XXIV.
Часовъ въ десять утра, въ сентябрѣ мѣсяцѣ, съ одной изъ петербургскихъ площадей, неомотря на изморозь и холодъ, валила толпа народа; между идущими, впереди ѣдущей шагомъ извощичьей кареты, шелъ, заложивъ руки назадъ, въ толстомъ вигоневомъ пальто, графъ-охотникъ, съ которымъ мы познакомили читателя въ Венеціи; подлѣ него, въ мѣховомъ пальто и съ папкою, вѣроятно съ нотами, шелъ Барскій.
-- Кому же, скажите, достанется все это? Ну, деньги онъ, положимъ, сохранитъ.... Имѣнье вѣдь отберутъ въ казну? говорилъ графъ; -- спрашивается: зачѣмъ онъ копилъ, хваталъ чужое? Бѣдные Лучаниновы! Пробовали мы, я и дядя, совѣтовались съ адвокатами какъ бы помочь имъ, но ничего не могли придумать.
-- Да, вотъ какія вещи случаются на свѣтѣ, отвѣчалъ музыкантъ.
Онъ недавно познакомился съ графомъ на вечерѣ у одного князя, любителя музыки. Графъ, къ удивленію всѣхъ, выслушалъ цѣлые три квартета сыгранные Барскимъ.
-- Народу-то, народу, продолжалъ графъ, пропуская двухъ пробиравшихся по лужамъ дамъ.
-- Зачѣмъ это женщины ходятъ на подобныя зрѣлища? шепнулъ графу скрипачъ.
-- Почему жъ не ходить? Женщины любознательнѣе мущинъ; а здѣсь вѣдь смыслъ есть; сюда влечетъ не пустое любопытство; люди ѣздятъ смотрѣть за разжалованіе, на казнь преступника, съ цѣлію психологическою; они изучаютъ самихъ себя... Да развѣ это не любопытно взглянуть какъ человѣкъ будетъ держать себя, встрѣтившись лицомъ къ лицу съ поруганіемъ, со смертью? Но я, признаюсь, не могу себѣ объяснить что такое хотѣлъ выразить Тарханковъ, выйдя въ своей арестантской шинели на возвышеніе, этою презрительною, насмѣшливою миной, съ какою онъ оглядѣлъ толпу?
-- Григорій, громко крикнулъ кто-то сзади ихъ.
Голосъ показался знакомымъ Барскому; онъ оглянулся и въ нѣсколькихъ шагахъ увидалъ Аристархова; онъ махалъ своему кучеру чтобы подавать; карета подъѣхала; адвокатъ сѣлъ, захлопнулъ дверцу и улетѣлъ.
-- А я пожалуй что могу вамъ теперь разъяснить, графъ, почему иронически поглядѣлъ на толпу Павелъ Ивановичъ, предъ тѣмъ какъ стали ломать надъ нимъ шлагу, сказалъ Барскій.
-- Почему? спросилъ графъ.
-- Вы знаете кто это сейчасъ уѣхалъ въ каретѣ?
-- Кто же?
-- Аристарховъ, можетъ-быть главный виновникъ паденія Тарханкова; конечно, онъ нашелъ въ Павлѣ Ивановичѣ медіума способнаго, воспріимчиваго, но не будь его помощи, не рѣшился бы Павелъ Ивановичъ, при своей ограниченности, на подобныя выходки.... Въ этой каретѣ уѣхали и голова, и правая рука преступника, запальчиво проговорилъ Барскій, указавъ на несущуюся вдали карету, проговорилъ такъ громко что нѣкоторые изъ идущихъ съ любопытствомъ посмотрѣли на него.
-- Я слыхалъ про этого сокола, но, представьте, никогда не видалъ его; какъ жаль что вы мнѣ его не показали, сказалъ графъ.-- И въ дѣлѣ Лучаниновыхъ, стало-быть?...
-- Вездѣ, я разкажу вамъ послѣ; здѣсь неловко... И какова наглость: ѣхать смотрѣть!
-- Ему нужнѣе чѣмъ другимъ изученіе подобныхъ положеній, улыбаясь, замѣтилъ графъ, -- "какъ знать," чай думаетъ, "не ныньче, завтра, можетъ и мнѣ придется."
-- Вотъ почему поглядѣлъ насмѣшливо Тарханковъ на толпу, продолжалъ музыкантъ:-- не встрѣтились ли они нечаянно глазами другъ съ другомъ? Объясняется-то очень просто, какъ видите.
-- Ясное, но весьма грустное объясненіе, отвѣчалъ графъ задумавшись.-- Куда вы отсюда?
-- Я на репетицію.
-- Я довезу васъ; пройдемтесь еще два шага, если хотите... Музыкантъ поблагодарилъ, и они пошли далѣе.
-- Кажется, онъ плакалъ однакожь послѣ того какъ переломили шпагу? спросилъ Барскій.
-- Нѣтъ. Я близко стоялъ, отвѣчалъ графъ; -- онъ не заплакалъ, но опустился какъ-то весь, точно внутри его переломили какую-то пружину, поддерживавшую туловище; такъ, опустившись весь, онъ и сошелъ съ эшафота. Вы примѣтили?
-- Да, это я замѣтилъ. А жаль его; въ немъ было много добраго, но все это задушила непомѣрная жадность, говорилъ музыкантъ; -- будь я судья, я бы вывелъ перваго не его, а Аристархова; еслибы не онъ, не былъ бы разжалованъ, обруганъ Павелъ Ивановичъ.
Графъ и Барскій усѣлись въ карету и уѣхали. Часу въ третьемъ, воротившись домой съ репетиціи, музыкантъ нашелъ у себя Василья Семенова; старикъ сидѣлъ на стулѣ въ залѣ и лилъ чай; старые знакомцы обнялись.
-- Каковы дѣда надѣлались, Василій Семенычъ! говорилъ музыкантъ.-- Кто это думалъ?
-- Мы завсегда такъ, люди, живемъ спустя рукава, не думаемъ.... Еслибы думали, не дѣлали бы дѣдъ худыхъ, отвѣчалъ старикъ.
-- Гдѣ же ты теперь? Что думаешь дѣлать? спросилъ Барскій.
-- Да теперь вотъ у тебя здѣсь, а думаю въ могилу, куда мнѣ больше-то? разсмѣявшись и понюхавъ табаку, отвѣчалъ Василій Семеновъ.
-- Надо тебя познакомить съ женой, началъ было музыкантъ.
-- Ужъ мы познакомились, сидѣли, толковали. Добрѣйшая она у тебя, Елизавета Николаевна.... Добрѣйшая.
Василья Семенова, всегда молчаливаго, мрачнаго въ прежнее время, нельзя было узнать; угрюмое лицо его сдѣлалось добрѣе; явилась вмѣсто молчанія даже болтливость.
-- Чѣмъ въ деревню тебѣ, оставайся-ка у меня, Василій Семенычъ!
