XXIII.
Владиміръ Лучаниновъ служилъ все еще безъ жалованья; въ небольшомъ городѣ поэтому считали его многіе чуть не милліонеромъ; милліонеръ однако, для тѣхъ кто его видѣлъ чаще и ближе, значительно выцвѣлъ, полинялъ, если сравнить теперешнюю обстановку его съ тою какая была у него въ годъ пріѣзда. Унтеръ-офицеръ, "старшой", какъ его называли прочіе канцелярскіе сторожа, снимая однажды пальто съ Лучанинова, замѣтилъ, обратившись къ сидѣвшему на ларѣ сторожу: "байку подшилъ вмѣсто шелковой-то подкладки. Видно карманъ потоньше сдѣлался." При этомъ, нюхая табакъ, унтеръ, старожилъ канцеляріи, разказалъ сторожу что много онъ на своемъ вѣку видалъ подобныхъ франтовъ; "пріѣдетъ, кончивъ курсъ, иной", говорилъ унтеръ, "все съ иголочки; французскія перчатки, тросточка съ золотымъ набалдашникомъ; глядишь и думаешь, погоди, ваше благородіе, прощеголяешься; ты думаешь: небось, такъ тебѣ вотъ и дали мѣсто секретаря, али чиновника особыхъ порученій сразу: подождешь. Глядишь, чрезъ мѣсяцъ, другой, пальтечко по локтямъ обтерлось, тросточка безъ набалдашника.. Что, ваше благородіе? Знать тонко?"
-- Получитъ, Богъ дастъ, мѣсто, поправится, зѣвая во іесь ротъ, возражалъ сторожъ.
-- Получитъ; жди; какія у насъ мѣста-то, мы чай знаемъ. А и откроется мѣсто, у правителя есть два племянника, кончаютъ курсъ въ наверситетѣ....
-- А баринъ добрый, замѣтилъ сторожъ.
-- Добрый-то, добрый, говорилъ унтеръ, а... только что къ сосѣдкѣ ему надо бы порѣже ходить; лучше бы было... Живмя живетъ у сосѣдки.
Старшой былъ замѣчательный психологъ; отъ нечего ли дѣлать, или по призванію, онъ наблюдалъ, сидя на засаленномъ ларѣ прихожей канцеляріи, и зналъ задушевнѣйшія тайны каждаго изъ служащихъ; наблюденія свои онъ сообщалъ, за недостаткомъ другихъ слушателей, то сторожу, то жандарму, иногда дежурному писцу, не знавшему какъ ему убить сутки на которые закабалила его очередь.
-- На шею Станислава ждетъ, замѣчалъ онъ, вѣшая шубу какого-нибудь столоначальника;-- будетъ съ тебя и въ петличку.
Унтеръ не охотникъ былъ до служащихъ въ родѣ Лучанинова; онъ любилъ чиновника толстаго, "обстоятельнаго", какъ онъ выражался; облекая въ енота кого-нибудь изъ разряда своихъ любимцевъ, онъ по уходѣ его прибавлялъ: "вотъ этотъ -- пазуха: на жену третій домъ покупаетъ, а эти франтики, видали ихъ мы, завелись они не сегодня...."
Какъ ни скрывалъ, ни отмалчивался Лучаниновъ на вопросы о потерѣ имѣнія, сослуживцы знали дѣло въ подробности; унтеръ весьма охотно разказывалъ это занимательное происшествіе желающимъ; дежурные писцы отъ скуки заставляли его повторять эту повѣсть по нѣскольку разъ. Оканчивалъ онъ разказъ свой всегда сильнымъ пріемомъ табаку и словами: "баринъ съ образованіемъ и добрый, только что нѣтъ въ немъ обстоятельности."
Правитель доставилъ Лучанинову работу, переводъ одного, довольно объемистаго, политико-экономическаго сочиненія; переводъ и былъ напечатанъ въ одномъ изъ петербургскихъ періодическихъ изданій, гдѣ редакторомъ былъ пріятель правителя. Получивъ нѣсколько сотъ за эту работу, Лучаниновъ ожилъ и пересталъ поглядывать на свою Амати, подумывая: продать ли?" Полученныя изъ Россіи письма отъ Гаврилы Алексѣева, брата и отъ доктора увѣдомляли что и завѣщаніе признано незаконнымъ; движимость, деньги и домъ признаны, слѣдовательно, тоже имъ не принадлежащими. Петръ Лучаниновъ вышелъ въ отставку и продолжалъ житъ въ деревнѣ руссофила.
Разбитый на всѣхъ путяхъ, Владиміръ Алексѣевичъ, какъ ни утѣшалъ себя, но впадалъ день ото дня больше въ задумчивость и какое-то равнодушіе даже къ любимому занятію стариной; Олеарій и лѣтописи покрылись слоемъ пыли; библіотека посѣщалась рѣже. У сосѣдокъ бывалъ онъ часто, оправдывая свои посѣщенія необходимостію сообщать старухѣ свѣдѣнія по ея дѣлу, за которое взялся писарь (извѣстный читателю); оказалось что онъ имѣетъ знакомыхъ въ Петербургѣ, во всѣхъ вѣдомствахъ, писарей, большею частію соплеменниковъ. "Душъ восемьдесять отстоимъ", говорилъ онъ Лучанинову, съ увѣренностію поглядывая на него своими умными глазами. Старуха недовѣрчиво слушала эти увѣренія, но вытаскивала ему изрѣдка рубля два, три на хлопоты и на бумагу изъ коммода.
