XXV.
Переживая мысленно прошедшее своего народа, вдохновенный наблюдатель называетъ великими, неизглаголанными суды Божіи; вглядитесь, задумайтесь надъ жизнью отдѣльнаго лица, не надъ отрывкомъ ея, а надъ всею неразрывною цѣлью явленій этой жизни; прослѣдите весь путь человѣка отъ первой минуты сознанія до могилы; разглядите причины того или другаго явленія, и вы не одинъ разъ повторите съ ветхозавѣтнымъ наблюдателемъ: "велики и неизглаголанны суды Твои!" Какъ изъ посѣяннаго зерна выростаетъ колосъ, такъ извѣстное дѣяніе пораждаетъ явленіе, которое кажется намъ необъяснимымъ лишь потому что мы его оторвали отъ корня, отъ причины, взяли какъ одиночное. Подобно тѣмъ, возмнившимъ насиловать Божій народъ, "узникамъ тьмы", по выраженію ветхозавѣтнаго мыслителя, "бѣглецамъ вѣчнаго Провидѣнія", искавшимъ скрыться, спрятать дѣла свои подъ мрачнымъ покрываломъ забвенія, подобно имъ, мы люди нерѣдко пробуемъ прятаться какъ дѣти отъ самихъ себя. Какъ будто можно бѣжать куда-нибудь отъ мрака наполняющаго душу, отъ тяжкихъ видѣній своего собственнаго сердца! И только имъ однимъ, гонителямъ, разказываетъ наблюдатель, чудился мракъ, являлись привидѣнія съ дряхлыми, печальными лицами, горѣлъ огонь свѣтильника, лишь для того чтобъ усилить ужасъ, чтобъ озарить странные, безжизненные лики призраковъ. Для всѣхъ другихъ вселенная въ тотъ самый день была озарена обычнымъ свѣтомъ; другіе дѣлали невозбранно ежедневныя дѣла свои; ни на кого, кромѣ гонителей, не простиралась тяжкая, мучительная ночь, будто прообразъ будущей тьмы вѣчной, ихъ ожидающей. "Такъ боязливая злоба, осуждаемая собственнымъ свидѣтельствомъ, приводитъ себѣ на умъ все лютое, содержимое совѣстью."
Знакомые Василья Савельевича начали съ нѣкотораго времени замѣчать сильную перемѣну въ адвокатѣ; являясь гораздо рѣже прежняго въ общество, онъ держалъ себя какъ-то странно, не ровно; порывами являлось у него то порицаніе лицъ предъ которыми онъ прежде чуть не благоговѣлъ, то ѣдкая насмѣшка надъ семейнымъ счастьемъ честнаго труженика, котораго онъ самъ недавно приводилъ всѣмъ въ примѣръ какъ образцоваго семьянина; подсаживаясь къ молодежи, этому "цвѣтущему питомнику Россіи", по его собственному недавнему выраженію, адвокатъ разказывалъ анекдоты далеко не утѣшительные для "питомника" не утратившаго вѣры въ добро и правду, старался разбивать въ дребезги молодыя надежды на побѣду истины. "Поживите съ мое, и вы увидите что такое жизнь; васъ поколотятъ въ этой битвѣ -- скверно; вы поколотили другихъ -- опять не радуйтесь," говорилъ онъ, оканчивая впрочемъ совѣтомъ: "колотить, не подставлять никоимъ образомъ спину". Рѣчи свои сопровождалъ онъ теперь уже не монологами о человѣческомъ ничтожествѣ и бренности земнаго, какъ въ былые дни, а смѣхомъ, похожимъ нѣсколько за смѣхъ злаго мальчишки, безжалостно раздавившаго беззащитное, робкое насѣкомое, пробиравшееся по травкѣ.
-- Что съ нимъ такое? спрашивали другъ у друга знакомые.
-- Вамъ нужно подумать о себѣ, полѣчиться, Василій Савельичъ, говорили доктора.
Адвокатъ улыбался, вѣшалъ голову на бокъ и говорилъ что чувствуетъ себя какъ нельзя лучше. Онъ продолжалъ вести процессы, но и въ присутственныхъ мѣстахъ, безъ всякаго повода, вдругъ приставалъ къ какому-нибудь секретарю съ шутливымъ вопросомъ: "много ли онъ взялъ съ такого-то?" тогда какъ секретарь ничего и ни съ кого не бралъ; одинъ изъ чиновниковъ даже обругалъ его при всѣхъ за подобную выходку; Василій Савельевичъ отвернулся въ отвѣть на брань, и засмѣявшись принужденно, отошелъ отъ обругавшаго; такое хладнокровіе не помѣшало ему однако насплетничать черезъ полчаса на чиновника одному важному лицу, сообщивъ что чиновникъ опаснѣйшій и вредный, ни во что не вѣрующій вольнодумецъ.
Замѣтно что-то снѣдало богача-адвоката; онъ худѣлъ, желтѣлъ и сохъ съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе; платье висѣло на немъ какъ на вѣшалкѣ, полное, пріятно округленное лицо осунулось и непріятно выказало скулы; часто вечера одинъ ходилъ онъ въ своемъ атласномъ голубомъ халатѣ по роскошнымъ, полуосвѣщеннымъ комнатамъ дома до двухъ, трехъ часовъ утра; иногда будилъ камердинера и заказывалъ себѣ чай; камердинеръ приносилъ чай, но утромъ находилъ чайникъ и стаканъ нетронутыми.
-- Иппохондрія, говорилъ знакомый Аристархову профессоръ душевныхъ болѣзней, объясняя очень подробно отъ какихъ тѣлесныхъ страданій происходитъ иппохондрія.
Слушатели, изумляясь обширности знаній профессора, рѣшили: "да, это не иное что какъ иппохондрія."
-- Но онъ не мнителенъ, не сидитъ на лѣкарствахъ, не жалуется даже никогда на нездоровье, осмѣлился кто-то возразить знатоку душевныхъ болѣзней.
-- А.... это обыкновенное явленіе, объяснилъ, не задумавшись, знатокъ.-- Мнительность-го именно и заставляетъ его не говорить о недугѣ и не лѣчиться.
