-- А вы хорошенькая, улыбнувшись и взглянувъ на нее своими черными глазами, какъ будто для того чтобъ отблагодарить, произнесла вдругъ Груша.
Топоровская сконфузилась; въ это время подошелъ Лучаниновъ и сѣлъ подлѣ пѣвицы.
-- Спойте что-нибудь еще, Аграфена Васильевна... Повторите "Осень," началъ онъ.-- Вамъ нравится? спросилъ онъ Маріанну Александровну.
-- Да, нравится, отвѣчала, уставившись въ альбомъ, Топоровская.
Черные глаза Груши перебѣгали украдкой то на него, то на перелистывающую картинки дѣвушку.
-- Если вамъ нравится, я спою, сказала пѣвица, обнявъ за талію Маріанну Александровну.
Она шепнула что-то подошедшей хозяйкѣ и подошла къ роялю.
-- Silenza, произнесла Елизавета Николаевна, усаживаясь за инструментъ.
Всѣ стихли.
Опять западали и зашумѣли листья; опять зазвенѣлъ голосъ въ словѣ: "весело" и упалъ на словахъ: "и горестно сердцу моему"; но при послѣднемъ куплетѣ: "молча твои рученьки грѣю я и жму", пѣвица вдругъ взглянула на Лучанинова, и попрежнему закинувъ головку, но, казалось влюбленнымъ, съ едва замѣтною улыбкой, косясь на нихъ, еще живѣй и жарче прежняго пропѣла: "не умѣю высказать какъ ее люблю!"
-- Тебя, а не "ее" люблю, поправила по окончаніи піесы Елизавета Николаевна.
-- Да; я ошиблась; надо: "тебя люблю", скромно извинилась пѣвица.
-- Ошиблась-то какъ ловко; а? шепнулъ графъ Лучанинову, взявъ его подъ руку.-- Вотъ случай объясниться.
-- Графъ, ради Бога, нислова объ этомъ, остановилъ его совсѣмъ растерявшійся отъ намека пѣвицы молодой человѣкъ;-- иначе я сейчасъ уѣду.
-- Не буду, не буду, отвѣчалъ графъ.
Груша пропѣла "Лучинушку"; это была копія съ игры этой пѣсни Барскаго, но копія предъ которою блѣднѣлъ оригиналъ, какъ блѣднѣетъ звукъ инструмента предъ звукомъ человѣческаго голоса...
Сѣли за ужинъ. Разговоръ шелъ о заграничной жизни; графъ смѣшилъ разказами о своихъ охотничьихъ похожденіяхъ; Иванъ Евстаѳьевичъ таялъ отъ восторга, слушая охотничьи разказы графа. Лучаниновъ и Маріанна Александровна были молчаливы; дѣвушка жаловалась на головную боль и была блѣдна. Груша усѣлась между нею и дочерью кумушки она опять глядѣла ребенкомъ; мастеръ исчезъ, за дѣтскими манерами "милаго чудака," какъ прозвалъ ее графъ. Послѣ ужина гости распрощались и вышли. Ночь была лунная.
-- Пройдемтесь пѣшкомъ немного; славная ночь! сказалъ графъ, предложивъ руку Варварѣ Тимоѳеевнѣ.
Лучаниновъ подалъ руку Маріаннѣ Александровнѣ; мужъ Варвары Тимоѳеевны шелъ съ дочерью, разговаривая съ пѣвицей и контрабасистомъ.
"А какъ похожа на Сафо теперь," подумалъ Лучаниновъ, поглядывая искоса на освѣщенное луною задумчивое лицо идущей съ нимъ подъ руку дѣвушки, безъ шляпы (она сняла ее), съ развѣвающимися отъ легкаго вѣтерка кудрями. "Двѣ капли воды Сафо у Рафаэля," продолжалъ думать влюбленный, осторожно поддерживая руку Маріанны Александровны.
Оба молчали.
-- Какой превосходный голосъ! началъ наконецъ Лучаниновъ.
-- Удивительный... Я не слыхивала такого; правда что я мало слышала, отвѣчала спутница.-- Что жь мы ее оставили?
-- Маріанна Александровна, началъ Лучаниновъ, испугавшись что ихъ нагонитъ общество; -- позвольте мнѣ быть откровеннымъ съ вами... Я... Вы не разсердитесь? спросилъ онъ, тотчасъ же подумавъ про себя: "какъ глупо... Боже мой! Какъ глупо, но надо кончить."
Дѣвушка или притворилась что не слышитъ, или не слыхала дѣйствительно вопроса и шла молча.
-- Я хотѣлъ вамъ сказать... что... я люблю васъ, едва произнесъ Лучаниновъ отъ волненія.
Маріанна Александровна, не отвѣтивъ ничего, продолжала идти тѣмъ же шагомъ, но Лучаниновъ слышалъ, по задрожавшей вдругъ рукѣ, какъ она вся взволнована; онъ мысленно обрубалъ себя и остановился.
-- Вы не сердитесь? спросилъ онъ однако.
Дѣвушка молчала; въ эту минуту подошли къ нимъ графъ Варвара Тимоѳеевна.
-- Простите, прошепталъ Лучаниновъ, мысленно продолжая бранить себя: "какъ неловко-то; чортъ знаетъ какъ глупо вышло; какую же нелѣпость сдѣлалъ я!"