-- Не обманщикъ ли онъ, боюсь, говорила она иногда Лучанинову.
Владиміръ Алексѣевичъ защищалъ писца; онъ, почему-то убѣжденъ былъ что писарь не обманщикъ.
Два года слишкомъ прошло отъ того дня какъ Лучаниновъ хохоталъ, наблюдая въ бинокль проказы дѣвочки-ребенка. Она выросла, сложилась и перестала дичиться Лучанинова. Когда онъ, лѣтомъ, проходилъ мимо окна, она часто кричала ему первая: "здравствуйте, Владиміръ Алексѣевичъ".
-- Опять, говорила ей старушка;-- сколько разъ я говорила тебѣ: прилично ли вельможной паненкѣ первой здравствоваться съ молодымъ человѣкомъ? Ну, онъ поклонится, отвѣть, а самой кричать на всю улицу....
-- Да почему же неприлично, бабушка? Онъ славный такой, отвѣчала, потупившись, внучка.
Старуха подумывала объяснить ей почему неприлично, но всегда махала рукой, рѣшивъ: "глупа еще; надо бы объяснить, да какъ ты объяснишь это ребенку?" Лучаниновъ училъ ее языкамъ, читалъ вслухъ ей и старухѣ Вальтеръ-Скотта въ русскомъ переводѣ; по-нѣмецки не понимала старуха, поэтому и Шиллера онъ долженъ былъ читать въ переводахъ Жуковскаго; Пушкинъ и Гоголь нравились дѣвушкѣ больше всего; мелкія стихотворенія Пушкина она знала почти всѣ наизусть; по-русски она говорила языкомъ который изумлялъ Лучанинова; рядомъ съ грубою ошибкой являлось у нея вдругъ старинное, давно утраченное нами слово. Причина оказалась самая простая: имѣніе гдѣ родилась она и провела дѣтство было окружено русскими, выселившимися когда-то старовѣрами; отецъ ея ѣзжалъ къ нимъ въ гости; въ лѣсу, на сѣнокосѣ, куда бралъ ее иногда отецъ, Маріанна подружилась съ русскими сверстницами, а ровесницы и ровесники, какъ замѣчали вѣроятно всѣ родители, скорѣе чѣмъ у гувернера учатся другъ у друга говорить на какомъ угодно нарѣчіи; уже взрослая, въ городѣ, нерѣдко напѣвая про себя какую-нибудь русскую пѣсню, Маріанна Александровна вспоминала деревенскихъ подругъ своихъ. Стоитъ замѣтить здѣсь что старовѣры дичатся только Русскихъ, насъ; съ римско-католиками, лютеранами, они вездѣ уживаются какъ нельзя лучше, живутъ дружески.
Умъ, память и воображеніе не зашколенной, выученной на мѣдныя деньги читать и писать дѣвушки, напоминали свѣжую, непочатую почву дѣвственной, воздѣлываемой впервые нивы; что ни посѣй, ни посади, все принимается, всходитъ, даетъ самъ-десятъ, самъ-двадцатъ сѣятелю. Эта воспріимчивость изумляла Лучанинова, и онъ отдавался съ каждымъ днемъ болѣе и болѣе своему занятію; кипучій темпераментъ дѣвушки и наивность подчасъ и сердили его.
-- Это неправда, это ваша выдумка, говорила она (это было въ началѣ курса), когда Лучаниновъ объяснялъ ей, довольно плохо впрочемъ, что земля вертится около своей оси и вокругъ солнца.-- Это, извините, вздоръ. Какъ же мы не падаемъ на небо?
-- Да помилуйте, начиналъ было менторъ;-- не падаемъ на небо потому....
Но дѣвочка вскакивала со стула, и облокотясь обѣими руками на окно, молча смотрѣла на усѣянное звѣздами небо.
-- Ну, вотъ я вамъ какъ это объясню, Маріанна Александровна, опять начиналъ Лучаниновъ, придумавъ новый способъ объясненія.
-- Вздоръ; не повѣрю; обманываете, говорила, продолжая лежать на подоконникѣ, капризная ученица.
Бабушка смѣялась, сидя въ креслахъ, извинялась за нее. Лучаниновъ бралъ шляпу, раскланивался и уходилъ, взбѣшенный, можетъ-быть, не меньше Галилея.
-- Не упадите на небо... Вотъ вамъ; сердито кричала Маріанна на другое утро, высунувшись изъ окна, идущему мимо педагогу.
-- Все еще не додумались, говорилъ, остановившись, педагогъ.
-- Вздоръ это; вы обманываете?...
-- Маріанна, съ укоромъ замѣчала бабушка.
-- А зачѣмъ онъ говоритъ такіе пустяки? говорила внучка отходя отъ окна и надувъ губки.