Возражавшій не совсѣмъ понялъ мудреный отвѣть профессора, но притворился будто понялъ, изъ боязни прослыть не образованнымъ "научно" предъ привилегированнымъ мудрецомъ. Такъ и рѣшило общество знакомыхъ что у адвоката иппохондрія. Попробовали было назвать "религіозною маніей" (тогда это было въ модѣ) болѣзнь Василья Савельевича, но оказалось что онъ ѣздитъ къ обѣднѣ, попрежнему, только по праздникамъ, попрежнему зѣваетъ во весь ротъ въ церкви, кладетъ рубль на тарелку и умильно поглядываетъ, остановясь у входа послѣ служенія, на проходящую "гирлянду", какъ онъ выражался, дамъ и дѣвицъ.
Въ Новый Годъ толкнулись было знакомые къ Аристархову съ визитами; адвокатъ, съ мѣсяцъ уже почти совсѣмъ оставившій общество, не принималъ и не отдалъ никому визита. Этого оказалось достаточнымъ для нѣкоторыхъ чтобы разстаться съ человѣкомъ на вѣки. "Значитъ не хочетъ знать; зазнался... Что богатъ, такъ и важничаетъ. Да мнѣ плевать на его богатство; я самъ себѣ господинъ," говорили оскорбленные, и дѣйствительно плюнули, забыли объ адвокатѣ
Мнѣ скажутъ, можетъ-быть: "плохіе же психологи были знакомцы Аристархова; дѣло ясно какъ дважды два четыре. Откуда же явиться у него свѣтлымъ днямъ, чистой совѣсти? Чѣмъ помянуть ему свое прошедшее? Чѣмъ помянутъ его другіе? Милліоны, роскошный домъ; но что въ нихъ если никому кромѣ себя не доставляютъ они радости? Да и самому въ его года? Не нынче, завтра долженъ же онъ ожидать что все это смѣнится на тѣсный ящикъ, яму въ нѣсколько аршинъ глубины и на полнѣйшее забвеніе, если не на упрекъ: "хорошъ былъ гусь, не тѣмъ бы помянуть его".
Совершенно справедливо; но дѣло вовсе не въ томъ что знакомые были плохи въ психологіи; эти же самые психологи, посмотрите, какую выкажутъ наблюдательность и зоркость, если случится имъ заняться психологіей для цѣлей болѣе, существенныхъ, напримѣръ хоть для того чтобы спихнуть съ мѣста какого-нибудь пріятеля; они раскопаютъ всю подноготную его домашней жизни, доберутся до всего, до всякой мелочи, объяснятъ всякое мельчайшее дѣяніе, слово, мысль, навяжутъ такое чего не снилось бѣдняку, отыщутъ черты какихъ не бывало у него и въ поминѣ. Нѣтъ, вы не говорите; у насъ на Руси есть презамѣчательнѣйшіе психологи.
"Попробовать развлечься въ самомъ дѣлѣ," подумалъ адвокатъ, хотя онъ въ ту же минуту отвѣтилъ самъ себѣ: "Скажи пожалуста, чѣмъ же бы это? Гдѣ продаются тѣ конфеты которыхъ ты еще не пробовалъ?" Несмотря на этотъ страшный отвѣтъ самому себѣ, Аристарховъ пустился разъѣзжагь по театрамъ, клубамъ, по знакомымъ, очень обрадовавшимся его появленію. Это продолжалось около трехъ недѣль; по истеченій этого времени адвокатъ снова засѣлъ дома и не велѣлъ никого принимать. Въ жизни будто въ симфоніи: задайся компонистъ въ началѣ піесы, поставь въ основу своего творенія мрачный тонъ; шествуя законнымъ путемъ своимъ, тонъ неминуемо разразится грозными созвучіями, и какъ ни вейся, какъ не отлетай отъ него легкіе, игривые звуки, имъ не осилить основнаго тона; онъ ихъ принудитъ, волей-неволей, тяготѣть къ нему. Развѣ наединѣ, въ тиши ночной, слезами разрѣшивъ внутри поднявшуюся бурю душа художника издастъ, нежданно для самой себя, гимнъ радованія, благодаренія за избавленіе, за эти слезы, за лучи тепла ее вдругъ обогрѣвшіе.... А иначе, въ концѣ піесы неминуемо, законно прозвучитъ основный, мрачный тонъ, грянетъ впослѣдніе, поставивъ предъ собою грань за коею нѣтъ никуда дороги.
Порою налетали на него, будто отдѣльныя свѣтлыя нотки, воспоминанія; видѣлся ясный весенній вечеръ, изба на берегу неширокой, тихой рѣчки; старикъ дьяконъ въ лаптяхъ, возвращающійся съ сохою съ поля, мать, сестра, вдова дьячка, бывало гоношившая послѣдній грошъ ему на сапоги, на перья, на бумагу. Гдѣ-то она? Какая доля всѣмъ имъ выпала? Сестра писала ему какъ-то, лѣтъ тридцать тому назадъ, но онъ.... "Надо бы было тогда отвѣтить," думалъ, вздыхая, несчастный, расхаживая по паркету. "Да; это все хорошо, дѣвственно какъ-то, свѣжо, точно весеннее ясное утро."
Будто озаренная солнцемъ пройденная даль, стояло предъ нимъ чистое дѣтство, а между тѣмъ надъ головою и впереди дѣлалась все темнѣе и темнѣе свинцовая, непроницаемая туча, заслонивъ свѣтъ дневной, накрывъ будто похороннымъ покровомъ вьющуюся вдаль дорогу, кустарникъ и безъ того уже мрачный сосновый боръ, чрезъ который лежалъ неотвратимый, одинокій путь ему. Безмолвіе, безлюдье, тишь кругомъ, грозная тишь, знакомая развѣ душѣ убійцы оставшемуся вдругъ, по совершеніи злодѣйства, вдвоемъ съ поверженною, бездыханною жертвой.
Однажды въ полночь Аристарховъ велѣлъ освѣтить залъ и завести недавно купленную имъ великолѣпную машину: дудки зазвучали, отдаваясь въ пустыхъ комнатахъ такъ дико что швейцаръ началъ креститься, сидя на стулѣ у лодножія неосвѣщенной лѣстницы. Адвокатъ ходилъ изъ угла въ уголъ, прислушиваясь къ рѣзкому свисту флейтъ, къ вознѣ бездушныхъ, деревянныхъ звуковъ, къ грому литавръ и оглушающему tutti. Послушавъ съ полчаса музыку, онъ остановилъ машину, велѣлъ потушить свѣчи и ушелъ въ спальню. Камердинеръ раздѣлъ его.