-- Что вы остановились? спросилъ графъ.
-- Мы ждемъ васъ, отвѣчала Маріанна Александровна.
Всѣ перешли черезъ улицу. Лучаниновъ продолжалъ идти подъ руку съ Маріанной Аіександровной; рука ея дрожала меньше, но она шла не оборачиваясь, точно мраморная статуя; лицо было блѣдно и неподвижно; Лучаниновъ, по временамъ украдкою взглядывая на нее, шелъ точно не горячимъ угольямъ: такъ ему жутко было, послѣ неудачнаго объясненія, идти подъ руку съ безмолвною, будто окаменѣвшею вдругъ красавицей.
Наконецъ стали садиться въ коляску; контрабасистъ сѣлъ съ пѣвицей за извощика.
-- Прощайте, милый чудакъ; благодарю васъ, говорилъ графъ, пожимая руку пѣвицы.-- Владиміръ Алексѣевичъ, крикнулъ онъ усѣвшись въ свои дрожки,-- вашъ адвокатъ напоминаетъ вамъ что завтра въ одиннадцать часовъ онъ ждетъ васъ чтобъ ѣхать въ палату.
-- Знаю, отвѣчалъ Лучаниновъ;-- благодарю васъ.
Графъ уѣхалъ.
-- Что вы это къ концу вечера вдругъ такъ нахмурились? спросила Варвара Тимоѳеевна Лучанинова, сидѣвшаго противъ, рядомъ съ мужемъ ея, въ коляскѣ.
-- Нѣтъ, голосъ-то, голосъ! толковалъ помѣщикъ, еще не опомнившійся отъ пѣнія.-- Маріанна Александровна? Каковъ голосъ-то?
-- Отличный голосъ, и какая она миленькая! отвѣчала дѣвушка, потирая себѣ лобъ.
-- Что у васъ, головная боль? спросила Варвара Тимоѳеевна.
-- Да, немного болитъ, отвѣчала Топоровская.-- Дремлетъ, бѣдная, прибавила она, приласкавъ дочь Варвары Тимоѳеевны.
-- Напрасно я взяла ее; она устала съ дороги.
Коляска подъѣхала къ отелю; Лучаниновъ проводилъ ихъ до дверей и ушелъ къ себѣ; Петруша еще не спалъ.
-- Что, уѣхалъ Гаврила Алексѣичъ? спросилъ Лучаниновъ.
-- Уѣхалъ, отвѣчалъ Петруша.
Управляющій уѣхалъ въ Москву чтобъ отправиться въ Васильевское, гдѣ Лучаниновъ предполагалъ начать, этимъ же лѣтомъ, стройку дома.
На другой день утромъ, предъ тѣмъ какъ ѣхать съ графомъ въ палату, Лучаниновъ не вытерпѣлъ, зашелъ къ Варварѣ Тимоѳеевнѣ. Она уже была одѣта.
-- Какъ головная боль у Маріанны Александровны? опросилъ онъ.
-- Сегодня лучше. Она сидить у моей дѣвочки, отвѣчала кумушка.-- Я думаю, не пѣніе ли ее вчера разстроило?
-- Можетъ-быть... А что? спросилъ, весь вспыхнувъ, Лучаниновъ.
-- Да вдругъ вчера, возвратясь, расплакалась... Я спрашиваю: что такое? Ничего не говоритъ. Потомъ легла, слышу въ постели опять тихонько плачетъ... Но сегодня, слава Богу, лучше ей, озабоченно говорила Варвара Тимоѳеевна.
-- Могу я васъ попросить удѣлить мнѣ четверть часа, Варвара Тимоѳеевна? началъ Лучаниновъ.
-- Да; хорошо. Что такое? спрашивала Варвара Тимоѳеевна, поднимаясь съ дивана.
Лучаниновъ взялъ ее подъ руку и отвелъ въ противоположный уголъ комнаты.
-- Только прошу васъ никому не только не говорить, не намекнуть даже какъ-нибудь ненарочно что вы знаете, началъ онъ шепотомъ.-- Да нѣтъ, впрочемъ, лучше не говорить.... Извините.... Я не скажу, окончилъ онъ, опустивъ руку Варвары Тимоѳеевны.
-- Должны сказать. Что? что такое? съ живостью допрашивала его кумушка.
Лучаниновъ не зналъ что подстрекнувъ женское любопытство, уже безполезно пятиться; не отдѣлаешься, скажешь, какъ ни отбивайся, если намекнулъ женщинѣ что у тебя есть тайна.
-- Нѣтъ, не скажу, отвѣчалъ Лучаниновъ, взявъ шляпу,-- да мнѣ пора.... Что же я? прибавилъ онъ, взглянувъ на часы.
-- Даю вамъ честное слово, буду какъ могила молчать.... Скажите же, наступала на него кумушка.
-- Нѣтъ, послѣ....
-- Теперь скажите; это, извините, Богъ знаетъ что, такъ скрытничать съ друзьями.... Э.... догадалась, проговорила она шепотомъ, замѣтивъ что Лучаниновъ поглядываетъ за притворенную дверь сосѣдней комнаты.