Одиджды, часу въ пятомъ вечера, это было весною, хозяинъ сосѣдокъ, Клотцъ, невысокій, широкій и негнущійся, точно деревянный, лѣтъ сорока пяти-шести, человѣкъ, вышелъ съ трубкой, въ пальто, тоже необыкновенно твердомъ, будто сшитомъ изъ картона, къ своему палисаднику; хозяинъ Лучанинова, въ своихъ многочисленныхъ фуфайкахъ, тоже стоялъ у своей калитки.
-- А твоему секретарю, сосѣдъ, должно-быть вскружила тако голову моя фрейлейнъ, началъ Клотцъ, обернувшись къ сосѣду всѣмъ тѣломъ, такъ какъ шея у него, почему-то, давно не поворачивалась.
Сосѣдъ, хозяинъ Лучанинова, сдѣлавъ, означавшую у него улыбку, кислую мину, перешелъ улицу, и взявъ за руку Клотца, произнесъ своимъ сопрано:
-- Влюбленъ; я вижу; ganz verliebt, total... Что дѣлать? Fräulein ist eine hübsche Kröte.... Какъ быть? Молодъ.... Да вѣдь и мы съ тобой, Клотцъ... Помнишь ли Кенигсбергъ?
Старикъ засмѣялся; впрочемъ по его красному, съ синими жилами, сморщившемуся еще болѣе отъ смѣха лицу, всякій бы заключилъ скорѣе что онъ слезно плачетъ.
-- Что жь Кенигсбергъ? отвернувшись, опять безъ поворота шеи, точно девевянный мужикъ, какихъ, сотнями въ день, вырѣзываютъ отъ руки наши подъ-троицкіе скульпторы, мрачно отозвался Клотцъ;-- это другое дѣіо; мы были газелями тогда... А сдѣлались мастерами, поженились....
-- Да, это правда, Клотцъ; мы мастерами поженились, вытирая рукавомъ фуфайки текущія по щекамъ слезы, подтвердилъ хозяинъ Лучанинова;-- мы поженились.
Клотцъ болѣе не поворачивался; хозяинъ Лучанинова стоялъ минуты съ двѣ, поглядѣлъ по сторонамъ и побрелъ чрезъ улицу въ свои владѣнія.
-- Влюбленъ? вся вспыхнувъ, мысленно повторила, сидѣвшая у окна за работой, молодая сосѣдка Лучанинова; она нагнулась еще больше надъ шитьемъ; рука съ иглой задрожала.
-- Не у тебя ли мои очки, Маріанна? спросила бабушка. Дѣвушка порылась въ своей корзинкѣ и подала ей ножницы.
-- Въ умѣ ли ты? Окуляры я спрашиваю.
Внучка отыскала очки и воротилась къ окну; въ это время въ окнѣ своей квартиры показался Лучаниновъ.
-- Здравствуйте, Маріанна Александровна, сказалъ онъ.
-- Здравствуйте, отвѣчала вполголоса дѣвушка, опять зардѣвшись вся и наклонившись еще ниже надъ работой.
Языкъ, на которомъ объяснялись между собой бабушка и внучка, былъ какая-то смѣсь русскаго съ польскимъ и нѣмецкимъ; въ лексиконѣ старухи больше было польскихъ и бѣлорусскихъ словъ; у внучки преобладали русскія и нѣмецкія. Эти два существа, привязанныя другъ къ другу, похожи были на два дуба отъ одного корня; одинъ столѣтній, разбитый грозою, уже едва одѣвающійся кое-гдѣ листьями, гніетъ; другой, молодой, крѣпкій дубокъ зеленѣетъ подлѣ своего разрушающагося предка. "Хорошо если успѣетъ этотъ свѣжій, молодой отростокъ окрѣпнуть, возмужать, подъ защитою стараго, уцѣлѣть отъ вѣтра, отъ ѣдущаго бездорожицей гуляки, отъ руки безсмысленнаго ребенка баловня", думаетъ самъ про себя прохожій. "А ну какъ сломитъ это полное жизни, но еще тоненькое деревцо осенній вѣтеръ, задѣнутъ колесомъ, или такъ, для забавы, срѣжутъ юный отростокъ чтобы потомъ швырнутъ, забыть о немъ." Эти опасенія тревожили Лучанинова; сердце сжималось у него, кровь закипала ключомъ, когда какой-нибудь проходившій переулкомъ щеголь наводилъ стеклышко, замедляя шагъ, чтобы полюбоваться на мелькнувшую въ полукругломъ окнѣ головку дѣвушки со вьющимися волосами, съ густою русою косой и съ румянцемъ, рдѣющимъ здоровьемъ, юностью и жизнью. Никому, даже Корневу, съ которымъ онъ былъ откровеннѣе чѣмъ съ братомъ, не сообщалъ онъ о своемъ новомъ знакомствѣ; ему было не то стыдно, не то жаль, дѣлиться, говорить о чувствѣ, не уясненномъ еще хорошенько самому себѣ. Такъ жаль бываетъ дать въ руки гостю свѣжій, только что поставленный въ стаканъ съ холодною водою, букетъ, еще съ дрожащими на лепесткахъ кристальными каплями утренней росы.