-- Что прикажете завтра готовить повару? спросилъ онъ.
-- Пусть приготовитъ супъ и.... еще что-нибудь, разсѣянно отвѣчалъ Аристарховъ, ложась въ постель и отвертываясь къ стѣнѣ.-- Завтра не буди меня.
Камердинеръ вышелъ. Полежавъ четверть часа, адвокатъ слѣзъ тихо, точно воръ, съ кровати, накинулъ халатъ, и взявъ свѣчу, прошелъ въ кабинетъ чрезъ узенькую уборную; опустивъ сторы, онъ сѣлъ къ письменному столу, отперъ ящикъ стола, вынулъ какія-го бумаги; пересмотрѣвъ, онъ всунулъ ихъ въ новый чистый большой пакетъ, запечаталъ и за пакетѣ надписалъ что-то крупными буквами; затѣмъ онъ заперъ столъ, прошелся по кабинету и ухватившись руками за край орѣховой рѣзной перегородки, раздѣлявшей кабинетъ на двѣ половины, началъ ее раскачивать; перегородка не трогалась. Аристарховъ написалъ еще что-то на клочкѣ бумаги, и положивъ посрединѣ стола написанное, ушелъ въ спальню.
На другой день утромъ двое слугъ убрали по обыкновенію весь домъ, исключая запертыхъ кабинета, уборной и спальни, сняли пыль съ мебели; камердинеръ, уложивъ на стулъ въ гостиной барское утреннее платье, толковалъ посматривая на часы: "однако заспался мой баринъ; десятаго три четверти." Пріѣзжавшій было попросить о мѣстѣ молодой человѣкъ получилъ отъ швейцара отвѣтъ: "еще не вставали, почиваютъ." А скоро ли встанутъ? робко спросилъ молодой человѣкъ. "Да надо быть скоро; кто ихъ знаетъ? Сегодня что-то долго, а то встаютъ въ семь, въ восемь часовъ." Молодой человѣкъ уѣхалъ, снова пріѣхалъ черезъ часъ: "все еще почиваютъ", отвѣчалъ толстый привратникъ. Камердинеръ, условившійся наканунѣ пить чай въ трактирѣ съ поваромъ одного князя, сосѣда Аристархова, подходилъ нѣсколько разъ на цыпочкахъ къ дверямъ спальни, прислушивался: "тихо", не слыхать ни кашля, ни громкой протяжной зѣвоты, которою адвокатъ имѣлъ обыкновеніе привѣтствовать наступающій день въ первыя минуты пробужденія. Не звонилъ? спросилъ стоявшаго предъ окномъ камердинера буфетчикъ въ бѣломъ фартукѣ. "Нѣтъ еще", отвѣчалъ зѣвая камердинеръ. "Что это онъ долго какъ сегодня; кофейникъ у меня совсѣмъ потухъ." Стѣнные часы отмѣряли двѣнадцать басовыхъ нотъ, похожихъ на мягкую октаву, покрывающую послѣдніе аккорды пѣвческаго хора. Прислуга задумалась, стала шептаться; одинъ за другимъ подбѣгали къ замочной скважинѣ спальни, глядѣли въ нее; (ключи отъ спальни и кабинета лежали всегда у Василія Савельевича, такъ какъ двери запирались безъ ключа (стоило хлопнуть чтобы запереть), но ничего особенно не видать было въ спальнѣ.
-- Что за оказія? толковалъ камердинеръ.
Наконецъ явились опасенія: "не умеръ ли?" Хандра нападавшая на барина въ послѣднее время усиливала опасенія прислуги.
-- Да, кабинетъ запертъ? спросилъ уже довольно громко буфетчикъ.
-- Извѣстно запертъ; ключъ у него на столикѣ завсегда, отвѣчалъ камердинеръ.
Швейцаръ, отъ скуки выйдя на подъѣздъ и подчуя табакомъ знакомаго будочника, сообщилъ ему что "вотъ ужь перваго половина, а баринъ не звонитъ; никогда этого не бывало".
-- Не умеръ ли, глядите, отвѣчалъ на это будочникъ, -- у насъ эдакъ же на прошлой недѣлѣ купецъ рыбникъ легъ отдыхать послѣ обѣда, да такъ и не всталъ, и теперь отдыхаетъ.
Швейцаръ весьма основательно замѣтилъ на это что "жизнь человѣческая ломанаго гроша не стоитъ," что "сколь долго не живи человѣкъ, а умирать надо будетъ ему безпремѣнно". Тутъ разговоръ коснулся другихъ, болѣе легкихъ предметовъ; а именно, будочникъ разказалъ какъ ловко вчера съѣздилъ его по уху квартальный; этотъ довольно грустный самъ по себѣ разказъ почему-то ужасно разсмѣшилъ швейцара, сначала къ изумленію, но потомъ къ величайшему удовольствію будочника. "Такъ ловко таки заѣхалъ?" спрашивалъ полицейскаго чуть не въ десятый разъ толстякъ, потирая себѣ животъ и бока, надсѣвшіеся отъ хохота. "Порядкомъ," отвѣчалъ полицейскій, и швейцаръ снова надрывался, хохоталъ, потѣшаясь мастерскимъ ударомъ по уху.
-- Слышь! эй, швейцаръ! громко крикнулъ кто-то со внутренней лѣстницы.
-- Чгд надо? спросилъ швейцаръ, поправивъ свой картузъ съ галуномъ и входя въ сѣни.
-- Бѣги въ кварталъ, а не то пошли дворника, говорилъ буфетчикъ, съ испуганнымъ лицомъ сбѣжавшій съ лѣстницы;-- у насъ молъ, не совсѣмъ здорово, баринъ молъ....
-- Что баринъ? спрашивалъ швейцаръ.
-- Никакъ...
-- Ну?
-- Скончался.... Зова сейчасъ квартальнаго.
-- Зачѣмъ квартальнаго-то? За попомъ бы....
-- Тебѣ говорятъ, бѣги, зови сейчасъ же, закричалъ буфетчикъ.