Василій Семеновъ махнулъ на это рукой, и поблагодаривъ, сказалъ:
-- Нѣтъ, здѣсь я не останусь, да и глядѣть-то вамъ, молодежи, на меня тоска возьметъ. Иду вотъ въ Кіевъ, помолиться хочется тамошнимъ угодникамъ, а тамъ что Богъ дастъ.... Мнѣ, одинокому-то, всюду уголъ.
Музыкантъ припомнилъ что Василью дѣйствительно былъ "всюду уголъ"; вспомнилъ какъ бывало лежалъ онъ у него, въ музыкантской, точно какая кладь, по цѣлымъ днямъ на лавкѣ. "Постой-ка, братъ, Василій Семенычъ, мнѣ надо кларнетъ достать съ верхней полки," скажетъ ему, бывало, кларнетистъ; Василій встанетъ съ лавки, нахмурясь постоитъ, пока тотъ достанетъ что нужно, и уляжется снова; греми оркестръ, бывало, сколько угодно, разучивай врознь голоса инструменты, стуча турецкій барабанъ, Василью горя мало, лежитъ себѣ, отворотившись къ шкафу, понюхивая изрѣдка табакъ и откашливаясь.
Гость отобѣдалъ, сходилъ къ вечернѣ, ночевалъ у Барскаго, но на другой день, чѣмъ свѣтъ, простившись съ вечера съ хозяевами, надѣлъ на плечи что-то въ родѣ ранца, и несмотря за уговоры няньки выпить хотъ чаю съ ней, ушелъ изъ Питера. Что ужь его наткнуло на жизнь паломника, одинъ Богъ вѣдаетъ. Что думалъ этотъ вольный что Божья птица человѣкъ, шагая со своею легонькою котомкой по летящему въ даль-дальнюю, прямому какъ стрѣла шоссе, или же пробираясь, позднимъ осеннимъ вечеромъ, грязнымъ проселкомъ до мелькающихъ вдали огоньковъ бѣдной деревушки? Что думаетъ эта толпа, въ орловскихъ, смоленскихъ и невѣсть какихъ кафтанахъ, шагая подъ дождемъ и солнцемъ къ Саввѣ Преподобному, къ Сергію, къ Печерскимъ чудотворцамъ? "Ничего," отвѣтитъ мнѣ иной, взирающій свысока за невѣжественнаго, "неразвитаго", какъ нынче говорятъ, простолюдина. Будто бы? Не торопитесь отрицать въ этой идущей Христовымъ именемъ толпѣ способность мыслить и чувствовать; у ней есть думы глубже, тяжелѣй, существеннѣе и важнѣе нашихъ моднымъ думъ; въ этой толпѣ, разговоритесь съ ней, и вы найдете людей идущихъ уяснить себѣ, обдумать, въ тиши одиночества, размолвку съ матерью, съ отцомъ, женою, ссору съ врагомъ; найдете вы идущихъ наединѣ, вдали отъ ежедневной житейской трескотни, идущихъ обвинить, быть-можетъ, одного себя во всемъ и принести, вмѣстѣ съ крестами отъ мощей угодника, раскаяніе, миръ и тишину семьѣ своей. Вѣдь отходящіе на богомолье лапотники просятъ прощенья у семьянъ. Не торопитесь же говорить что это "неразвитость" одна, по временамъ, ведетъ простолюдина, вмѣсто того чтобы молиться дома, въ даль, ко святымъ угодникамъ.
-----
Быстро идетъ разказъ и жизнь идетъ вѣдь, правда, быстро; не рыцарскій романъ предъ читателемъ; вмѣсто турнировъ, похищеній, битвъ, мы вынуждены рисовать ему думы одиноко живущаго, притомъ живущаго, большею частію, внутри себя, человѣка. Трудно прослѣдить умственный и нравственный ростъ шагъ за шагомъ, трудно опредѣлить что добылъ я изъ собственной, душевной почвы, что мнѣ навѣяно со стороны, засѣло за душу, принесшись съ сѣвернымъ, холоднымъ, или съ манящимъ вонъ изъ душной комнаты, утреннимъ, теплымъ и благоуханнымъ лѣтнимъ вѣтромъ. А между тѣмъ нѣтъ дня въ духовной жизни человѣка, въ который бы не вывалились два-три кирпича изъ старыхъ зданій, и не прибавился бы хоть вершокъ къ непрестанно созидающимся новымъ убѣжденіямъ.
Какъ позабытыя на время рабочими неоконченныя стѣны увѣшиваются длинными вѣтвями дѣвственнаго винограда, такъ около думъ нашего молодаго поэта обвились новыя грезы и надежды. Тамъ, пронизавъ только-что выведенное каменьщиками окно, спустились вѣтви чуднымъ изваяніемъ мавританскаго палаццо, тамъ, зацѣпившись за карнизъ, повисли, перепутавшись гирляндой надъ входомъ; тамъ новый побѣгъ, змѣйкой поднявшись изнутри, выглянулъ изъ-за вершины зданія юными, свѣтло-зелеными отростками. Не обрывайте ихъ, рабочіе! Поберегите, если вѣтви, то хоть корень этихъ вьющихся, живописныхъ ростковъ. Вѣдь зодчій не придумаетъ, не сочинитъ такихъ капризныхъ, легкихъ, прихотливыхъ украшеній, какія сразу, такъ, не думая, какъ геній въ минуту отдыха за первомъ лоскуткѣ, попавшимся карандашомъ,-- придумаетъ природа.
Былъ конецъ сентября; кривая Латышка вставляла зимнія рамы въ квартирѣ Лучанинова и страшно ему надоѣла; рама попадала иногда не въ свое окно, нелѣзла; Латышка стучала въ нее кулаками, такъ что дребезжали стекла, бранила хозяина перепутавшаго рамы, хозяйку прогнавшую маляра и заставляющую ее, кухарку по профессіи, вставлять двойныя рамы.
-- Заставила бы она Лизхенъ; она живетъ, вы знаете, теперь у токаря; говорила Латышка обращаясь къ Лучанинову, который не имѣлъ чести знать ни токаря, ни Лизхенъ.-- Вотъ бы она ее заставила; глаза бы выцарапала за это ей, проклятой вѣдьмѣ, Лизхенъ.
-- Что же, развѣ такая сердитая Лизхенъ? спросилъ Лучаниновъ, положивъ перо и поднимаясь изъ-за письменнаго стола.
Онъ было усѣлся за письмо къ брату, но стукотня и болтовня кухарки рѣшительно не позволяли думать.
-- Лизхенъ? А вотъ она какая, отвѣчала, положивъ замазку на окно и подбоченясь, Латышка;-- токарь вздумалъ однажды съ ней, какъ съ прежнею кухаркой, заигрывать; несла она бѣлье вѣшать на чердакъ, онъ и вздумалъ поцѣловать ее. Она его обернула, да въ шею съ лѣстницы такъ и спустила кубаремъ; онъ низенькаго роста, еще счастье, а то бы лбомъ поцѣловался съ перекладиной. Вотъ какая Лизхенъ, Herr Secretaire; вотъ нынче въ Pfingsten, въ зелени; мы вмѣстѣ съ ней ходили, продолжала повѣствовательница, принимаясь замазывать раму,-- своему трубочисту, жениху,-- тотъ напился и вздумалъ нанимать извощика, -- такихъ двѣ плюхи закатила; и за дѣло.... Береги деньги.... Вотъ она какая, Лизхенъ. Нѣтъ, та бы.... Та не станетъ ей, вѣдьмѣ, рамъ замазывать, окончила, задыхаясь отъ негодованія, Латышка.