Ревниво скрывая его всѣхъ свою новую, завѣтную думу, нянѣчась съ нею, Лучаниновъ оставилъ и правителя, и остальныхъ не многочисленныхъ своихъ знакомыхъ; знакомые, приписавъ это недостатку средствъ, самолюбію, мѣшавшему молодому человѣку являться въ общество въ поношенномъ фракѣ, скоро позабыли о немъ. Истинная причина одиночества не ускользнула однакоже отъ наблюдательнаго ока канцелярскаго психолога "старшого." "Заразился, ваше высокородіе", замѣчалъ унтеръ, въ концѣ своего отвѣта на вопросъ правителя:-- нѣтъ ли въ канцеляріи Лучанинова? Психологъ позволялъ себѣ по временамъ дѣлиться и съ правителемъ плодами своихъ многочисленныхъ, весьма любопытныхъ подчасъ и разнообразныхъ наблюденій; это дѣлалъ онъ, впрочемъ, только когда замѣчалъ что "ихъ высокородіе въ духѣ". Правитель, отправляя на домъ Лучанинову бумаги для перевода, ничего не отвѣчалъ на сообщеніе психолога, но думалъ про себя: "нѣтъ, что-нибудь другое. Что жь сосѣдка? Съ кѣмъ этого не бывало въ молодости?"
Былъ Троицынъ день, Pfingsten; весь городъ съ утра собирался въ зелень (in's Grüne); утро было ясное, тихое; бѣлая и лиловая сирень, акація, шиповникъ, освѣженные наканунѣ теплымъ дождемъ, благоухали въ палисадникахъ пригорода, гдѣ квартировалъ Лучаниновъ; анютины глазки и гвоздика горѣли, точно раскаленные угольки, на узенькихъ полоскахъ чернозема, которыми окаймлены были палисадники; хозяинъ Лучанинова, въ новомъ сюртукѣ и бѣломъ галстукѣ, въ высокой, старомодной, поношенной, но вычищенной шляпѣ, тоже потащился, подъ руку съ разодѣтою, высокою и худою своею старухой, въ зелень; на плечѣ висѣлъ у него на палкѣ огромный бѣлый узелъ съ буттербротами. Поровнявшись съ окномъ, на которомъ сидѣлъ Лучаниновъ, онъ приподнялъ шляпу и проговорилъ плачущимъ тонкимъ голоскомъ своимъ: "in's Grüne". Вытянутая какъ фланговый солдатъ хозяйка вели* чаво, не глядя, присѣла на вѣжливый поклонъ постояльца. "А вы, Herr?..." продолжалъ хозяинъ. Съ той поры какъ Лучаниновъ, однажды, попросилъ недѣльку подождать слѣдующую за мѣсяцъ квартирную плату, хозяинъ сталъ его называть просто Herr....", убавивъ почему-то обычный прежній титулъ: Gouvernements Secretaire.
-- Да никуда, отвѣчалъ Лучаниновъ: -- думаю сходить къ обѣднѣ и усѣсться за письмо.
Хозяинъ приподнялъ шляпу и продолжалъ свое торжественное шествіе подъ руку со своею раскрахмаленною Frau-Gemablin. Лучаниновъ усѣлся опять за подоконникъ, наблюдая то и дѣло высыпавшія изъ калитокъ домовъ разодѣтыя семейства съ узелками; дѣти въ новенькихъ, свѣжихъ платьицахъ прыгали, смѣялись, предвкушая оживляющій ихъ праздничный, ясный день, вѣнки изъ луговыхъ цвѣтовъ, можетъ-быть музыку и танцы, тамъ, за городомъ, въ рощѣ, въ благовонномъ воздухѣ сосны, березокъ, тополей. У сосѣдокъ окно было завѣшено. Но вотъ, отворилась широко ихъ уставленная березками калитка, и на тротуаръ вышла дѣвушка въ бѣломъ, убранномъ бантами изъ широкихъ красныхъ лентъ, кисейномъ, въ первый разъ длинномъ, платьѣ; изъ-подъ ооломенной, съ широкими полями, шляпы глядѣли темносиніе глаза; на жаркомъ личикѣ горѣлъ, кажется ярче лентъ и бантовъ платья, румянецъ и восторженная радость; выйдя на тротуаръ, дѣвушка оправила букетъ цвѣтовъ, который держала въ рукѣ, и поклонилась Лучанинову. Онъ поднялся съ окошка и раскланялся со старушкой, выплетавшеюся, съ молитвенникомъ въ рукѣ, вслѣдъ за внучкой, изъ калитки.
-- Что вы это сидите? какой день-то, замѣтила старушка, поправляя голубыя ленты диковиннаго чепца, знакомаго Лучанинову.
-- Да.... Думаю пройтись, отвѣчалъ Лучаниновъ.
Дѣвушка пошла впереди бабушки по тротуару, поднявъ головку и сіяющее радостное личико; изъ-подъ тирольской, новой шляпы выбивались непослушные локоны; развившійся торсъ обхваченъ былъ ловко сшитымъ платьемъ; въ ея походкѣ было что-то необыкновенно простое, необдуманное, наивное, можетъ-быть потому-то и изящное.