-- Если догадываетесь, то нечего и говорить.
-- Вы ей сказали что любите, шепнула ему на ухо Варвара Тимоѳеевна.
Лучаниновъ стоялъ, повертывая шляпу, съ выраженіемъ въ лицѣ похожимъ на мину пѣвицы Груши послѣ пѣнія.
-- Что, угадала?
-- Угадали, прошепталъ Лучаниновъ -- Но ради Бога....
-- Пойдемте.... Пойдемте.... Ахъ какъ я рада и за васъ, и за нее, взявъ его подъ руку, начала кумушка.
-- Куда? спросилъ перепутавшись Лучаниновъ.
-- Какъ куда? Къ ней.
-- Что вы это? Ни за что, выдернувъ руку и выбираясь въ переднюю, говорилъ Лучаниновъ.
Кумушка схватила его точно жена Пентефрія Іосифа, за руку и не пускала; хорошо что мужа ея не было дома; онъ могъ, увидѣвъ эту сцену, приревновать жену къ Лучанивову.
-- Зачѣмъ же вы сказали ей? уже строго начала кумушка.-- Зачѣмъ? Какъ вамъ не стыдно!
-- Какъ зачѣмъ? спросилъ растерявшись Лучаниновъ.
-- Съ какою цѣлью, я васъ спрашиваю, вы нарушили, быть-можетъ, душевный покой дѣвушки? допрашивала, уже вспыливъ не на шутку, кумушка.-- Изъ глупаго желанія узнать прелестны ли вы? Нравитесь ли женщинамъ? Это не похоже на васъ; но кто васъ знаетъ послѣ этого....
-- Варвара Тимоѳеевна, началъ, поблѣднѣвъ, Лучаниновъ.
-- Если вы начали, такъ нужно кончить.
-- Что же мнѣ дѣлать? Не надо было говорить, я согласенъ, но уже сказано; слѣдовательно дѣло непоправимо....
-- Совершенно поправимо, перебила Варвара Тимоѳеевна.-- Вѣдь вы сказали для того чтобы.... я иначе не понимаю: для того чтобы спросить согласна ли она за васъ выйти?
Лучаниновъ покраснѣлъ.
-- Да, отвѣчалъ онъ, подумавъ тутъ же про себя: "какая, однакожь, пытка!"
-- Слѣдовательно.... Маріанна Александровна, могу я васъ попросить? крикнула она вдругъ.
Лучаниновъ замеръ.
Дѣвушка вошла и молча поклонилась ему.
-- Маріанна Александровна, отходя отъ Лучанинова, начала кумушка, взявъ подъ руку дѣвушку;-- я не могу, не заслужила еще права называть васъ дочерью, но люблю васъ, вѣрьте мнѣ, какъ свою дочь. Я знаю что васъ.... не пугайтесь, любить нашъ давнишній другъ, Владиміръ Алексѣевичъ.
Лучаниновъ смотрѣлъ въ окно.
Варвара Тимоѳеевна, отведя еще дальше дѣвушку, спросила ее шепотомъ: "любите ли вы его?" Дѣвушка опять превратилась въ мраморную; Лучаниновъ, искоса взглянувъ на нее, почувствовалъ себя снова на горячихъ угольяхъ. Въ это время вошедшій слуга доложилъ что пріѣхалъ графъ.
-- Досадно, прошептала Варвара Тимоѳеевна,-- не звалъ ли его мужъ однако? Дѣлать нечего, проси.
-- Послушайте, почтеннѣйшій кліентъ, началъ графъ, пожимая руки хозяйкѣ и Маріаннѣ Александровнѣ,-- развѣ здѣсь гражданская палата?
Лучаниновъ улыбнулся въ родѣ того какъ улыбался плаксивый хозяинъ его квартиры въ нѣмецкомъ городѣ.
-- Я хотѣлъ сейчасъ же ѣхать; извините меня, отвѣчалъ онъ.
-- Теперь ужь незачѣмъ; вотъ всѣ копіи которыя были заказаны вами; заѣзжайте завтра росписаться, произнесъ графъ, передавая Лучанинову бумаги.
Лучаниновъ, ничего не понимая, сунулъ въ карманъ копіи. Графъ уѣхалъ скоро; вслѣдъ за нимъ ушелъ въ свой номеръ и Лучаниновъ.
Оставшись вдвоемъ вечеромъ, Варвара Тимоѳеевна толковала съ Маріанной Александровной почти до свѣту. Дѣвушка со слезами призналась, наконецъ, что боится какъ-то Лучанинова, "или онъ слишкомъ ученъ для меня, или серіозенъ," говорила она; говорила что она бѣдна и потому ему не ровня. Варвара Тимоѳеевна не унывала; трое сутокъ вела она неутомимые переговоры то съ ней, то съ нимъ, и наконецъ однимъ вечеромъ, выйдя изъ себя, объявила имъ обоимъ что вынуждена принять мѣры строгости, такъ какъ видитъ что ласкою дѣйствовать безполезно. Эта шутка и порѣшила наконецъ дѣло. Лучаниновъ кинулся цѣловать руки у Маріанны Александровны; дѣвушка вспыхнула, потупилась, но не отнимала рукъ. Варвара Тимоѳеевна кричала мужу, побѣжавшему за образомъ: "скорѣй же! Ахъ, какой ты! Скорѣе!" Мужъ принесъ образъ, и кумушка благословила жениха и невѣсту. Графъ совѣтовалъ за другой день Варварѣ Тимоѳеевнѣ все-таки присматривать за Лучаниновымъ до свадьбы чтобы не выскочилъ въ окошко.