"Нѣжная невѣста," подумалъ Лучаниновъ, надѣвая пальто чтобъ отправиться къ сосѣдкамъ: писарь-адвокатъ принесъ ему копію съ какой-то бумаги, для сообщенія Топоровской; только-что зажгли свѣчи когда онъ вошелъ къ нимъ; Маріанна Александровна собиралась что-то читать по-русски бабушкѣ; увидя Лучанинова, она захлопнула книгу.
-- При васъ не стану, отвѣчала она, покраснѣвъ, на замѣчаніе гостя что онъ, кажется, помѣшалъ;-- это по-русски, вы будете смѣяться что я нѣкоторыя слова дурно выговариваю
-- Говорите по-своему; къ вамъ идетъ это, и потомъ вы вовсе не такъ дурно говорите, отвѣчалъ Лучаниновъ, передавая старухѣ копію.
Старушка надѣла очки и стала читать про себя, но вдругъ, опустивъ бумагу, отшатнулась къ спинкѣ кресла.
-- Мнѣ что-то дурно, Мар...
Дѣвушка робко взглянула на нее.
-- Воды не прикажете ли? спросилъ, тоже перепугавшись, Лучаниновъ
Онъ налилъ стаканъ изъ стоявшаго на окнѣ графина; старушка проглотила каплю и безъ чувствъ опустилась въ кресло. Дѣвушка съ испуганнымъ лицомъ кинулась къ ней.
-- Спиртъ есть у васъ? спросилъ Лучаниновъ.
-- Есть, кажется, тамъ въ шкафѣ. Бабушка!
Лучаниновъ досталъ стклянку; дѣвушка поднесла ее къ лицу старухи; она очнулась, губы покривились немного; лѣвая рука, какъ плеть, скатилась съ мягкой ручки кресла.
-- Бабушка, говорила, стоя на колѣнахъ подлѣ кресла, Маріанна Александровна.
Больная что-то силилась сказать, но языкъ, замѣтно, не слушался.
-- Не можетъ говорить? обратилась дѣвушка къ Лучанняову.
-- Я поѣду за докторомъ.
-- Да... Съѣздите, но.... поскорѣе.
-- Не позвать ли хозяйку? Какъ вамъ однимъ? началъ было Лучаниновъ, надѣвая пальто.
Но въ комнату вошла Нѣмка-швея, знакомая сосѣдокъ.
Чрезъ полчаса Лучаниновъ возвратился со врачомъ; больная лежала уже за перегородкой, въ постели; швея и внучка хлопотали около нея. Молодой, только что кончившій курсъ врачъ, розовый и кудрявый, съ голубыми глазами, стыдливо раскланялся съ Маріанной Александровной; бѣлое, съ розовыми щеками, лицо его напоминало лица восковыхъ херувимовъ, которыми украшаютъ у насъ искусственныя вербы. Пощупавъ пульсъ и осмотрѣвъ отнявшуюся руку, молодой эскулапъ спросилъ перо, чернилицу, и усѣвшись на кончикъ стула, краснѣя, принялся что-то прописывать.
-- Что это, докторъ? Ударъ? Опасно? спрашивала его понѣмецки Маріанна Александровна
-- Если хотите, gnädiges Fräulein, отвѣчалъ, приподнявшись со стула, точно провинившееся дитя, весь зарумянившись, докторъ;-- принявъ въ соображеніе лѣта вашей достопочтенной матери....
-- Бабушки, поправилъ его Лучаниновъ.
-- Entschuldigen Sie, бабки, разумѣется уже само собою что болѣзнь не безопасна, но если, съ другой стороны, мы прослѣдимъ рядъ случаевъ....
Докторъ замялся. Лучаниновъ дернулъ его за полу сюртука и шепнулъ: "утѣшьте ее, скажите: нѣтъ опасности." Врачъ еще болѣе сконфузился и окончилъ: "но я не нахожу особенной опасности; болѣзнь можетъ продолжиться, но не угрожаетъ какимъ-либо особенно неблагопріятнымъ исходомъ." Дѣвушка стояла предъ нимъ съ вопросительнымъ выраженіемъ въ лицѣ; пожавъ плечами, она отошла наконецъ, думая про себя: "Богъ знаетъ что онъ такое говорить: если хотите есть, если хотите не угрожаетъ; вѣрно опасно, но онъ не хочетъ говорить." Подойдя къ швеѣ, она что-то вполголоса сказала ей и заплакала.
-- Могу, увѣрить васъ, нѣтъ ни малѣйшей опасности; я сейчасъ говорилъ съ докторомъ, сказалъ ей, тоже вполголоса, Лучаниновъ.
Врачъ ожидалъ его, уже одѣтый, въ передней; Лучаниновъ ѣхалъ въ аптеку и взялся подвести его.
-- Сколько ей лѣтъ, старушкѣ? спросилъ докторъ, выходя за калитку.
-- Не знаю; полагать надо, лѣтъ семдесятъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- А что?
Врачъ промычалъ что-то.
-- Опасно? наступалъ на него Лучаниновъ.
-- Другая фрейлейнъ мнѣ разказывала что это врядъ ли не третій ударъ. Вообще, судя по нѣкоторымъ признакамъ и принявъ въ соображеніе общее состояніе здоровья самого организма, утратившаго энергію вслѣдствіе значительной зрѣлости возраста паціентки, я долженъ формулировать отвѣтъ на вашъ вопросъ слѣдующимъ образомъ, говорилъ докторъ, взявъ за пуговицу Лучанинова.-- Опасность есть; большая опасность, но именно этотъ недостатокъ энергіи организма даетъ мнѣ пріятную возможность надѣяться или... мнѣ кажется такъ лучше выразиться, поправился докторъ; онъ, закативъ глаза, пѣлъ какъ соловей, любуясь не только фразами, во, кажется, и самымъ звукомъ своего дѣйствительно пріятнаго, во черезчуръ сладкаго голоса.-- Не надѣяться, а предусматривать, или, вѣрнѣе, предощущать. Потому что настоящій врачъ, я нахожу, предощущаетъ предварительно, потомъ уже...
-- Что же предощущать? опросилъ Лучаниновъ, сорвавшись съ абордажа, на которомъ все еще продолжалъ держать его, посредствомъ пуговицы, докторъ.
-- Предощущать что быстраго исхода ни къ выздоровленію, ни къ нѣсколько болѣе печальному исходу для больной не будетъ, окончилъ врачъ, садясь въ пролетку.
На дальнѣйшіе распросы Лучанинова, врачъ, потупивъ глаза, отвѣчалъ:
-- Да.... но.... конечно, это вещь такая что.... однакожь: тутъ много есть условій.... Хотя наука опредѣляетъ доводило точно, но.... въ настоящее время... Бываютъ кризисы... А вы ихъ родственникъ?