Онъ шепнулъ что-то швейцару на ухо; толстякъ всплеснулъ руками, снялъ картузъ, перекрестился и выбѣжалъ на улицу.
-- Дома ли офицеръ? спросилъ онъ будочника, разсматривавшаго въ это время весьма подробно одинъ изъ сапоговъ своихъ.
-- Офицеръ? Вишь, новыя подметки не минешь, оказія, отвѣчалъ бутарь.-- Теперь надо быть дома. А что!
Но швейцаръ, ничего не отвѣтивъ, сѣлъ на проѣзжавшаго мимо извощика и уѣхалъ. Трое слугъ Аристархова между тѣмъ, заглядывая въ замочную скважину орѣховой двери кабинета, вели между собою вполголоса слѣдующій разговоръ:
-- Можетъ, повѣсилъ халатъ на перегородку? говорилъ буфетчикъ.
-- Повѣсь, попробуй... Вѣдь надо на два стула встать чтобы на эдакую вышину повѣсить, возражалъ камердинеръ;-- да и зачѣмъ онъ будетъ его тутъ вѣшать, когда халатъ кладетъ онъ завсегда подлѣ кровати?
-- Вонъ туфля, Аполлонъ Евстигнеичъ, сейчасъ умереть, туфля лежитъ, отскочивъ отъ скважины, шепотомъ, обратясь къ камердинеру, произнесъ мальчикъ-слуга лѣтъ пятнадцати.
-- И то.... подтвердилъ камердинеръ, прицѣлившись въ скважину.
-- Дай-ка я посмотрю, говорилъ буфетчикъ.-- Туфля, подтвердилъ и онъ, поглядѣвъ въ скважину.
Мальчикъ-слуга, блѣдный какъ полотно, стоялъ у окошка и вздыхалъ. Въ комнату вошелъ квартальный офицеръ, толстый, немолодой человѣкъ въ очкахъ, переваливавшійся какъ утка съ ноги на ногу.
-- Гдѣ кабинетъ? началъ онъ, строго взглянувъ на людей.
Люди указали; квартальный посмотрѣлъ въ отверстіе для ключа.
-- Я ничего не вижу, сказалъ онъ.
-- Вы извольте поправѣй смотрѣть, гдѣ зеркало-то, говорилъ камердинеръ.-- Видите?
-- Вижу, братецъ, голубая тряпка какая-то виситъ.... Надо отпереть двери, отвѣчалъ квартальный, отойдя и сѣвъ на студъ.-- Когда онъ легъ вчера? обратился онъ къ людямъ.
-- Часу въ первомъ; такъ въ половинѣ, отвѣчалъ камердинеръ.
-- Не выпивши? Гостей не было у него?
-- Не кушали даже ничего; только часу въ девятомъ чаю двѣ чашки выпили. А гостей у насъ никого не бывало вотъ ужь мѣсяцовъ пять, больше, отвѣчалъ камердинеръ, -- съ полгода.
-- У нихъ, я полагаю, меланхолія была, началъ было буфетчикъ, но квартальный осадилъ его, обругавъ дуракомъ.
-- Отвѣчай на вопросъ, а не ораторствуй, замѣтилъ онъ ему.
Буфетчикъ сконфузился. Вошелъ полицейскій врачъ, полный старикъ въ черномъ фракѣ, съ пряжкою за двадцать пять лѣтъ, съ лицомъ цвѣта перезрѣвшей малины; за нимъ вошли трое "добросовѣстныхъ" (особенный родъ людей; ихъ видишь только при описяхъ имуществъ, при случаяхъ скоропостижной смерти; больше нигдѣ ихъ не видать; гдѣ они скрываются и обитаютъ -- одинъ Богъ вѣдаетъ). Докторъ пожалъ руку квартальному и сказалъ что сейчасъ пріѣдетъ частный.
-- Надо вотъ этихъ молодцовъ допросить, пріосанившись замѣтилъ квартальный, кивнувъ на прислугу переминавшуюся съ ноги на ногу, въ почтительномъ отдаленіи отъ властей.
-- Помилуйте, сударь; мы сами-то не опомнимся, началъ было камердинеръ.
-- Знаемъ мы вашу братью; мастера вы зубы заговаривать, перебилъ квартальный.
-- Это не то что васъ подозрѣваютъ, а.... порядокъ требуетъ, замѣтилъ сиплымъ теноркомъ одинъ изъ добросовѣстныхъ, не купецъ, не мѣщанинъ, въ длинномъ суконномъ сюртукѣ, съ заспаннымъ рябоватымъ лицомъ и рѣденькою бородкой.
Наконецъ бойко загремѣлъ экипажъ, и въ комнату влетѣлъ частный, красивый, полный, бѣлокурый человѣкъ; квартальный вскочилъ; изъ величавой осанистой фигуры его сдѣлалась подобострастная; нагнувшись весь напередъ, онъ ходилъ точно въ кадрили, на носкахъ, подшаркивалъ, обдергивалъ воротникъ и для чего-то поминутно покашливалъ, заслоняя при этомъ ротъ рукою и отворачиваясь въ сторону.
-- Прикажете приступить? спросилъ онъ мягкимъ голосомъ частнаго.
-- Да.... Чего же ждать? Есть слесарь? отвѣчалъ частный.
-- Есть, ваше высокоблагородіе, отозвался хожалый, появившійся какъ-то внезапно въ дверяхъ.
Хожалый вышелъ и тотчасъ возвратился съ длиннымъ и худымъ, одѣтымъ въ засаленный ситцевый халатъ, малымъ лѣтъ двадцати; малый, вытащивъ изъ-за пазухи связку крючковъ, началъ, поминутно встряхивая падающими на глаза волосами, хлопотать около замочной скважины, наконецъ замокъ глухо прогудѣлъ, дверь отворилась: на орѣховой рѣзной перегородкѣ висѣлъ въ своемъ атласномъ голубомъ халатѣ адвокатъ; сѣдая опущенная внизъ голова его склонялась нѣсколько направо; лѣвая рука судорожно сжимала полу шлафрока; частный отодвинулъ тяжелую гардину окна; солнечные лучи, ворвавшись въ комнату, озарили страшную уже и въ полусвѣтѣ картину; подлѣ оттолкнутаго, вѣроятно ногою, табурета блестѣла шитая серебромъ туфля, свалившаяся съ лѣвой ноги; новая бичевка была привязана вдвое къ верхней перекладинѣ; докторъ оглядѣлъ трупъ, пощупалъ пульсъ и обратившись къ частному произнесъ: "готовъ; вѣроятно, часа три, четыре, какъ.... скончался."