-- Онъ-то не выскочитъ, а вотъ у меня бѣдовая, замѣчала на это Варвара Тимоѳеевна, указывая за невѣсту.
-- Неужели вы думаете выпрыгнуть въ окно, Маріанна Александровна? спрашивалъ графъ.
Но дѣвушкѣ было не до шутокъ, хоть она и старалась отшучиваться; предъ отъѣздомъ въ церковь она расплакалась. Лучаниновъ перепугался и хотѣлъ ѣхать за докторомъ; Варвара Тимоѳеевна остановила его.
-- Это дѣло обыкновенное, говорила она;-- въ такую минуту мало ли какія думы навѣстятъ дѣвушку: и мысль о дѣтствѣ, одиночествѣ, страхъ неизвѣстности за будущее.... Пустъ ее поплачетъ, окончила она, подходя къ двери комнаты гдѣ одѣвали невѣсту.
Какая поэзія, красота, въ самомъ дѣлѣ, въ душевномъ состояніи идущей подъ вѣнецъ, съ любимымъ человѣкомъ, дѣвушка! Чего не проплыветъ подобно облачку чрезъ хорошенькую юную головку въ этотъ день; чего не налетитъ въ сердцѣ, въ грудь дѣвичью!
Лучаниновъ вѣнчался, черезъ двѣ недѣли послѣ музыкальнаго вечера, въ той самой церкви, за городомъ, гдѣ вѣнчался отецъ его: это было верстахъ въ десяти отъ Петербурга. Извощичьи четверки, со звономъ, понесли поѣзжанъ и взволнованную, свѣжую какъ сельскій полевой цвѣтокъ, невѣсту; съ ней рядомъ сидѣла Груша въ бѣломъ платьицѣ, въ цвѣтахъ и лентахъ; она тоже влюбилась въ Маріанну Александровну и дорогою поминутно шептала ей: "какая ты хорошенькая!" Дѣвушки и Варвара Тимоѳеевна наканунѣ выпили "швестерлифтъ" и дали слово говорить съ этой минуты "ты" другъ другу; дочери кумушки сидѣли противъ невѣсты, въ четверомѣстной коляскѣ.
-- Что, неправду я сказалъ что повезу васъ подъ вѣнецъ? говорилъ графъ, сидя въ коляскѣ съ Лучаниновымъ, Барскимъ и контрабасистомъ.
-- Да вы ли уладили дѣло? говорилъ Лучаниновъ.
-- Ну, ужь если пошло на правду, отвѣчалъ графъ;-- я вѣдь шепнулъ Маріаннѣ Александровнѣ на вечерѣ что вы влюблены въ нее какъ селезень.
-- И вамъ не стыдно? А слово-то? перебилъ Лучаниновъ.
-- Не давалъ я вамъ слова; вы припомните: я сказалъ что сумѣю не профанировать чувства.
-- Ваше вмѣшательство, можетъ-быть, и затянуло дѣло, замѣнялъ Лучаниновъ.
-- Очень надолго, разсмѣявшись отвѣчалъ графъ.
Въ двумѣстной коляскѣ, сзади ихъ, ѣхала кумушка съ женою Барскаго; у нихъ на козлахъ возсѣдалъ Петруша. Экипажи подъѣхали наконецъ къ деревянной, старой церкви, стоящей въ началѣ села, той самой, гдѣ былъ бракъ Алексѣя Андреевича Лучанинова; причтъ былъ новый и, конечно, не слыхивалъ о бракѣ отца Лучанинова, но Владиміръ Алексѣевичъ съ благоговѣніемъ вошелъ въ старинную дверь храма. Молодой священникъ встрѣтилъ брачущихся, и начался обрядъ. Быть-можетъ, въ вышинѣ вились двѣ неразлучный, благословляющія тѣни? Быть-можетъ, были онѣ тутъ, незримыя? И тѣнь старушки не вилась ли надъ своею питомицей, не любовалась ли ею? А было чѣмъ полюбоваться. Дѣвушка была хороша въ бѣломъ, легкомъ какъ воздухъ, платьѣ, съ миртою и бѣлыми цвѣтами въ роскошныхъ, вьющихся волосахъ, съ букетомъ бѣлыхъ розъ въ рукѣ...
Въ отворенныя окна церкви несся благовонный, вешній воздухъ; вѣтерокъ, играя бѣлою, прозрачною фатой невѣсты, колебалъ яркое пламя вѣнчальныхъ свѣчъ... Обрядъ кончился. На другой день утромъ, кумушка съ мужемъ и дѣтьми, а Лучаниновъ съ женою, выѣхали по желѣзной дорогѣ въ Москву; на станціи ихъ провожали графъ, Барскій съ женою и Груша. Владиміръ Алексѣевичъ ѣхалъ въ Васильевское поклониться праху отца, и распорядившись постройкой дома, думалъ поселиться на время въ Буграхъ, верстахъ въ двадцати отъ Васильевскаго, другомъ имѣніи, гдѣ родился отецъ его; тамъ ждалъ уже молодыхъ со дня на день Петръ Алексѣевичъ.