-- Нѣтъ.
-- Топорская? Такъ написалъ я на рецептѣ?
-- Топоровская. Да это все равно.
-- Гмъ.... Но.... Я долженъ вамъ сказать, началъ докторъ, натягивая перчатку и потупившись, точно сознаваясь въ какомъ-нибудь неприличномъ поступкѣ,-- что.... Фрейлейнъ чрезвычайно красива...
-- Да, она... началъ было Лучаниновъ.
-- Очень красива, шепотомъ повторилъ врачъ, разсматривая набалдашникъ своей трости.
Лучаниновъ довезъ его на квартиру, и взявъ слово навѣстить завтра утромъ паціентку, поѣхалъ въ аптеку. Когда онъ воротился, у стола на диванѣ въ первой комнатѣ сидѣла Маріанна Александровна и тихо плакала; швея стояла подлѣ кровати; больная силилась что-то сказать; швея подавала ей воды, варенья, но больная отрицательно мотала головой и показывала правою, здоровою рукой на комодъ.
-- Я не могу добиться, фрейлейнъ, чего она проситъ, говорила швея Маріаннѣ Александровнѣ.
-- Заперто ли, вы спрашиваете? Да? спросила, отеревъ проворно платкомъ слезы, внучка.
Больная утвердительно кивнула головой и не ясно проговорила наконецъ: "бумаги.... береги." Дѣвушка вынула изъ комода пачку бумагъ, и показавъ ей, положила обратно; больная успокоилась. Лучаниновъ, передавъ лекарство, пошелъ домой.
-- Я вамъ должна, начала было дѣвушка, взявшись за ключи.
-- Завтра, Маріанна Александровна. Покойной ночи, отвѣчалъ онъ, выходя въ дверь.
Осенній вѣтеръ точно плакалъ, завывая въ неплотно притворенную должно-быть трубу, когда онъ раздѣлся и легъ въ постель; онъ взялъ было книгу, но тотчасъ же закрылъ ее и лежалъ съ открытыми глазами, думая о сосѣдкѣ; по временамъ. надѣвъ туфли и халатъ, онъ подходилъ къ окну, подымалъ штору и глядѣлъ на полукруглое окно сосѣдокъ; у нихъ былъ огонь; на бѣлой занавѣскѣ двигались двѣ женскія тѣни; Лучаниновъ ложился, но чрезъ полчаса опять вскакивалъ посмотрѣть что дѣлается у Топоровскихъ.
Старуха познакомила его нѣсколько со своею семейною хроникой; вотъ что онъ зналъ изъ ея отрывочныхъ разказовъ: князь, отецъ Маріанны Александровны, единственный сынъ старухи, получилъ послѣ отца нѣсколько сотъ душъ, хорошо устроенное, впрочемъ дѣдомъ, а не отцомъ князя, помѣстье и небольшой капиталъ; за женою (сосѣдкой по имѣнью) онъ взялъ маленькое, смежное со своимъ, незаложенное помѣстье. Жить можно было, особенно въ деревнѣ, да еще при тогдашнихъ условіяхъ. Но князь Топоровскій, съ далеко не Радзивиловскими средствами, имѣлъ широкія замашки "пана коханка". Но смерти отца онъ первое что сдѣлалъ, заложилъ имѣніе, и на вырученную отъ залога сумму увеличилъ отцовскую псовую охоту, снабдилъ охотниковъ серебряными рогами, а лошадей уздечками тоже съ серебрянымъ наборомъ. Воспитывался онъ въ Петербургѣ, въ одномъ изъ корпусовъ; кончивъ курса, поступилъ юнкеромъ въ уланы, но дослужившись до чина корнета, вышелъ еще при жизни отца въ отставку и завалился въ деревнѣ, растолстѣвъ до безобразія. Воспитавшись и довольно долго живши въ русскомъ обществѣ, какимъ образомъ сумѣлъ онъ сохранить старинныя привычки пана, довольно трудно объяснить; силачъ, огромнаго роста, съ длинными темнорусыми усами, коротко остриженный, онъ и съ виду походилъ скорѣе на старинный портретъ какого-нибудь сановитаго, ясновельможнаго воеводу временъ Баторія чѣмъ на князя девятнадцатаго столѣтія; по убѣжденіямъ онъ былъ Русскій, по привычкамъ -- закоренѣлый панъ стараго польскаго времени.
На охоты его, въ отъѣзжія поля, съѣзжалось иногда два-три уѣзда; пиръ горою шелъ часто мѣсяцъ изо дня въ день, безъ малѣйшихъ промежутковъ; нерѣдко гости спали тутъ же гдѣ пили, кто подъ столомъ, кто въ креслахъ, или на диванѣ; человѣкъ до десяти мелкопомѣстныхъ дворянъ и шляхтичей, кто въ качествѣ шута, кто неизвѣстно даже въ какомъ качествѣ, проживали у него постоянно. Больная жена, которую онъ любилъ, часто не могла спать отъ пѣсенъ и громкаго хохота гостей и весельчака хозяина. Любопытно было бы посмотрѣть въ желудки гостей, кушавшихъ рѣшительно по цѣлымъ днямъ; завтракъ тянулся до обѣда, послѣ обѣда жженка и опять закуска, продолжавшаяся до ужина; все это, до свѣта, запивалось наливками и венгерскимъ; до солнечнаго восхода еще, дворня тащила на кухню за рога барановъ; за погребомъ верещали свиньи, приведенныя на съѣденіе; поваренки ощипывали гусей; на кухнѣ стучали поварскіе вожи; въ погребѣ цѣлый день стояли дежурныя бабы, отпуская холодный квасъ, медъ и пиво. Ключницѣ, завѣдывавшей винами а наливками, доставалось пуще всѣхъ: "ногъ подъ собой не слышу; отъ-то жизнь наша подневольная," говорила она, уставляя въ корзинку, принесенную двумя лакеями, бутылки со смородиновками, вишневками и запеканками. Одни повара не управлялись и прибѣгали къ посильной помощи другихъ дворовыхъ: такъ, форейтору поручалось вертѣть мороженое, кучера начиняли гусей яблоками и черносливомъ, псарь взбивалъ метелочкой яичные бѣлки для пирожнаго, доѣзжачій обвертывалъ бумагой котлеты.
Одно время образъ жизни Топоровскаго возбудилъ даже подозрѣніе мѣстной администраціи.
-- Не кроется ли подъ этимъ чего-либо? спросилъ исправника однажды, притворивъ двери, губернаторъ, пріѣхавшій ревизовать уѣздъ.
-- Никакъ нѣтъ, ваше превосходительство, отвѣчалъ исправникъ, нерѣдко самъ угощавшійся по суткамъ у хлѣбосола-помѣщика, -- ничего не кроется, кромѣ того....
-- Кромѣ чего? спросилъ начальникъ губерніи.
-- Кромѣ того что пьютъ точно что много.