На третій день послѣ описанной тяжелой сцены, богатый гробъ адвоката, безъ пѣнія, молча уставили на дроги и вывезли за заставу; за балдахиномъ ѣхали въ каретѣ адвоката камердинеръ, и прочіе люди Аристархова; поклонившись одинокой, вырытой въ полѣ за кладбищемъ могилѣ, они отправились въ ближній трактиръ помянуть покойника. Общество потолковало съ недѣлю объ этомъ странномъ случаѣ и позабыло; профессоръ душевныхъ болѣзней прибавилъ студентамъ новый примѣръ въ свою лекцію объ иппохондріи.
Проводивъ за границу Варвару Тимоѳеевну и свою осиротѣвшую сосѣдку, Владиміръ Лучаниновъ однажды, проходя на службу, увидалъ нагруженный мебелью возъ; это швея перевозила къ себѣ мебель Топоровской. Лучаниновъ остановился. "Вотъ коммодъ, думалъ онъ, на которомъ ставился букетъ цвѣтовъ и сахарница; овальный столъ, у котораго сидѣлъ я въ первый день знакомства, перебирая старыя бумаги; зеркальцо, предъ которымъ рисовалась въ бабушкиномъ чепцѣ ребенокъ-дѣвушка. "
-- Adieu! крикнулъ онъ вышедшей изъ калитки швеѣ.-- Не забывайте меня.
-- Вы меня не забывайте, Herr Secretaire, отвѣчала добрая Нѣмка,-- я къ вамъ непремѣнно приду за адресомъ фрейлейнъ Топоровской; вы сдѣлали доброе дѣло; Богъ васъ наградитъ.
-- Ужъ это не я, а именно Богъ помогъ.... Устроилось-то, кажется, недурно, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- До свиданія!
Возъ тронулся, швея поплелась за вещами; Лучаниновъ, нанявъ извощика, поѣхалъ въ канцелярію. Психологъ-унтеръ уже успѣлъ разказать кой-кому изъ чиновниковъ что Лучаниновъ, схоронивъ старуху, отправилъ сосѣдку за границу со знакомою барыней; нѣкоторые изъ чиновниковъ, сбѣгавъ въ католическую церковь, познакомили своихъ товарищей, какъ могли, съ наружностью сосѣдки. "Лакомый кусочекъ," говорилъ одинъ страшный волокита-писецъ, затягиваясь папироской. "Пустое дѣло, господа, красота," отвѣтилъ на это, понюхавъ неторопливо табаку, психологъ "старшбй", "вотъ кабы у нея домъ былъ, да тысчонокъ двадцать-тридцать въ ломбардѣ, вотъ тогда бы можно про нее точно что сказать: это-де лакомый кусочекъ."
-- Письмо вашему благородію, произнесъ онъ, снимая съ Лучанинова пальто,-- надо полагать изъ Петербурга.
Лучаниновъ, поглядѣвъ на адресъ, узналъ почеркъ Барскаго; повидавшись съ правителемъ, онъ взялъ бумаги для перевода и уѣхалъ домой; онъ вспомнилъ что велѣлъ придти писарю-Еврею, сдѣлавшемуся его коммиссіонеромъ по части починки, передѣлки платья, бѣлья и закупки сигаръ, которыя Еврей почему-то всегда приносилъ подъ полою. Сегодня нужно было Лучанинову посовѣтоваться съ нимъ насчетъ починки платья и передѣлки стараго, полинявшаго пиджака. Дорогой, въ пролеткѣ, онъ распечаталъ письмо.
"Пишу вамъ нѣсколько строкъ (гласило письмо, дѣйствительно отъ Барскаго), чтобъ увѣдомить васъ о внезапной смерти Василья Савельевича Аристархова. Говорятъ, онъ оставилъ записку гдѣ проситъ никого не винить въ его смерти. (Далѣе слѣдовало описаніе страшной кончины.) Мнѣ пришло въ голову: не передали ли вы ему какихъ-либо бумагъ по вашему дѣлу, когда были у него; домъ, вещи и бумага опечатаны, но у васъ столько радѣльщиковъ что, пожалуй, и этимъ воспользуются дабы повредить вамъ. Страшный былъ человѣкъ Аристарховъ, но жаль мнѣ его и какъ человѣка, и какъ послѣднюю надежду на поправку вашихъ дѣлъ; я все надѣялся что онъ, раскаявшись, возьмется за дѣло и поможетъ вамъ возвратить имѣніе. Васъ просто преслѣдуетъ судьба; тяжко думать это, но какъ не думать, видя какъ она васъ угощаетъ! Не унывайте все-таки, если можно.
"Весь вашъ З. Барскій."
Никакихъ бумагъ не было Лучаниновымъ передано адвокату, но смерть его все-таки, кромѣ ужаса, навела на него думы и о себѣ; отчасти и самъ Лучаниновъ, почему-то, раздѣлялъ надежды Барскаго. Теперь вмѣстѣ съ Аристарховымъ, какъ свидѣтелемъ брака, похоронилъ разорившійся богачъ послѣднюю слабую надежду на то что "авось-либо когда-нибудь откроется истина."
Писарь съ портнымъ, курчавымъ старикомъ, Евреемъ, приглашеннымъ на совѣщаніе касательно полинялаго пиджака, уже стояли, покуривая папиросы, на крыльцѣ, когда Владиміръ Алексѣевичъ подъѣхалъ къ своему дому.
-- Вотъ портной, Владиміръ Алексѣевичъ, говорилъ писарь приподнявъ шапку,-- онъ вамъ все сдѣлаетъ что нужно.
-- А что вамъ нужно, господинъ секретарь? опросилъ по-русски Еврей, входя за Лучаниновымъ въ комнату.
-- Да вопервыхъ, нужно мнѣ переворотить, если возможно, пиджакъ; онъ выгорѣлъ, но, кажется, еще не такъ плохъ чтобы..... отвѣчалъ Лучаниновъ,-- потомъ вычистить пару лѣтнихъ жилетовъ и сюртукъ, прибавилъ онъ, отпирая коммодъ и вытаскивая платье.