Грустенъ былъ возвратъ Владиміра Лучанинова въ разоренное гнѣздо свое. И еслибы не обогрѣла его запавшая, нежданно и негаданно, искра любви, этой вѣковѣчной спасительницы человѣка, куда бы ему дѣться, куда уйти съ зеленѣющихъ холмовъ прикрывшихъ все что было съ дѣтства дорого? Но Провидѣніе, судьба, зовите какъ угодно, поручило женщинѣ обогрѣть новый уголъ, сдѣлать его уютнымъ, свѣтлымъ. Онъ вошелъ въ него вдвоемъ съ молодою подругой и снова очутился сразу среди жизни; живописная тропинка вывела его снова на большую дорогу, съ немногими старыми, многими новыми попутчиками и проѣзжающими.
-----
Прошли свинцовыя тучи надъ Россіей; небо ея очистилось; плывшія еще мѣстами облака гналъ съ чистаго неба потянувшій, теплый вѣтеръ... Крестьяне были освобождены.... "Разсвѣло," какъ выразился графъ; "легче стало дышать," говорилъ Корневъ. Домъ Лучанинова въ Васильевскомъ былъ давно готовъ; расположеніе комнатъ было точь-въ-точь такое какъ о въ старомъ; разросшійся на волѣ, спасенный Семеномъ Ивановымъ отъ порубки, садъ, заглядывалъ вѣтвями сиреней, липъ и березъ въ новыя окна дома; старикъ камердинеръ опять усѣлся съ Гавриломъ Алексѣевымъ играть въ передней "въ свои козыри," во въ домѣ было другое: все дышало молодостію и надеждой; оставшіеся старики толковали: "наше время миновало, ихъ начинается". Звонкій голосъ (уже знаменитой русской пѣвицы -- фамилію ея назвать мы не уполномочены) Груши, всякое лѣто прилетавшей гостить сюда, звенѣлъ въ просторномъ новомъ домѣ; она все по-прежнему была влюблена въ молодую хозяйку; повторяя любимую Лучаниновою "Осень", она теперь брала обыкновенно за руки Маріанну Александровну, и "глядючи ей въ очи," пѣла "молча твои рученьки грѣю я и жму." А въ концѣ: "неумѣю высказать какъ тебя люблю," шалунья кидалась цѣловать свою подругу. Лучанинова тоже крѣпко любила ее; да и нельзя было не любить это чистое, доброе существо, готовое обнять дружески весь міръ, еслибъ это было возможно.
Барскій.... Его предчувствіе, къ изумленію друзей, сбылось: онъ овдовѣлъ; Елизавета Николаевна скончалась, годъ спустя послѣ свадьбы Лучанинова, воспаленіемъ въ легкихъ, оставивъ мужу четырехлѣтнюю дочь, на которую музыкантъ, какъ говорится, не могъ надышаться. Онъ постарѣлъ значительно, но все сидѣлъ въ оркестрѣ, только уже рядомъ съ солистомъ. Въ игрѣ его ясно отразились событія; особенно жизненны, правдивы были въ ней печальные, задумчивые звуки.... Лѣтомъ онъ живалъ по мѣсяцу, по два съ дочерью въ Васильевскомъ; Лучаниновъ въ квартетѣ,-- квартетъ нерѣдко составлялся въ Васильевскомъ,-- игралъ вторую скрипку. Освобожденіемъ своимъ, какъ увѣрялъ Корневъ, музыкантъ былъ обязанъ Жуковскому; но подробности этого дѣла такъ и остались неизвѣстными.
Лучаниновы.... Заглянемъ не надолго въ новоотстроенное помѣстье, въ разросшійся, убранный новыми цвѣтами, садъ съ рѣчкою, прудомъ и линіей дали, мѣстами синѣющей между вѣтвями липъ и клена.
Былъ Троицынъ день; сіяло благоуханное, лѣтнее утро; по широкой лиловой аллеѣ, украшенной точно узоромъ улегшеюся тѣнью листьевъ на пескѣ, шла пестрая, нарядная, толпа къ обѣднѣ; надъ садомъ гудѣлъ благовѣстъ. Впереди шла молодая хозяйка, въ бѣломъ платьѣ, съ роскошнымъ букетомъ въ рукѣ; задумчивый взоръ ея поминутно обращался къ ребенку, котораго несла красивая кормилица, въ цвѣтномъ сарафанѣ, кружевномъ фартукѣ и расшитой золотомъ повязкѣ; мальчикъ лѣтъ трехъ, въ русской, полотняной рубашонкѣ, шелъ подлѣ старушки-няни, слегка придерживаясь за ея платье.
-- Ты встань подлѣ меня, кормилица, говорила Лучанинова, оправляя чепчикъ ребенка.
-- Слушаю, Маремьяна Александровна, отвѣчала крестьянка; только окно прикажите затворить; я не встаю тутъ оттого что сквозной вѣтеръ.
Лучанинова подозвала шедшаго сзади Петрушу.