-- Да пить пускай ихъ, порѣшилъ губернаторъ, оставивъ съ тѣхъ поръ всякія опасенія.
У Топоровскаго было нѣсколько уголовныхъ дѣлъ, но далеко не политическаго характера; на сѣрыхъ крышкахъ этихъ дѣлъ было надписано, на одномъ: "о побіеніи и выгнаніи въ шею дворянина такого-то изъ ресторана г-жи Пшицеловской во время ярмарки". На другомъ: "о высѣченіи розгами и засаженіи въ погребъ шляхтича, имя рекъ". На третьемъ: "о причиненіи побоевъ и оторваніи лѣваго пейса вилькомирскому мѣщанину Еврею Фейнгольду". Рядомъ съ этимъ непростительнымъ самоуправствомъ, нерѣдко онъ выручалъ изъ бѣды, давъ сотню, другую рублей высѣченному дворянину; дарилъ ни съ того, ни съ сего пустошь, или мельницу шляхтичу. И пострадавшіе хвалили его, звали благодѣтелемъ. "Нынѣшніе паны вѣжливы, а попроси, не дадутъ ломанаго гроша", говорили бѣдняки, вспоминая чуть не со слезами Топоровскаго.
Также въ противорѣчіе своему безпутству, Топоровскій уважалъ мать и нѣжно любилъ маленькую, единственную свою дочь, "Маріанночку" (такъ онъ называлъ ее). "Да; надо перестать; ну, не сердитесь", говорилъ онъ, цѣлуя руки матери, когда она принималась журить его. День-другой прекращалось пированье: гости разъѣзжались; Топоровскій ѣздилъ на жнитво, какъ путный хозяинъ. Но на третьи сутки заѣзжалъ къ сосѣду съ охоты, подгуливалъ; и вечеромъ въ широкія ворота помѣстья Топоровскихъ вваливала, со звономъ охотничьихъ роговъ и пѣснями, цѣлая толпа конныхъ, вереница колымагъ, бѣговыхъ и всякихъ дрожекъ, и снова начиналась кутерьма на цѣлую недѣлю, "здоровье княжны Топоровской!" кричалъ хозяинъ "Сто лѣтъ! Бондзь здрова!" подхватывали гости, и трехлѣтнюю Маріанну, сонную, одѣвали и приносили къ отцу въ залу. Испуганными глазами глядѣлъ ребенокъ, прижавшись къ мощной груди отца, на раскраснѣвшіяся лица пирующихъ, не понимая гдѣ онъ и происходитъ ли все это на яву, или же сновидѣнье. Выбѣжавшая жена наконецъ уносила дочь. "Ну, унеси, душа моя, возьми," цѣлуя жену, говорилъ Топоровскій. "Хотѣлось выпить за ея здоровье.... Прощай, моя горленка," прибавлялъ онъ, крѣпко разцѣловавъ и передавая нехотя ребенка. "Бондзь щенстлива и здрова ксендина!" провожало громкимъ крикомъ взятую матерью дѣвочку гости.
Имѣнья перезакладывались; отхожія пустоши, хутора продавались; платились неимовѣрные проценты Евреямъ, которые роемъ налетали на Топоровскаго, какъ мухи на варенье; сбереженный матерью небольшой, послѣдній капиталъ, Топоровскій уговорилъ ее отдать одному барону, который проигралъ все, даже жену свою, и остался съ однимъ хлыстикомъ. Жена и мать плакали; Топоровскій, расчувствовавшись, самъ плакалъ съ ними, называя себя безпутнѣйшимъ человѣкомъ. Искреннее раскаяніе гуляки не вело, однако, къ исправленію. Подходила ярмарка, именины сосѣда, Топоровскій, напившись, закладывалъ Еврею серебряные охотничьи рога и затѣвалъ уже у себя продолженіе попойки. Наконецъ имѣніе описали, исключая Подвинки, деревни матери Маріанны Александровны; Топоровскій окончилъ дни свои отъ апоплексическаго удара. Чрезъ пять лѣтъ послѣ его смерти началась ревизія дворянскихъ родовъ; Топоровскіе, мать и дочь, непризнанныя родными, лишились имѣнія и жили послѣ ревизіи года два въ Подвинкѣ; что вытерпѣли онѣ тамъ отъ гордыхъ родственниковъ, отъ жидовъ и сосѣдей, трудно и тяжело разказывать; наконецъ родные по женской линіи оттягали и это послѣднее имѣніе. Старушка завела тяжбу и переѣхала со внучкой въ нѣмецкій городъ, гдѣ мы и познакомили съ нею нашего читателя. Сначала у дѣвушки была нянька Нѣмка, но когда дѣла пошли худо, Нѣмка была отпущена, и дѣвочка осталась за рукахъ больной матери и бабушки. Все воспитаніе со стороны бабушки (матъ постоянно лежала) ограничивалось внушеніями: "ты ксендина, ты не должна держать себя наравнѣ съ крестьянками." "Отчего же?" спрашивала дѣвочка, любившая рвать съ ними васильки въ полѣ и вить вѣнки изъ нихъ. "Какъ отчего? Онѣ все-таки холопки, а ты ксендина." Но какъ ни добиралась молодая головка до различія бѣдной княжны съ холопкою, никакъ, однакожь, не могла добраться, слава Богу. Нужда, съ которою сражалась ежедневно бабушка, и бѣдное, набойчатое платьице, напротивъ, ясно говорили ей: "не вѣрь; нѣтъ никакого вѣдь различія между княжной и крестьянкой".
И вотъ вышла изъ нея эта странная дѣвушка, которую видитъ читатель; природа дала ей, въ самомъ дѣлѣ, грацію, какой, можетъ-быть, позавидовала бы иная "ксендина"; уроки матери дали умѣнье читать, писать кой-какъ, но хороводъ, дружба съ крестьянками, надѣлили ее любовью къ родной природѣ, рощѣ, къ мирной тишинѣ деревни, къ полю волнующемуся что море! къ рѣкѣ широкой, тихой какъ стекло и синей какъ лазурь очей русской красавицы.
Оставшись лѣтъ шести послѣ отца, Маріанна хорошо помнила его и любила не меньше матери и бабушки; она часто вспоминала потомъ какъ, прижавшись къ его широкой груди, она разглаживала его длинные, густые усы; какъ мать учила ее, держа за рукахъ, во время кутежа: "погрози ему". Ребенокъ грозилъ пальчикомъ, и расходившійся гуляка билъ объ полъ вдребезги стаканъ, складывалъ на груди руки и задумывался; гости обыкновенно разъѣзжались послѣ этого, зная что хозяинъ день-другой не будетъ бражничать. Вотъ что узналъ Лучаниновъ изъ отрывочныхъ разказовъ бабушки и внучки о прежнемъ ихъ житьѣ-бытьѣ.
Вѣтеръ продолжалъ шумѣть верхушками акацій и сиреней въ палисадникахъ; шелъ мелкій дождь, когда Лучаниновъ, проснувшись часу въ девятомъ утра, поднялся съ постели. Въ дверь постучался кто-то; Лучаниновъ отворилъ, и въ комнату вошелъ хозяинъ съ обычнымъ "schön guten morgen и съ кипящимъ самоваромъ.