-- У, да какая-же хорошенькая! А? проговорилъ, спрятавшись за косякъ, когда дѣвушка оглянулась, наблюдавшій ее въ бинокль Владиміръ Алексѣевичъ. Онъ замѣтилъ что нѣкоторые изъ встрѣчавшихся прохожихъ, взглянувъ на открытое, свѣжее личико дѣвушки, останавливались и долго смотрѣли ей во слѣдъ, взглядомъ художника встрѣтившаго среди сухихъ, ученическихъ копій, оригиналъ великаго мастера, блеснувшій вдругъ ему, точно природный брилліантъ знатоку, рядомъ съ поддѣланными, искусно кажется, каменьями.
Теперь понятно стало Лучанинову отчего такія хлопоты шли у хорошенькой сосѣдки цѣлые четыре дня предъ Троицей; приходила поминутно съ какими-то свертками Нѣмка швея, знакомая старушки; что-то кроила; дѣвушка бѣгала изъ одной комнаты въ другую съ пучками красныхъ атласныхъ лентъ, шила необыкновенно проворно, хлопала въ ладоши и бросалась цѣловать швею и бабушку. "Вотъ говорите послѣ этого что нѣтъ породы," думалъ Лучаниновъ, продолжая наблюдать въ бинокль плавно идущую радомъ со старушкой по тротуару внучку. "Откуда же въ ней грація и простота, которой позавидуетъ любая опытная, вышколенная и матерью, и гувернанткой, и невѣстъ какими знатоками какъ держать себя, аристократка; право, вѣдь позавидуетъ. Отчего смѣло такъ, немножко даже свысока, но вмѣстѣ скромно, смотритъ на проходящаго эта разжалованная княжна, воспитанная въ бѣлорусской деревушкѣ? Посмотришь на ея походку, точно у ней шестъ тысячъ душъ и стая боннъ и гувернантокъ. Глядитъ привѣтливо она на васъ, но.... посмотрите-ка, однакожь, съ какимъ достоинствомъ; къ ней не подступится, не подойдетъ съ наглою рѣчью дерзкій волокита. Это дубокъ, молодой, жидкій покуда, но крѣпкой дубокъ, не дряблый кленъ, не жимолость."
Наконецъ старушка и внучка ея, повернувъ вправо вл бульваръ, исчезли за угольнымъ домомъ переулка. Лучаниновъ взялъ шляпу и вышелъ изъ дома; онъ пошелъ по бульвару къ рѣкѣ; на встрѣчу ему, и по пути, попадались то и дѣло пестрыя кучки идущихъ за городъ; съ бульвара Лучаниновъ повернулъ въ городъ; узкія улицы средневѣковаго городка точно вымерли; всѣ давки были заперты; слуги опустѣвшихъ ресторановъ, зѣвая, глазѣли въ окна на пустыя улицы; изрѣдка пролетала линейка съ разодѣтыми дамами и дѣвицами, вѣроятно, не успѣвшими наканунѣ уѣхать "въ зелень". Пройдя двѣ, три улицы, Лучаниновъ вошелъ въ римско-католическую церковь, украшенную снаружи и внутри свѣжею зеленью и гирляндами изъ листьевъ и цвѣтовъ; и церкви было тоже довольно пусто; нѣсколько стариковъ сидѣло на мѣстахъ съ молитвенниками; три солдата стояли подлѣ входа на колѣняхъ; органъ игралъ хоралъ; два старческіе голоса подтягивали ему дрожащимъ, неувѣреннымъ фальцетомъ Въ третьемъ ряду отъ олтаря бѣлѣло платье дѣвушки, и возвышался диковинный, старинный чепецъ бабушки. Лучаниновъ сѣлъ въ одномъ изъ заднихъ рядовъ; началась проповѣдь; молодой, застѣнчивый ксендзъ, потупившись, очень долго говорилъ что-то такое по-польски; старики вздыхали по временамъ; наконецъ пасторъ умолкъ; чепецъ старушки зашевелился, поднялся, и скоро дѣвушка поровнялась съ Лучаниновымъ, выходя впереди бабушки изъ церкви.
-- Вы вѣрно за городъ? спросила старушка, пожимая ему руку.
-- Нѣтъ, домой, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Въ такомъ случаѣ покорнѣйше прошу откушать съ нами кофе, пригласила его старушка.
Лучаниновъ поблагодарилъ и пошелъ съ ними по пустымъ улицамъ города. Дѣвушка была не такъ весела и радостна какъ утромъ, выходя изъ дома; опустивъ свой тяжелый букетъ, она задумавшись шла подлѣ старухи. При выходѣ на бульваръ, мимо нихъ пронеслись два заложенные по-англійски, щегольскіе шарабана; въ нихъ сидѣли нарядныя дамы и дѣвицы; онѣ и молодые люди правившіе лошадьми обернулись и посмотрѣли за идущихъ; Маріанна Александровна тоже взглянула на нихъ и тихонько вздохнула. Лучаниновъ, понявъ этотъ вздохъ, въ первый разъ разсердился на пролетѣвшее въ шарабанахъ, знакомое ему, семейство богача-банкира. "Но ужь за то," думалъ онъ, не безъ злобы провожая глазами улетающіе шарабаны, "какъ вы ни разодѣньте вашихъ неказистыхъ, золотушныхъ дочекъ, не быть имъ. такими какъ этотъ полевой цвѣтокъ, не засіять имъ такою радостною, поражающею всѣхъ и каждаго красою. Какъ пышно разцвѣла-то въ самомъ дѣлѣ! А?" думалъ онъ, искоса поглядывая на задумавшуюся дѣвушку. А вѣдь ужь далеко не та она, не тотъ ребенокъ что рядился въ бабушкинъ чепецъ, что разсердился на меня однажды за то что земля двигается около солнца? Много ли, кажется, два года, а уже предо мной не дѣвочка, а дѣвица; впрочемъ, длинное платье тоже придаетъ...." подумалъ было Лучаниновъ, и тутъ же чуть не разсмѣялся, вообразивъ: "что еслибы, однакоже, тогда надѣть на нее длинное платье?"