-- Подите впередъ, пожалуста, и посмотрите чтобы не было сквознаго вѣтра гдѣ мы станемъ, приказала она, положивъ руку на плечо уже не мальчика, а молодаго человѣка, въ очкахъ, съ небольшою свѣтлорусою бородкой.
Петруша помогалъ теперь отцу въ управленіи имѣніями.
Лучанинова мало перемѣнилась; вся фигура ея, тѣлодвиженія, походка сдѣлались, правда, какъ-то мягче, плавнѣе, спокойнѣе (еслибъ я не боялся упрека въ вычурности выраженія и употребленіи чужаго слова, я бы сказалъ: "гармоничнѣе") чѣмъ прежде. Это дается людямъ перенесшимъ много въ жизни, во дни посѣтившаго ихъ наконецъ полнаго счастія. Это спокойствіе изрѣдка нарушалось въ ней не надолго, когда ребенокъ, раскапризясь, рвалъ рубашку или швырялъ кусокъ хлѣба; тогда вся вспыхивала Маріанна Александровна.
-- Это даръ Божій; какъ ты смѣешь кидать его! говорила она, нагнувшись и взявъ за руку сына.-- Знай что твоя мать, крестясь, ѣла, когда ей Богъ посылалъ кусокъ, да и не такого, чернаго хлѣба, ѣла крестясь, отломивъ половинку голодной бабушкѣ. Помни же это. Слышишь? Не будешь кидать?
-- Не буду, шепталъ сквозь слезы пристыженный ребенокъ.
-- Оставь, уговаривалъ обыкновенно ее Владиміръ Алексѣевичъ.-- Какъ можно говорить такія вещи дѣтямъ?
-- Какъ можно не говорить имъ такихъ вещей? возражала жена, отирая выступившія слезы.
Русая, переплетенная, густая коса, обвивъ задумчивую голову молодой женщины, была у ней единственнымъ, всегдашнимъ уборомъ. Лучанинову догоняла своимъ торопливымъ шагомъ кумушка, окруженная попрежнему Ванями, Катеньками и Тимошами.
Аграфена Васильевна этотъ годъ жила во Флоренціи; Лучаниновы ждали ея въ Васильевское; ея двѣ комнаты на антресоляхъ, окнами въ садъ, съ роялемъ и балкономъ, не занимались никѣмъ; онѣ были любимымъ пребываніемъ дѣтей кумушки, кормилицы и сына Лучанинова, когда пѣвица жила въ Васильевскомъ; дѣтей Аграфена Васильевна любила до безумія; усѣвшись съ ними на коврѣ, она готова была играть въ куклы и болтать съ ними цѣлые часы; куколъ привозила она съ собою изъ Петербурга цѣлые ящики.
-- Ты ихъ балуешь, Груша, говорили ей Лучанинова и Варвара Тимоѳеевна.
-- Не ваше дѣло; здѣсь я хозяйка, царица; здѣсь мое кукольное царство, отвѣчала обыкновенно на это "чудакъ-дѣвушка".
Вслѣдъ за женщинами шелъ Лучаниновъ въ парусинномъ сюртучкѣ и панамской шляпѣ, тоже съ цвѣтами въ рукѣ, такъ какъ была Троица; подлѣ него шагалъ графъ, Петръ Алексѣевичъ въ черной поддевкѣ изъ рубашкѣ, и краснолицый руссофилъ въ ополченномъ казакинѣ.
-- Вы знаете кого мы ждемъ на недѣлѣ, графъ? спросилъ Лучаниновъ, взявъ графа подъ руку.
-- Кого же?
-- Корнева, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Я очень радъ увидать наконецъ его; и вы, и Маріанна Александровна, впрочемъ, уже познакомили меня съ нимъ. Что, онъ не получилъ до сихъ поръ ни мѣста, ни каѳедры? спросилъ графъ.
-- Ни того, ни другаго.... Да врядъ и получитъ когда-нибудь, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Я говорю вамъ: "мы эксизы", прибавилъ онъ.
Графъ засмѣялся.
-- Если продолжать ваше сравненіе, такъ я, выйдетъ, ненужная, здоровая каріатида, неизвѣстно только отъ какого зданія.... Лежишь эдакъ, валяешься въ травѣ; прохожій смотритъ на тебя и думаетъ: "а, вѣдь, это откуда-нибудь свалилось; ничего; порядочная штука, но куда ее придѣлаешь?"
-- Ну, а я что, если такъ, по-вашему? спросилъ краснолицый.
-- Вы? сфинксъ, отвѣчалъ Петръ Лучаниновъ.
Всѣ засмѣялись.
-- Смѣйтесь.... Поживете съ мое, сами сдѣлаетесь.... Какъ ты меня назвалъ-то? говорилъ, добродушно улыбаясь, краснолицый.
Въ это время нагналъ ихъ нахмуренный студентъ, (читатель видѣлъ его въ Васильевскомъ), а нынѣ предводитель уѣзда гдѣ жили Лучаниновы; поздоровавшись съ хозяевами и гостями, онъ зѣвнулъ и обругалъ Петра Лучанинова "чортомъ" за то что онъ разбудилъ его.