Портной глядѣлъ на него молча и улыбался; писарь закурилъ другую папиросу.
-- А скоро, господинъ секретарь, началъ съ нѣкоторою таинственностью портной, -- вамъ не нужно будетъ выворачивать пиджакъ и чинить ваши старые жилеты.
-- Почему? спросилъ Лучаниновъ.
Писарь поглядѣлъ ему съ увѣренностью въ глаза, какъ будто подтверждая слова старика Еврея.
-- Почему же не нужно?
-- А потому что не нужно, отвѣчалъ, таинственно улыбаясь, Еврей.-- Скоро Herr Secretaire сошьетъ себѣ у первѣйшаго портнаго такой пиджакъ что вай! Когда пойдетъ господинъ секретарь прогуливаться по бульвару въ этомъ пиджакѣ, всѣ скажутъ: "вай, этотъ пиджакъ, мы видимъ, сшитъ у наилучшаго, первѣйшаго портнаго!"
-- Ну, у первѣйшаго-то мнѣ не по карману пока, а вотъ не угодно ли вамъ посмотрѣть: можно ли что-нибудь сдѣлать? перебилъ его Лучаниновъ, развернувъ лиджакъ.
"Откуда знаютъ все эти Евреи?" подумалъ въ то же время онъ. На дняхъ, припомнилъ онъ, правитель канцеляріи сказалъ что черезъ мѣсяцъ, много полтора, его назначатъ столоначальникомъ, вмѣсто одного переведеннаго въ таможню чиновника, и дадутъ жалованье. "Но вѣдь все это сказано въ четырехъ стѣнахъ; откуда они знаютъ?" Портной между тѣмъ, надѣвъ серебряныя очки, дѣлалъ подробное изслѣдованіе пиджаку; писарь стоялъ у окна, покуривая папироску.
-- Ну что? спросилъ Лучаниновъ.
-- Можно перевернуть. Трико отлицное, отвѣчалъ портной,-- новыя пуговицы, подкладку, и пиджакъ пойдетъ заново; надѣвай хоть баронъ Ротшильдъ; никто не скажетъ что онъ вороченый. Но у меня, Herr Secretaire, рубашки! Was feinstes! Вай! Привезъ недавно мнѣ пріятель шесть дюжинъ. Aber merkwürdig! поднявъ лѣвую кисть руки и съежившись, говорилъ Еврей то по-нѣмецки, то по-русски.-- Когда пріятель развернулъ мнѣ ихъ, "вай, сказалъ я пріятелю, это носить какому-нибудь графу, барону.... Груди всѣ въ наимельчайшихъ складкахъ, Herr Secretaire.... Leinwand -- батистъ! Онѣ вотъ здѣсь неподалеку, проговорилъ онъ, взявшись за картузъ.-- Я принесу.
-- Не безпокойтесь, мнѣ не надобно; я не при деньгахъ теперь, остановилъ его Лучаниновъ.
-- На сто же деньги, Herr Secretaire? Возьмите такъ, а будутъ у господина секретаря деньги, Herr Secretaire отдастъ деньги Еврею.
-- Когда еще будутъ, отбивался Лучаниновъ.
-- Вай! Скоро будутъ, и большія деньги! съежившись въ три погибели, восторженно проговорилъ Еврей.
Писарь опять утвердительно взглянулъ на Лучанинова, выразивъ ясно безъ словъ: "онъ правду говоритъ, у васъ будутъ большія деньги." Онъ сообщилъ Лучанинову справку полученную изъ Петербурга по дѣлу Топоровской.
-- А фрейлейнъ уѣхала за границу? спросилъ онъ.
-- Да. Въ случаѣ понадобится вамъ на расходы, обращайтесь ко мнѣ; вообще все что нужно сообщить ей, передавайте мнѣ; у меня будетъ ея адресъ, проговорилъ Лучаниновъ немного краснѣя.
Портной завязалъ пиджакъ, жилеты и вышелъ въ сѣни вмѣстѣ съ писаремъ.
-- Но рубашки, господинъ секретарь, не утерпѣвъ и заглянувъ-таки еще разъ черезъ дверь въ комнату, проговорилъ портной.-- Feinste Leinwand! Шитье, фасоны! Merkwürdig! закончилъ онъ, надѣвъ картузъ и уходя наконецъ вслѣдъ за писаремъ.
По отъѣздѣ сосѣдки, временемъ чувствовалось Лучанинову что чего-то не достаетъ; расхаживая по своей комнатѣ, онъ останавливался часто противъ окна, смотрѣлъ на полукруглое окно сосѣдокъ. Бѣлой гардины, горшковъ съ цвѣтами не было. Съ другой стороны, какъ-то успокоительно повліяла на него эта сдача дѣвушки на руки Варвары Тимоѳеевны; подсаживая ее въ дорожную карету, онъ чуялъ сердцемъ что ей будетъ тамъ уютно, какъ въ родной семьѣ, подлѣ добрѣйшей, несравненной (какъ онъ звалъ Варвару Тимоѳеевну), милой кумушки; старшая дочь уже не отходила отъ Маріанны Александровны и отстояла-таки позволеніе сѣсть рядомъ съ нею въ экипажѣ, между ней и матерью. "Ей будетъ хорошо у нихъ", думалъ Владиміръ Алексѣевичъ, "именно Богъ послалъ такъ вовремя кумушку!" Иногда навѣщала молодаго человѣка еще одна мысль: "А что если она тамъ на водахъ въ кого-нибудь влюбится? Что въ нее можно влюбиться, объ этомъ нечего и толковать. Впрочемъ, можетъ-быть, одному мнѣ кажется она такою? Ну, нѣтъ. А докторъ-то, докторъ; ужь на что какой стыдливый, красная дѣвушка, однако не вытерпѣлъ, чтобы не сказать: "aber sehr, sehr hübsch ist sie." Эта послѣдняя мысль всегда сопровождалась чѣмъ-то въ родѣ ревности; кровь придавала къ сердцу, Лучаниновъ дѣлался задумчивъ, неговорливъ, разсѣянъ иногда на цѣлый день.