-- Наша сосѣдка, Frau von.... началъ онъ, совершивъ реверансъ, своимъ плачевнымъ голосомъ,-- умерла сегодня, въ пятомъ часу утра.
-- Умерла?
-- Скончалась, продолжалъ хозяинъ.-- Разумѣется, ей мудрено ли умереть.... семьдесятъ лѣтъ, но жаль мнѣ фрейлейнъ; родные, говорятъ, богатые и гордые, не принимаютъ ихъ.... Одна осталась; жаль, добавилъ онъ, почесавъ у себя за ухомъ и задумавшись.-- Adieu, Herr....
Лучаниновъ одѣлся и пошелъ къ Топоровскимъ; съ ихъ лѣстницы сходилъ, въ черномъ, длинномъ сюртукѣ и шляпѣ длинный и необыкновенно гибкій патеръ; онъ смѣрилъ искоса Лучанинова и приподнялъ шляпу. Отвѣтивъ на поклонъ, Владиміръ Алексѣевичъ поднялся на лѣстницу. Маріанна Александровна стояли у стола, на которомъ, уже одѣтая, лежала покойница; какая-то немолодая женщина сидѣла у окна и пила что-то черное; швея, надѣвъ шляпку, собиралась въ лавки. Лучаниновъ поклонился молодой хозяйкѣ и всталъ у двери онъ хотѣлъ было сдѣлать обычный вопросъ: "когда скончалась" и т. д., но раздумалъ, опасаясь встревожить дѣвушку.
-- Мнѣ пасторъ говорилъ что нужно что-то такое отъ доктора, начала она, обернувшись къ Лучанинову,-- и потомъ изъ полиціи; мнѣ не хотѣлось васъ затруднять, но.... я ничего не знаю.
-- Я сдѣлаю все. Не безпокойтесь, отвѣчалъ Лучаниновъ, и отправился къ доктору.
Странно, пока не вынесутъ тѣла, домашнимъ кажется что не случилось никакой перемѣны, все обстоитъ по-прежнему въ семьѣ, что отшедшій еще съ ними; выносъ тяжко напоминаетъ имъ невозвратимую утрату. На третій день послѣ описаннаго, черный, съ серебрянымъ галуномъ, закрытый гробъ старушки уставили на парныя дроги; Лучаниновъ усадилъ одѣтую въ трауръ Маріанну Александровну и швею въ карету, самъ сѣлъ въ извощичью пролетку, и процессія потянулась въ католическую церковь города. Въ церковь зашелъ врачъ и забѣжали два чиновника канцеляріи, вѣроятно желая взглянуть на красотку, по злодѣйскому выраженію унтера, "заразившую" ихъ молодаго сослуживца; послѣ мессы гробъ отвезли, безъ пастора, на кладбище; вѣтеръ знай вылъ; когда зарыли могилу, дѣвушка кинулась на свѣжій песокъ и долго плакала; наконецъ Лучаниновъ и швея взяли ее подъ руки и усадили въ карету; у молодаго человѣка точно тяжелый камень лежалъ на сердцѣ; онъ проводилъ дѣвушекъ домой и просидѣлъ съ ними молча до вечера.
Тяжко было смотрѣть на это осиротѣвшее, беззащитное созданіе; она то принималась плакать, то молча, опустивъ руки, сидѣла какъ статуя, не слыша рѣчей къ ней обращенныхъ, не видя кто около нея, гдѣ она. Лучаниновъ отвелъ въ сторону швею.
-- Вы, кажется, любите Маріанну Александровну; переѣзжайте хоть на время къ ней; ей все-таки будетъ легче; да и какъ ее оставить? Вы посмотрите за нее....
-- Я переѣду непремѣнно, отвѣчала швея.-- Жаль ее бѣдную! Что станетъ она дѣлать?
Лучаниновъ молча пожалъ плечами; швея заплакала и, подойдя къ дѣвушкѣ, поцѣловала ее въ голову. Въ тяжкіе, грозовые дни жизни каждаго человѣка, замѣтьте, непремѣнно явится откуда-то, нежданно, доброе, большею частію знакомое лично и коротко съ горемъ и нуждой созданіе, чтобъ утѣшить, раздѣлить грузъ скорби несчастливца.
Часовъ въ девять вечера Лучаниновъ, съ тяжкою тоской своею, пошагавъ по бульвару, несмотря на вѣтеръ и моросившій дождь, возвращаясь домой, увидѣлъ у своего подъѣзда извощичью карету; дверца отворилась, когда онъ подошелъ къ крыльцу, и изъ кареты сначала выпрыгнула дѣвочка лѣтъ десяти, за нею вышла дама; при тускломъ свѣтѣ уличнаго фонаря Лучаниновъ не вдругъ, но приглядѣвшись узналъ привѣтливое лицо кумушки Варвары Тимоѳеевны; онъ бросился цѣловать ей руки.
-- Откуда вы? Вотъ ужь не ожидалъ, говорилъ онъ, отперевъ дверь и зажигая свѣчи.
Варвара Тимоѳеевна сняла шляпку и звонко засмѣялась. Лучаниновъ поднялъ и цѣловалъ дѣвочку.
-- А вы, милостивый государь, думали изчезнуть, убѣжать отъ насъ, отъ деревенщины! говорила она.-- Отыщемъ куда не спрячьтесь; на край свѣта уѣдете, и тамъ найдемъ.
И гостья снова залилась своимъ звонкимъ, искреннимъ смѣхомъ. Лучаниновъ усадилъ дѣвочку, которую онъ нянчилъ когда-то на рукахъ, и вышелъ чтобы заказать самоваръ.
-- Ахъ, какъ я радъ, но объясните.... началъ онъ, и вдругъ задумался.
Гостья, усѣвшись, пристально поглядѣла на него и едва замѣтно вздохнула.
-- А вы не тотъ, не прежній Владиміръ Алексѣевичъ, который, помните, цѣлые вечера смѣшилъ насъ всѣхъ.... Что съ вами? говорила она, пристально вглядываясь въ стараго знакомца и сверстника.
-- Ничего.... я тотъ же самый, постарше, можетъ, сталъ, некуда вы ѣдете?
-- Я? Вотъ ужь не угадаете; за границу, въ Киссингенъ, за мужемъ; онъ тамъ лѣчился и стосковался по семьѣ, а доктора совѣтуютъ ему провести тамъ зиму гдѣ-то. Вотъ онъ и выписалъ насъ.
-- А дѣти?
-- Всѣ со мной, всѣ четверо; я, какъ насѣдка, вѣчно съ цыплятами, отвѣчала, разсмѣявшись, гостья.
-- Такъ въ Киссингенъ? переспросилъ, думая совершенно о другомъ, Лучаниновъ;-- это хорошія воды, говорятъ, но что у него за болѣзнь?