-- Хоть бы вы его безъ обѣда оставляли иногда, Маріанна Александровна, говорилъ нахмуренный, подходя къ хозяйкѣ; -- помилуйте, дурню тридцать лѣтъ, а дурачится точно мальчишка; ихъ пара съ Аграфеной Васильевной.
-- Отъ этого-то, отвѣчала хозяйка, остановившись въ концѣ аллеи и распуская зонтикъ,-- онъ и просилъ ея руки; вы это знаете?
-- Нѣтъ, не зналъ.... Да что вы? говорилъ нахмуренный.
-- Неправда; лжетъ она, крикнулъ Петръ Лучаниновъ.
-- Что же, что Аграфена Васильевна? спрашивалъ нахмуренный.-- Это любопытно.
-- Что Груша? Вы, вѣдь, знаете ее.... Стегнула его по носу перчаткой, сдѣлала гримасу и убѣжала въ свое "кукольное царство", отвѣчала Лучанинова намѣренно громко.
Петръ Лучаниновъ покраснѣлъ, и подбѣжавъ, ударилъ сестру по плечу своимъ букетомъ. Нахмуренный хохоталъ.
-- Это въ Малороссіи называютъ: "гарбузъ поднесла", произнесъ, тоже разсмѣявшись, краснолицый.
Всѣ вошли въ церковь, убранную березками, гирляндами и цвѣтами; пахло травой, черемухой; Лучаниновы съ гостями встали у праваго клироса.
-- Какъ я люблю въ этотъ день церковь убранную зеленью, шепнулъ Лучаниновъ женѣ.
Она утвердительно кивнула ему головой и понесла дочь приложить къ образамъ; она въ этотъ день хотѣла причастить дѣтей; нянька повела мальчика; знакомый нѣсколько читателю священникъ, уже съ просѣдью въ свѣтлорусыхъ волосахъ, началъ обѣдню; въ храмѣ было все чисто, прибрано, устлано коврами, какъ при старикѣ Лучаниновѣ. Хоръ пѣвчихъ (но уже не крѣпостныхъ) стройно запѣлъ: "благослови душе моя Господа". Семенъ Ивановъ, пожавъ руки Лучаниновой и мужу, разставлялъ свѣчи (онъ былъ подстаростою Васильевской церкви, старостой былъ самъ старшій Лучаниновъ); Василій Семеновъ, облюбившій чердакъ у Гаврилы Алексѣева въ Васильевскомъ, вышелъ, опять въ синемъ сюртукѣ, читать Апостолъ.
По окончаніи длинной, извѣстной троицкой вечерни съ колѣнопреклоненіемъ, Лучаниновы и гости ихъ пошли изъ церкви; священникъ съ женою обѣщали у нихъ обѣдать; Маремьяна Александровна (такъ будемъ называть ее) здоровалась съ крестьянками, распрашивала ихъ о дѣтяхъ, цѣловала ребятъ.
-- Вы знаете что мужъ вашъ былъ влюбленъ въ нее, шепнулъ Лучаниновой нахмуренный, кивнувъ на подошедшую къ ней поздороваться красивую женщину съ груднымъ ребенкомъ.
-- Знаю, отвѣчала Маремьяна Александровна;-- она, всѣ говорятъ, похожа на меня; поэтому я не ревную.
Крестьянка, въ самомъ дѣлѣ, разительно была похожа за Лучанинову; еслибы не было загара на ея лицѣ, это былъ бы двойникъ Маремьяны Александровны.
Еслибы знали знатныя, богатыя, женщины, какъ хороши онѣ бываютъ когда обходятся привѣтливо, дружески, со своею бѣдною сестрой, ласкаютъ ея ребенка, онѣ бы перестали смотрѣть свысока на бѣдняковъ.
На другой день, часовъ въ шесть, все общество и священникъ съ женою отправились въ экипажахъ на мельницу къ Семену Иванову удить и пить чай. Гусаръ, сослуживецъ Петра Лучанинова, подвелъ ему верховую лошадь стариннаго, Лучаниновскаго завода.
Намъ остается сказать нѣсколько словъ о Палашовѣ, о Павлѣ Ивановичѣ Тарханковѣ и нѣкоторыхъ другихъ лицахъ нашего разказа. Палашовъ жилъ въ Москвѣ; съ отнявшимися ногами, онъ сидѣлъ въ своемъ волтеровскомъ креслѣ, бесѣдуя съ навѣщавшими его изрѣдка пріятелями и музыкантами; по временамъ у него устраивались квартеты, что было праздникомъ для Сергѣя Александровича. Слуга съ нависшими бровями состоялъ неизмѣнно при немъ. Полученное Палашовымъ неожиданно наслѣдство, послѣ какой-то тетки, помогло уплатить часть долговъ и поддерживало "прозябеніе" (какъ онъ называлъ жизнь свою). Барскій всегда навѣщалъ его, проѣзжая Москвой.