Столъ былъ накрытъ, все приготовлено, и кухарка хозяина, прислуживавшая и Топоровскимъ, уже вносила въ палисадникъ кипѣвшій мѣдный кофейникъ, когда они вошли въ калитку. Маріанна Александровна, повѣсивъ на кустъ шляпу, заварила кофе, и положивъ руку на столъ, снова задумалась.
-- Отчего вы такъ молчаливы сегодня, Маріанна Александровна? спросилъ Лучаниновъ, усѣвшись за стулъ и закуривая папиросу.
-- Такъ, отвѣчала дѣвушка, отвернувшись въ сторону.
Старуха вздохнула, отперевъ деревянный ларчикъ и вынимая старинныя ложки съ княжескою короной и буквой Т. за ручкахъ. Лучаниновъ теперь взбѣсился самъ за себя: "какую глупость иногда отпустишь!" думалъ онъ: "можно ли что-нибудь не деликатнѣе, пошлѣе выдумать; ей и такъ грустно, а будто дразнить еще вздумалъ бѣдняжку, и потомъ.... Какую глупость иногда сболтнетъ языкъ!" Дѣвушка, понурившись, наливала чашки.
-- А этотъ праздникъ и особенно семикъ у насъ, бывало, въ деревняхъ весело, начала старуха,-- дѣвушки березку завиваютъ съ пѣснями....
-- Тамъ очень весело. Помните, бабушка, у насъ въ Подвинкѣ? перебила старуху Маріанна Александровна.-- У насъ, вотъ вы не знаете, продолжала она, обращаясь къ Лучамнову,-- крестьянки-дѣвушки плетутъ вѣнки изъ цвѣтовъ и убираютъ голову. Какъ красиво! Вотъ, вы не бывали въ Бѣлоруссіи, прибавила она, опять задумываясь.
-- Я не бывалъ, отвѣчалъ Лучаниновъ, -- но мнѣ разказывалъ одинъ товарищъ по-студенчеству; онъ живалъ тамъ и даже, по вашимъ разказамъ, въ вашей сторонѣ.
-- Кто же это? спросила Маріанна Александровна.
-- Конотопскій.
-- Какъ? Константинъ Михайловичъ? спросила съ просіявшимъ снова лицомъ дѣвушка.
-- Да; онъ. А вы....
-- Постойте, постойте.... Бабушка, дайте мнѣ ключикъ отъ моего ящичка; я отдала вамъ давеча, начала она съ обыкновенною своею живостью.-- Да поскорѣе.... Ахъ, какія вы!
-- Погоди же, дай мнѣ сыскать, говорила, роясь въ своемъ шелковомъ ридикюлѣ, старушка.
-- Сейчасъ, взявъ ключикъ и выбѣгая изъ палисадника, проговорила дѣвушка.-- Не говорите, бабушка.
-- Ну, вотъ и чашки бросила, и все; хороша хозяйка; не прикажете ли масла, господинъ.... начала-было старушка, но замялась и докончила:-- Владиміръ Алексѣевичъ?
Губернскимъ секретаремъ, къ удовольствію Лучанинова, старуха давно уже его болѣе не называла; онъ не зналъ, впрочемъ, что этимъ обязанъ былъ неоднократнымъ просьбамъ Маріанны Александровны: "онъ не похожъ на секретаря, говорила она, секретари не такіе." -- Да отчего не похожъ? Этого требуетъ приличіе, возражала на это бабушка.-- "Можетъ-быть, я не знаю; но если вы меня любите, не зовите его такъ; зовите лучше просто Herr Лучаниновъ," отвѣчала балованная внучка. Старушка, ни въ чемъ не умѣвшая отказать ей, стала величать съ тѣхъ поръ сосѣда именемъ и отчествомъ.
-- Такъ это вашъ товарищъ? Еще студентомъ мы его знали, онъ.... начала-было старуха, но дѣвушка уже вбѣжала въ садъ съ фотографическою карточкой Конотопскаго. Передавъ ее Лучанинову, она усѣлась на свое мѣсто и улыбалась.
Крнотопскій снятъ былъ во весь ростъ, въ гусарскомъ ментикѣ, опершись обѣими руками на саблю; это была его любимая поза, за что и пѣлъ ему часто Петръ Лучаниновъ:
Гусаръ, за саблю опираясь,
Въ глубокой горести стоялъ...
-- Вотъ я не знала; это вашъ другъ? говорила Маріанна Александровна, наливая чашки.-- Гдѣ онъ теперь?... Какой онъ славный! Какъ онъ танцуетъ мазурку.... Помните, бабушка?... Поетъ....
-- Пѣлъ, вздохнувъ, перебилъ ее Лучаниновъ.