Вечеромъ, усѣвшись за письменный столъ, Лучаниновъ принялся переводить данную правителемъ бумагу; въ ней дѣло шло о предполагаемомъ освобожденіи крестьянъ. "А стало вѣдь нѣсколько свѣтать у насъ, думалъ онъ, вотъ и крестьянъ освобождаютъ, цензурный уставъ, говорятъ, измѣняется, обѣщаютъ новый, гласный судъ. Вѣдь вотъ и казнокрадовъ не щадятъ...." При этомъ припомнился ему Тарханковъ. "Копилъ, жадничалъ, хваталъ чужое, и чѣмъ кончилъ? А Аристарховъ-то? А? Страшный конецъ!" Окончивъ переводъ бумаги, Лучаниновъ всталъ, потянулся; былъ часъ девятый вечера: хозяинъ внесъ по обыкновенію самоваръ, пропищавъ своимъ тоненькимъ голосомъ: "schon guten Abend". Лучаниновъ пригласилъ его напиться съ нимъ чаю; хозяинъ, привыкшій къ жильцу, уже не извинялся что былъ безъ сюртука, поблагодарилъ и усѣлся на предложенное кресло.
Вдали послышался почтовый колокольчикъ, и черезъ нѣсколько минутъ почтовыя сани, парою въ дышло, остановились у подъѣзда.
-- А это къ вамъ вѣдь кто-то, произнесъ хозяинъ, поглядѣвъ въ окно. Какой-то ganz junger Herr, прибавилъ онъ, заслоняясь рукою отъ свѣта чтобы лучше разглядѣть пріѣзжаго.
Дверь отворилась, и въ комнату вошелъ, весь занесенный снѣгомъ, въ полушубкѣ и съ мѣшкомъ черезъ плечо, Петруша.
-- Владиміръ Алексѣичъ! едва могъ выговорить онъ, и заплакалъ.
-- Ну? Что ты? испугавшись спросилъ Лучаниновъ.
-- Вы не знаете? Вамъ не писалъ?... видимо что-то желая, но опасаясь выговорить, говорилъ, остановившись у дверей, пріѣзжій.
-- Да говори же, нетерпѣливо перебилъ его Владиміръ Алексѣевичъ.
-- Бумаги нашлись, проговорилъ, не вытерпѣвъ, Петруша....-- Имѣнье ваше, добавилъ онъ, кинувшись цѣловать руки Лучанинова.
Обнявъ его, Лучаниновъ опустился на стулъ.
-- Я ничего не понимаю, началъ онъ.-- Какое имѣнье?
-- Вотъ письмо, говорилъ Петруша, роясь въ мѣшкѣ....-- Петръ Алексѣичъ пишетъ, и отъ графа.... Вотъ извольте; это, кажется, письмо отъ братца вамъ.
-- Но что такое? Разкажи, говорилъ Лучаниновъ, глядя во всѣ глаза на пріѣзжаго и ничего не понимая.
Хозяинъ стоялъ разинувъ ротъ посреди комнаты; Латышъ-ямщикъ внесъ небольшой чемоданъ изъ саней и чесалъ у себя въ затылкѣ.
-- Вы знаете что Аристарховъ, началъ Петруша....
-- Знаю....
-- Ну, у него при описи бумагъ и денегъ найденъ пакетъ съ надписью: "документы, принадлежащіе братьямъ Владиміру и Петру Аіексѣевичамъ Лучаниновымъ." Тамъ и свидѣтельство о бракѣ и все.... все....
Мальчикъ опять бросился цѣловать Лучанинова.
-- Да вотъ, прочтите же письмо Петра Алексѣевича. Однако надо отпустить ямщика.... На вотъ тебѣ на водку.... Все внесъ?
-- Все.... Паддесъ (благодарю), отвѣчалъ, кланяясь, ямщикъ. Лучаниновъ принялся читать письмо брата.
"Здѣсь сотворились чудеса (писалъ Петръ Алексѣевичъ), иначе я назвать не умѣю происшедшее; наши бумаги найдены въ столѣ несчастнаго Аристархова; о страшномъ концѣ его тебѣ писалъ Захаръ Петровичъ. Я пріѣхалъ вчера въ Питеръ, по депешѣ графа; тебѣ не телеграфировали, ты нервный такой; рѣшили всѣ сообща послать Петрушу; пріѣзжай скорѣе въ Петербургъ. Насчетъ имѣнья все улажено, благодаря милѣйшему графу; онъ ѣздитъ по палатамъ и присутственнымъ мѣстамъ не зная отдыха. Намъ остается благодарить Бога, твой...."
Внизу приписано было рукою графа охотника: "крѣпко обнимаю васъ такою-то."
Другое письмо было поздравительное отъ бывшаго товарища, секретаря, поразившаго Лучанинова своею неожиданною женитьбой; Владиміръ Алексѣевичъ не дочелъ его; хозяинъ все еще стоялъ какъ истуканъ посреди комнаты. Петруша вытряхалъ въ сѣняхъ свою шубу.
-- Что же вы не сядете? обратился Лучаниновъ къ хозяину.
-- Jch danke sehr, Herr Baron; я.... Ужь лучше я какъ-нибудь въ другой разъ, отвѣчалъ хозяинъ, опять со стыдливостью красавицы обдергивая свою вязаную фуфайку.-- Gratuine, пропищалъ онъ въ заключеніе, расшаркнувшисъ и ретируясь въ сѣни.
Исторія о потерѣ имѣнія, съ прикрасами разумѣется, была извѣстна всему околотку; украшенная догадками о любви губернскаго секретаря къ сосѣдкѣ, эта исторія была любимѣйшимъ сюжетомъ бесѣдъ домохозяекъ пригорода, когда онѣ собирались гдѣ-нибудь на кофе. Хозяинъ, поэтому, опрометью побѣжалъ въ свой мезонинъ чтобы сообщить поскорѣе женѣ о неожиданной, полученной жильцемъ, радостной вѣсти.
-- Гдѣ у васъ чай, Владиміръ Алексѣевичъ? спрашивалъ между тѣмъ Петруша, осматривая жилище барина.
-- Въ коммодѣ.... Да ты откуда же? Изъ Москвы?
-- Нѣтъ. Я пріѣхалъ въ Петербургъ вмѣстѣ съ Петромъ Алексѣевичемъ; я межевалъ у Григорья Сергѣевича....