Павлу Ивановичу было дозволено жить въ своемъ губернскомъ городѣ; онъ жилъ анахоретомъ, купивъ и отдѣлавъ загородный домъ, который занималъ когда-то Палашовъ. (Старый домъ былъ имъ заброшенъ.) Онъ измѣнился значительно, и къ лучшему; даже лицо его, обросшее сѣдою бородой, стаю благообразнѣе. Братья Лучаниновы бывали изрѣдка у: него; когда Владиміръ Алексѣевичъ въ первый разъ навѣстилъ его, старикъ хотѣлъ броситься на колѣни, но племянникъ удержалъ его, и они обнялись. "Я много виноватъ предъ братомъ," могъ только произнести Павелъ Ивановичъ, и зарыдалъ горькими слезами. Камердинеръ, оставшійся при немъ, разказывалъ Владиміру Алексѣевичу что старецъ иногда цѣлую ночь молится и горько плачетъ.
Слѣдствіе по дѣлу кончилось отставкой судьи, исправника и ссылкой одного изъ консисторскихъ, подскоблившаго книги; чиновникъ похороненный купцомъ на станціи, оказался писцомъ консисторіи, почему-то, по проискамъ Аристархова, выключеннымъ изъ службы. Не къ нему ли ужь шелъ онъ въ Петербургъ? Вдова его и незамужняя дочь получали отъ Лучаниновыхъ небольшую пенсію.
Анонимное письмо покойному Лучанинову было писано, по всей вѣроятности, Васильемъ Семеновымъ.
Объ имѣніи оставшемся послѣ Аристархова затѣялась между явившимися откуда-то родственниками адвоката тяжба. Иванъ Евстаѳьевичъ все продолжалъ стоять на томъ же мѣстѣ въ оперѣ со своимъ великаномъ-инструментомъ; каждый годъ онъ собирался съ Барскимъ прикатить въ Васильевское на дупелей, но не могъ собраться: "его," какъ выражался Барскій, "одолѣли куры". Садовниковъ (гобоистъ) управлялъ оркестромъ губернскаго театра; губернское общество слышало ораторію Гайдна: "Сотвореніе міра," исполненную имъ при помощи архіерейскаго хора пѣвчихъ; онъ лѣтомъ бывалъ въ Васильевскомъ и продолжалъ сердиться когда Аграфена Васильевна передразнивала какъ онъ запинался на своемъ гобоѣ. Изрѣдка появлялся какъ комета Долгушинъ; жилъ съ недѣлю и уходилъ опять неизвѣстно куда; времени его появленія не могли вычислить ни Корневъ, ни другіе математики.
Владиміръ Лучаниновъ не служилъ ни въ земствѣ, ни гдѣ; онъ и компанія были какіе-то люди "не у дѣлъ, какъ бывали въ старые годы, кажется, стряпчіе, а между тѣмъ нельзя сказать чтобъ и тѣ и другіе ничего не дѣлали. Употребляя модное выраженіе, "цивилизующее вліяніе" ихъ на окружающую среду врядъ ли было не посильнѣе чѣмъ людей то и дѣло устраивающихъ школы и бесѣды съ крестьянами; съ пріѣздомъ Лучаниновыхъ въ деревню, крестьяне сдѣлались замѣтно нравственнѣе и благообразнѣе внутренно и наружно; вокругъ такихъ людей какъ Лучаниновъ, Корневъ, графъ, я замѣчалъ, все какъ-то незамѣтно "русѣетъ". Не говорю уже что живописцы, музыканты, писатели налетали отдыхать въ Васильевское, и сколько свѣжаго, живаго выносилось оттуда тѣмъ, другимъ.... У хозяина не было тупой нетерпимости къ чужимъ мнѣніямъ, хозяйка была привѣтлива, нецеремонна; этюды зелени, народнаго наряда есть... А что жь болѣе нужно живописцу лѣтомъ? Вечеромъ гремѣлъ квартетъ, пѣвица, другъ хозяйки, оглашала и домъ, и садъ своимъ роскошнымъ голосомъ....
-- Отчего вы не печатаете своихъ сочиненій? спросилъ разъ Лучанинова губернаторъ, тоже весьма охотно навѣщавшій Васильевское.
-- Да для того чтобы не поднять въ васъ другаго вопроса: "зачѣмъ я ихъ печатаю?" отвѣчалъ Владиміръ Алексѣевичъ.
Петръ Алексѣевичъ занимался хозяйствомъ (какъ онъ выражался всегда); главными же занятіями его, сказать по правдѣ, были: закупка винъ и ѣзда верхомъ съ пѣвицей и Маремьяной Александровной; привычку кутить онъ бросилъ, но не прочь былъ подгулять если подбиралась склонная къ тому компанія.
Зимой на мѣсяцъ, на два, Лучаниновы ѣздили въ Москву; отцовскій домъ ихъ на Садовой былъ отдѣланъ заново. Процессъ Лучаниновой кончился; она дѣйствительно получила одно изъ имѣній душъ въ восемьдесятъ и сбиралась выстроить въ немъ, къ ужасу мѣстнаго ксендза, православную церковь во имя Ивана Предтечи (какъ была прадѣдовская). Озирая свое и мужнино грозное прошлое, молодая богачка ночью, уложивъ дѣтей, нерѣдко опускалась на колѣни предъ кіотою съ наслѣдственными образами и долго плакала, не горькими, а благодарными слезами, подобными вешнему, теплому дождю, сквозь солнце орошающему ниву, чтобы зеленѣть ей, радуя селянъ надеждою обильной жатвы.
Н. ЧАЕВЪ.
"Русскій В ѣ стникъ", NoNo 2--7, 1870