-- Какъ? спросили въ одинъ голосъ бабушка и внучка. Лучаниновъ разказалъ геройскую смерть Конотопскаго.
-- Но какой же добрый, добрый-то какой онъ, бабушка, говорила сквозь навернувшіяся алмазныя слезы Маріанна Александровна;-- онъ зналъ меня очень маленькую, училъ танцовать мазурку, пѣть.... Ахъ какъ же жаль его! Помните, бабушка:
Я за его захилюсь, захилюсь,
Та никого не боюсь, не боюсь....
Дайте-ка мнѣ портретъ. А вѣдь похожъ?
-- Двѣ капли, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Я попрошу у васъ позволенія снять; у меня нѣтъ его карточки.
-- Снять, пожалуй; а эту не отдамъ ни за что, прижимая къ себѣ портретъ, какъ будто его отнимали, отвѣчала Маріанна Александровна.
-- Скажите, началъ Лучаниновъ,-- много у него было знакомыхъ въ вашей сторонѣ?
Онъ спросилъ это съ намѣреніемъ разузнать о прекрасной Полячкѣ, о которой не рѣшался ему разказать покойный Конотопскій.
-- Много; тамъ вѣдь имѣнье его тетки, бабки, отвѣчала Маріанна Александровна.
-- Тетушки; поправила старушка: -- богатое, устроенное имѣнье; фольваркъ въ шести миляхъ отъ насъ.
-- Вы знаете, онъ былъ влюбленъ въ мою кузину; но она противная, неожиданно высказала дѣвушка то что хотѣлось такъ узнать Лучанинову.
-- Маріанна, остановила ее старуха, покачавъ головой -- Развѣ можно такъ рекомендовать родственницу?
-- Противная она, противная. Не говорите, бабушка, подтвердила, вся вспыхнувъ и напомнивъ Лучанинову снова ребенка, дѣвушка,-- можетъ-быть чрезъ нее онъ, бѣдный, умеръ.
Старушка замолчала.
-- Она, я слышалъ отъ него вѣроятно о ней, кажется вышла замужъ? замѣтно къ неудовольствію старухи, но не выдержавъ, спросилъ Лучаниновъ.
-- За старый мѣшокъ съ деньгами и графскій титулъ продалась княжна Урсула, запальчиво отвѣчала дѣвушка.-- А какъ онъ любилъ ее!... "Какъ я пойду? Я ксендина Топоровска". У, гордая, противная!
-- Маріанна! уже вся покраснѣвъ, остановила ее бабушка. Дѣвушка замолчала.
Лучаниновъ любовался этою вспышкой негодованія; онъ самъ негодовалъ на злую кокетку, понявъ теперь отчего не разказывалъ ему объ этой любви Конотопскій; въ другихъ подобныхъ случаяхъ онъ не могъ долго скрытничать.
Владиміръ Алексѣевичъ пробылъ весь день у сосѣдокъ, обѣдалъ у нихъ; живущая тутъ же на дворѣ вдова повара, у которой Топоровскіе, а иногда и Лучаниновъ, брали обѣдъ, желая, вѣроятно, отличить праздникъ отъ будней, приготовила лишнее блюдо; по этому ли или по другому чему, но столъ показался молодому человѣку княжескимъ. Послѣ обѣда, хозяйки въ сопровожденіи гостя прошлись по сосѣднему бульвару. Маріанна Александровна поминутно начинала разговоръ о Конотопскомъ, оканчивая рѣчь свою о немъ почти каждый разъ: "бѣдный Константинъ Михайловичъ".
-- Однако что-то собирается, замѣтила старуха, посматривая на собиравшуюся надъ зеленѣвшимъ за пригородомъ полемъ тучу.
Они отправились домой; Лучаниновъ довелъ ихъ и сталъ было прощаться, но старуха предложила ему напиться вмѣстѣ чаю.
-- Такъ ужь втроемъ, какъ начали, и проведемъ праздникъ Святой Троицы, сказала она.
Не успѣли они войти въ комнату, какъ сверкнула молнія и удары грома загудѣли вдали, и хлынулъ какъ изъ ведра дождикъ.
-- Достанется же, я думаю, гуляющимъ, замѣтилъ не безъ злорадства Лучаниновъ.
Громъ грянулъ ближе и продолжался съ часъ; въ комнатѣ стемнѣло; старушка набожно крестилась; дѣвушка притворялась храброю, но при сильныхъ ударахъ вздрагивала, крѣпко сжимая деревянную ручку своего кресла; наконецъ громъ утихъ, солнце то выплывало изъ-за тучъ, то вновь заслонялось ими; дѣвушка отворила окно; свѣжій воздухъ вмѣстѣ съ запахомъ акацій и сирени понесся въ комнату. Дождь еще шелъ; по переулку во весь духъ неслись обратно въ городъ крытые и некрытые экипажи; пѣшеходы бѣжали вереницами подъ зонтиками, останавливаясь кучками чтобы переждать ливень подъ навѣсами крылецъ; хозяинъ Лучанинова, въ одной рубахѣ, вѣроятно въ видахъ сбереженія новаго сюртука, торопливою рысцой бѣжалъ со своею половиной, накинувшею, безъ церемоніи, себѣ на голову верхнюю юпку.