-- А Корневъ гдѣ?...
-- Онъ за границею; мѣсяца три какъ уѣхалъ.... Развѣ онъ не писалъ вамъ?
-- Нѣтъ, отвѣчалъ Лучаниновъ, все продолжая сидѣть на томъ же стулѣ.-- Но разкажи ты, какъ это все случилось? Садись.
-- Бумаги ваши найдены въ столѣ у Аристархова; оттуда взяты, и полиція хотѣла отправить ихъ къ вамъ по принадлежности, но въ это время графъ увѣдомилъ Петра Алексѣевича; Петръ Алексѣевичъ и получилъ ихъ. Прошеніе о вводѣ во владѣніе съ ихъ стороны подано; надо подать и вамъ; исправникъ, судья и стряпчій, говорятъ, идутъ подъ судъ за неправильный вводъ во владѣніе прежде срока; въ консисторіи слѣдствіе.... Говорятъ, передряга идетъ страшная; замѣшаны будто бы многіе; но ваше дѣло, вы не безпокойтесь, въ порядкѣ все, благодаря Бога; отецъ мой пріѣхалъ въ Москву. Но вотъ жаль: кладовая въ Васильевскомъ съ картинами и вещами сгорѣла съ мѣсяцъ тому назадъ.
-- Это жаль.... Отчего?
-- Да, говорятъ, отъ трубки; ночной сторожъ на крыльцѣ выколотилъ трубку, отвѣчалъ Петруша, наливая стаканы.
До разсвѣта толковали пріѣзжій и Лучаниновъ; Владиміръ Алексѣевичъ легъ наконецъ, во возбужденные неожиданною вѣстью нервы долго не могли угомониться; заснулъ онъ часовъ въ шесть утра. Солнце, пробившись въ щель не плотно завѣсившей окно гардины, ярко озаряло уже одинъ уголъ комнаты, когда онъ проснулся.
-- Сколько часовъ? спросилъ онъ, надѣвъ халатъ.
-- Одиннадцатаго четверть, отвѣчалъ Петруша.-- Какой-то Еврей васъ спрашиваетъ?
-- Какой Еврей?
Выйдя изъ спальни въ первую комнату, Лучаниновъ увидалъ старика портнаго; подъ мышкой у него былъ узелъ.
-- Вы приказали принести рубашки, Herr Baron? спросилъ онъ.
-- Я вамъ не говорилъ. Мнѣ не нужны.
-- Aber merkwürdig.... Батистъ! Взгляните, приставалъ Еврей, развязывая узелъ.... А что, неправду я говорилъ вамъ что вы будете скоро богаты, подкравшись, за ухо спросилъ онъ вдругъ Лучанинова.
-- Почемъ вы это узнали? спросилъ Владиміръ Алексѣевичъ.
-- Еврей все знаетъ, gnädiger Herr.... На то ужь онъ Еврей, отвѣчалъ обладатель необыкновенныхъ рубашекъ.
Лучаниновъ насилу отдѣлался отъ него, купивъ, чтобъ отвязаться, полдюжины рубашекъ, съ такими диковинными складками и узорами, въ какіе могъ бы облечь свою грудь развѣ какой-нибудь комми, отправленный ловкимъ хозяиномъ магазина на гулянье въ качествѣ афиши, или ходячей вывѣски.
Петруша, по уходѣ Еврея, пересматривалъ платье Владиміра Алексѣевича, чистилъ, складывалъ сюртуки, убиралъ, какъ будто онъ съ бариномъ не разставался; былъ какъ дома. "И пуговицы оборваны всѣ у рубашекъ; ужь эти прачки," толковалъ онъ про себя, не обращая вниманія на сидѣвшаго у письменнаго стола Владиміра Алексѣевича. Написавъ письмо къ Варварѣ Тимоѳеевнѣ "въ Киссингенъ до востребованія." Лучаниновъ одѣлся, и отдавъ въ почтамтъ письмо, поѣхалъ въ ту самую церковь гдѣ служилъ когда-то паннихиду по Конотопскомъ, отслужить молебенъ. Онъ былъ пораженъ неожиданнымъ, мгновенно почти совершившимся превращеніемъ снова въ богача. "Въ самомъ дѣлѣ чудеса," думалъ онъ, оглядываясь мысленно назадъ и припоминая всю нить потрясающихъ событій. "Отецъ убитый вѣстью объ измѣнѣ, трагическая смерть адвоката?" Какъ тутъ не видѣть, во всемъ этомъ, всемогущей руки, направившей все, самое зло, ко благу? Тутъ путемъ опыта, эмпирическимъ способомъ, доходишь до убѣжденія что есть высочайшій разумъ. Не вѣрятъ же потому, можетъ-быть, что имъ покуда, почему-либо, не дано убѣдиться, не предложено данныхъ, изъ которыхъ, съ поразительною очевидностью, выводится истина. Или же они изъ гордости отвертываются, намѣренно не хотятъ видѣть ее? Идутъ на помочахъ, какъ дѣти, а воображаютъ что идутъ сами, что сзади нѣтъ никого; нянька смѣется, чай, поглядывая какія выкрутасы и колѣна дѣлаетъ ножками чудакъ, ея питомецъ; а мальчикъ думаетъ: "какимъ молодцомъ я хожу и даже прыгаю".
И думалось ему: "еще міръ взыщетъ мудрости древнихъ; пренебрегаетъ наше гордое поколѣніе опытомъ вѣковъ, а придетъ время, догадается человѣчество что истины добытыя опытомъ неколебимы, тверды "какъ гвоздіе вонзено", по выраженію ветхозавѣтнаго мыслителя".
Отслуживъ молебенъ, Лучаниновъ заѣхалъ взять отпускъ; онъ объявилъ одному правителю о неожиданной перемѣнѣ его дѣлъ и поѣхалъ сдѣлать прощальные визиты; самого начальника въ городѣ не было. Часу въ одиннадцатомъ вечера почтовые сани тройкой уже были готовы, и Лучаниновъ, простившись со своимъ плаксивымъ домохозяиномъ, выѣхалъ вмѣстѣ съ Петрушей въ Петербургъ. Легкіе санки понеслись по ровному первопутку и скоро вылетѣли за заставу нѣмецкаго, средневѣковаго города.