-- Говорятъ, печень страдаетъ. Представьте, мужъ мой за границей.... Ни на одномъ, вѣдь, языкѣ пикнуть не умѣетъ, кромѣ русскаго. Пишетъ мнѣ: нашелъ какого-то Еврея переводчика.... И мнѣ, впрочемъ, придется запастись Евреемъ, говорила улыбаясь кумушка;-- вѣдь и я только по-французски, съ грѣхомъ пополамъ.... Впрочемъ, нѣтъ, что жъ я! Гутъ моргенъ, биръ, флейшъ, буттеръ.... Ну, да, только должно-быть и есть... Больше ничего не знаю по-нѣмецки. Но вы-то что такой задумчивый? Вы-то? Печень тоже что ли? разсмѣявшись, спрашивала гостья.
-- Не печень, а.... Гдѣ вы остановились?
Варвара Тимоѳеевна назвала отель.
-- Я къ вамъ пріѣду завтра посовѣтоваться. Вы здѣсь побудете?
-- Не пробыла бы двухъ дней, но вотъ исторія, мнѣ нужно поискать няньку. Я наняла въ Петербургѣ Нѣмку, но предъ самымъ отъѣздомъ она заболѣла чѣмъ-то въ родѣ горячки. Я подождала ее дня два, лучше нѣтъ, и уѣхала. Нѣтъ ли у вашихъ знакомыхъ на примѣтѣ?
Лучаниновъ обѣщалъ справиться; Латышка подала самоваръ. Варвара Тимоѳеевна усѣлась хозяйничать; дѣвочка, усѣвшись въ мягкое кресло, давно слала крѣпкимъ сномъ.
-- Устала съ дороги, говорила Варвара Тимоѳеевна,-- вѣдь мы почти сейчасъ пріѣхали, но я не утерпѣла, уложила дѣтей и прямо въ канцелярію, отыскала дежурнаго, онъ далъ мнѣ вашъ адресъ, и вотъ....
-- Благодарю васъ, но на кого же вы дѣтей-то оставили?
-- Со мной вѣдь есть моя старуха; нянька нужна мнѣ для двухъ старшихъ, погулять съ ними, занять ихъ, отвѣчала гостья.-- Да, скажете ли вы мнѣ, наконецъ, отчего вы такъ задумчивы?
Владиміръ Алексѣевичъ разказалъ грустную повѣсть осиротѣвшей сосѣдки; кумушка внимательно слушала; нѣсколько разъ въ продолженіе разказа у ней навертывались слезы.
-- Послушайте, начала она съ обычною своею живостью,-- познакомьте завтра меня съ нею.... можетъ-быть.... Не бойтесь, я ее не въ няньки, прибавила она, покраснѣвъ немного.
-- Извольте; я предупрежу ее..... Да почему жь и въ няньки? И потомъ, чего же мнѣ-то бояться? замѣтилъ, нѣсколько смутившись, Лучаниновъ.
Гостья спохватилась, отгадавъ причину задумчивости знакомца и, со свойственною женщинамъ деликатностью къ чувству, ловко повернула разговоръ въ другую сторону. Она ясно видѣла тяжелый недугъ Лучанинова и, какъ осторожный врачъ, тотчасъ притворилась предъ больнымъ что не находитъ вовсе опасною болѣзни, что она даже удивляется отчего больной такъ хандрить и убивается. Часовъ до двухъ утра шла задушевная бесѣда двухъ друзей, встрѣтившихся послѣ многолѣтней разлуки; трудно передавать содержаніе подобныхъ разговоровъ: незначащее для постороннихъ слово, выраженіе, случай, подымаютъ въ нихъ цѣлую вереницу воспоминаній; и воскресаютъ одинъ за другимъ дорогіе образы; будто снова живешь съ ними, тамъ, въ далекомъ, невозвратномъ прошломъ. Дѣвочка крѣпко спала, быть-можетъ грезя во снѣ о будущемъ, въ то время какъ гостья и хозяинъ на яву грезили о прошломъ.
На другой день, часу въ первомъ, къ дому сосѣдокъ подъѣхала та самая извощичья карета которая стояла вчера, къ удивленью хозяина и особенно цѣломудренной хозяйки, у подъѣзда Лучаниновской квартиры до свѣту; хозяйка просто вознегодовала за это на постояльца: "я думала онъ скромный," говорила она, "вотъ тебѣ и скромный; впрочемъ, вѣдь въ тихомъ омутѣ всегда водятся черти," прибавила она въ отвѣть на слабое возраженіе мужа, что "можетъ-быть, эта дама родственница". Хозяйка была одна изъ тѣхъ многочисленныхъ женщинъ которыя убѣждены что ошибаться онѣ не могутъ, и если что сказали, даже во снѣ, то это есть вѣчная и непреложнѣйшая истина; подверженное заблужденіямъ человѣчество, по-настоящему, должно бы ставить хоть не дорогіе памятники этимъ сивилламъ.
Изъ кареты вышли Лучаниновъ, Варвара Тимоѳеевна и старшая ея дочка. Утромъ Владиміръ Алексѣевичъ предупредилъ Маріанну Александровну о желаніи своей старой знакомки пріѣхать къ ней; дѣвушкѣ видимо было не до того ей не хотѣлось знакомиться, но отказать человѣку, принявшему въ ней такое живое участіе, она оочла неловкимъ. Кумушка (онъ не повезъ бы самъ другаго) была одна изъ тѣхъ женщинъ къ которымъ сразу чувствуешь влеченіе, глядишь какъ на старыхъ знакомыхъ (точно видалъ ихъ гдѣ-то, зналъ прежде); сразу довѣриться, полюбить ихъ; лежитъ ли это въ простотѣ съ которою онѣ относятся къ людямъ, въ улыбкѣ, въ ясномъ взорѣ. Ихъ прямизна напоминаетъ наивность ребенка, а между тѣмъ чувствуется, вѣрится вамъ что въ основѣ этой наивности лежитъ не легкомысліе, а что-то глубокое, незыблемое, что на привѣтливое слово ихъ вы смѣю можете положиться, что это слово не пустая свѣтская вѣжливость, а дѣло. Какъ назвать этихъ людей? У насъ принято называть ихъ симпатичными; мнѣ кажется, мы вѣрнѣе опредѣлили бы ихъ назвавъ чистыми, ибо только чистый душою человѣкъ способенъ такъ прямо и тепло глядѣть въ глаза всѣмъ и каждому. Даже дѣтей влечетъ къ подобнымъ людямъ: стоитъ такому человѣку протянуть руки къ чужому, незнакомому ребенку, онъ улыбнется ему тотчасъ, будто старому знакомому. Черезъ полчаса послѣ первыхъ обычныхъ привѣтствій, хозяйка и гостья бесѣдовали другъ съ другомъ какъ давнишніе знакомцы; дочка Варвары Тимоѳеевны тоже прижималась уже къ Маріаннѣ Александровнѣ; хозяйка была менѣе разговорчива; гостья увивалась, со своимъ ласковымъ щебетаньемъ, около огорченной, точно ласточка. Лучаниновъ сидѣлъ подлѣ окна, вслушиваясь въ этотъ знакомый ему съ дѣтства голосъ, какъ вслушивается вышедшій въ первый разъ въ поле послѣ грустной деревенской зимы въ звонъ перваго, весенняго жаворонка. Швея хлопотала около кофейника.