-- Вымочило васъ, крикнулъ ему изъ окна сосѣдокъ Лучаниновъ.
-- Да.... И зонтика не взяли.... Но кто же это могъ знать? плаксивымъ голосомъ, исчезая въ своей калиткѣ вслѣдъ за своею супругой, отозвался хозяинъ.
-- Ужасно вымочило иныхъ; это жаль, говорила дѣвушка, сидя у окна и наблюдая бѣгущихъ.-- Но воздухъ-то, воздухъ какой! Чудо!
Наконецъ дождь прошелъ. Лучаниновъ, послѣ чая, простился и пошелъ бродить по аллеямъ; солнце садилось; мимо бульвара, по канавѣ бѣжали мутные потоки воды; два босые мальчика валандались въ лужѣ; липы, съ отяжелѣвшими отъ дождя листьями, точно задумавшись стояли по бокамъ аллеи; "Im Mai, im Mai!", доносились откуда-то горловые голоса подгулявшихъ "въ зелени" подмастерьевъ; по аллеямъ брели промокшія женщины въ накрытыхѣ носовыми платками шляпкахъ, мущины съ дамами и безъ дамъ, съ дѣтьми на рукахъ и съ узлами.
Лучаниновъ не видалъ, впрочемъ, мимо идущихъ; въ ушахъ его еще звенѣлъ дѣвичій, чистый голосъ: а воздухъ-то, воздухъ! Чудо! "Думаетъ ли этотъ роскошный, одинокій, выросшій на каменистой, жесткой, безучастной почвѣ цвѣтокъ, какъ опасно, какъ непрочно его положеніе? Умри сегодня, завтра старуха, куда дѣнется это неопытное, беззащитное созданье? А ей, вотъ что ужасно, кажется, ни разу не приходило этого въ голову? Есть шляпка, вьется безъ щипцовъ темный и мягкій локонъ, ботинки съ пряжками вчера купила бабушка, есть платьице съ красными лентами, букетъ изъ лилій, гвоздикъ и бѣлыхъ розановъ; румянецъ и здоровье есть, безцѣнный даръ роднаго поля, рощи, юности; воздухъ такъ чистъ пока; сиренью пахнетъ, ландышемъ; любимая марта принялась, герань цвѣла весною на окошкѣ. Чего еще? А тамъ.... Да будь что будетъ! Тучка набѣжитъ, разсѣется, и снова будетъ ясно, какъ въ лѣтній день послѣ дождя, когда услужливый вѣтерокъ прогонитъ съ синяго неба всѣ, всѣ эти досадныя, "противныя", какъ она говоритъ, тучи." Такъ бесѣдовалъ съ собою нашъ герой. И граціозный, живой образъ дѣвушки явился его внутреннему оку съ такою ясностью, точно пролетѣла она предъ нимъ, вся сіяющая, стройная, въ своемъ новенькомъ платьѣ съ лентами, въ соломенной тирольской шляпкѣ.
Мысль о потерянномъ имѣньѣ змѣей подошла къ сердцу. "Im Mai, im Mai," долетали опять откуда-то до него голоса пьяныхъ подмастерьевъ. Лучаниновъ теперь только замѣтилъ что совсѣмъ стемнѣло; онъ воротился и пошелъ къ дому. Тяжкимъ, удвоеннымъ грузомъ легло ему теперь за душу свое несчастье; не зналъ онъ любитъ ли она его; "но еслибы," подумалъ онъ, вспыхнувъ весь, "и любила, что жь, я заставлю ее нуждаться, бѣдствовать, ее, рожденную для счастья?" Теперь не уповалъ онъ черезчуръ за трудъ, хотя до тяжкаго труда у него еще не доходило; онъ видѣлъ все-таки "цвѣточки", какъ говорится, а "не ягодки". "Ея не знаютъ; не видалъ никто; увидитъ какой-нибудь богачъ, тогда прощай; онъ, можетъ, и не влюбится; иные смотрятъ вѣдь на жену какъ за мебель для гостиной, для бальной залы. Болтать, протягивать милостиво одному, другому съ лаской руку, лгать, этому не долго научить всякую женщину," а эта даже самоучка. Ее сейчасъ введи въ салонъ, не растеряется, войдетъ точно въ свои владѣнія, не струситъ."
Приблизясь къ дому сосѣдокъ, онъ услыхалъ задумчивый молодой полуголосъ, напѣвавшій какую-то русскую пѣсню.
-- Бабушка, я передѣлаю вамъ чепчикъ, раздалось изъ окна послѣ пѣнія.
-- Ну, вотъ еще; испорти; чѣмъ онъ тебѣ не нравится; онъ не дешево заплаченъ.... этотъ чепецъ изъ дорогихъ; купленъ за кермашѣ въ Креславлѣ....
Лучаниновъ вошелъ въ свою квартиру и отворилъ окна; не зажигая свѣчи, онъ снялъ пальто и улегся на диванѣ. Въ отворенныя окна комнаты плылъ свѣжій воздухъ, донося, вмѣстѣ съ запахомъ сирени, дѣвичій голосокъ, задумчиво напѣвавшій, про себя, какую-то протяжную, съ дѣтства знакомую мелодію.