-- Да вы подумайте, что будете вы дѣлать здѣсь однѣ? убѣждала Варвара Тимоѳеевна;-- не понравится вамъ у насъ, мы васъ доставимъ обратно.
Маріанна Александровна отмалчивалась, просила дать ей подумать; новое положеніе компаніонки она не могла представить себѣ Какая, я компаніонка? О чемъ я стану съ ними говорить, будучи необразована; я деревенская дѣвушка. Какъ ни привѣтлива, какъ ни добра казалась ей гостья, высказать прямо, откровенно свои думы дѣвушка все-таки не рѣшалась.
-- Завтра я скажу вамъ, отвѣчала она, принимаясь плакать. "Вотъ какъ откажется?" думалъ Лучаниновъ. "Что съ нею тогда будетъ? Въ другой домъ я бы не посовѣтовалъ ей; ее будутъ тамъ преслѣдовать насмѣшки, грубость; тамъ не поймутъ ея, какъ пойметъ и поняла ужь, кажется, кумушка." Усѣвшись на обратномъ пути въ карету, онъ высказалъ свои опасенія Варварѣ Тимоѳеевнѣ.
-- Я не отстану отъ нея. Согласится, отвѣчала она;-- увезу во что бы то ни стало. Бѣдная! А какая милая, должно-быть, дѣвушка.
Переговоры шли цѣлые два дня. Варвара Тимоѳеевна ѣздила къ дѣвушкѣ раза три, четыре въ сутки, возила ее къ себѣ; Топоровская рѣшилась высказать наконецъ откровенно свои опасенія что она не годится въ компаніонки.
Слово "компаніонка" взбѣсило Варвару Тимоѳеевну.
-- Да кто же это вамъ сказалъ? говорила она, вся вспыхнувъ:-- я просто изъ любви къ вамъ, вы мнѣ полюбились, зову васъ погостить, побыть, остаться хоть на всю жизнь, если мы заслужимъ это.... Боже мой, да кто же это такъ вамъ передалъ? Владиміръ Алексѣевичъ?
-- Нѣтъ, отвѣчала Маріанна Александровна;-- я сама такъ поняла, поэтому.... Скорѣй я могу быть нянькой.
-- Оставьте вы эти должности, перебила Варвара Тимоѳеевна. Ну, такъ ѣдемте покупать чемоданъ; покажите мнѣ ея вещи, обратилась она къ швеѣ.
Слухъ о приглашеніи осиротѣвшей молодой Топоровской дошелъ, какимъ-то образомъ, до-костела; старшему патеру представилось что это есть не иное что какъ коварное похищеніе овцы изъ ихъ стада; однажды вечеромъ онъ, призвавъ къ себѣ младшаго патера, поручилъ ему съѣздить предостеречь овцу отъ сѣтей разставленныхъ тайными врагами. "Топоровская и старуха рѣдко посѣщали церковь; дѣвушка осталась одна; ничего нѣтъ мудренаго что тутъ замыселъ. А этотъ молодой человѣкъ ни болѣе, ни менѣе какъ орудіе." Воображеніе могло завести старшаго патера еще далѣе, еслибы не принесла ему служанка ужинъ; поглядывая на дымящуюся кострюлю съ любимымъ грѣтымъ пивомъ, онъ пожалъ руку младшему своему собрату со словами: "такъ съѣздите, братъ Іосифъ, къ этой несчастной, предостерегите ее; этого требуетъ человѣколюбіе и пастырскій долгъ нашъ". При послѣднихъ словахъ онъ сложилъ на округленномъ брюшкѣ своемъ рукава возвелъ глаза къ потолку комнаты. Младшій поклонился а вышелъ. Вслѣдствіе ли вліянія отца Маріанны Александровы, не жаловавшаго ксендзовъ, или же потому что бабушка не любила ихъ за вмѣшательство въ нѣкоторыя семейныя дки, еще при жизни ея мужа (набожнаго католика), семья Топоровскихъ была какъ-то равнодушна къ католичеству. Поэтому, выслушавъ длинную рѣчь пріѣхавшаго патера, украшенную вздохами, возведеніемъ очей къ небу и наконецъ обѣщаніями адскихъ мученій за отступничество, дѣвушка отвѣчала что рѣшительно не понимаетъ о какомъ отступничествѣ говорю онъ ей. "Но вы не видите, дитя мое, вы неопытны, вы не можете видѣть козней васъ окружающихъ, продолжалъ патеръ: зло способно притвориться добромъ; мы всѣ обставлены кругомъ сѣтями." Маріанна Александровна поблагодарила и ничего не отвѣчала на это патеру; патеръ простился съ нею, посовѣтовавъ ей подумать объ этомъ и чаще навѣщать костелъ. "Насчетъ же вашего положенія вы не тревожьтесь слишкомъ; мы постараемся пристроить васъ въ какое-нибудь хорошее семейство," окончилъ онъ, надѣвая шинель свою.
"А въ самомъ дѣлѣ, кто они эти люди? Куда они зовутъ меня?" кинувшись въ подушки и зарыдавъ, тотчасъ по уходѣ патера, думала дѣвушка. Но скоро, почему-то, вспомнился ей Конотопскій. "Неужто и онъ зло прикинувшееся добромъ?" Изъ его разказовъ дѣвушка была нѣсколько знакома еще въ деревнѣ съ Корневымъ, Лучаниновымъ. "Что же дѣлать? Нужно датъ отвѣтъ сегодня; я задерживаю здѣсь Варвару Тимоѳеевну," подумала она подходя къ окну, и снова заплакавъ Въ эту минуту вошла со швеей кумушка; поцѣловавъ плачущую, она сѣла противъ нея у окна, и взявъ ея за руки, молча смотрѣла, будто магнетизеръ, ей въ глаза; это помогло лучше словъ. "Рѣшайтесь же," тихо произнесла кумушка; дѣвушка кинулась ей за шею, прошептавъ: "я ѣду, вы меня не оставите".... и уже обѣ вмѣстѣ заплакали. Вмѣстѣ съѣздивъ на могилу бабушки, онѣ воротились и, при помощи швеи, стали укладывать небольшой чемоданъ Маріанны Александровны. Лучаниновъ привелъ въ порядокъ ея бумаги и взялъ ей паспортъ. На другой день вечеромъ четверомѣстная карета выѣхала за городскую заставу, по пути въ Таурогенъ; рядомъ съ Варварой Тимоѳеевной сидѣла Топоровская." Подлѣ кареты на извощикѣ ѣхалъ Лучаниновъ.
-- Прощайте, крикнулъ онъ, поровнявшись съ окномъ кареты.
-- Прощайте, кивнула ему Варвара Тимоѳеевна.
Маріанна Александровна поклонилась, проговоривъ: "благодарю васъ за все"... Она что-то еще прибавила, но за крикомъ дѣтей, Лучаниновъ не могъ разслушать сказаннаго.