XXII.
Года черезъ полтора отъ описаннаго въ предыдущей главѣ, вечеромъ, у одного извѣстнаго литератора и вмѣстѣ замѣчательнаго музыканта, князя О., въ Петербургѣ, гремѣлъ квартетъ. Первую скрипку игралъ Барскій; въ числѣ довольно многочисленныхъ слушателей и слушательницъ сидѣлъ нашъ знаменитый Михаилъ Ивановичъ Глинка.
-- Знаете отчего вамъ не везетъ? сказалъ онъ, подойдя къ Барскому, усѣвшемуся къ чайному столу послѣ квартета.
Барскій вѣжливо поднялся съ своего мѣста.
-- Вамъ надобно перемѣнить вашу фамилію, продолжалъ компонистъ, на какую-нибудь иностранную. Съѣздивъ на полгода въ Парижъ, возвратитесь вы оттуда назвавшись какимъ-нибудь, хоть "Синьйорини". Посмотрите какъ повезетъ вамъ.
-- Правда, подтвердила хозяйка, передавая чашку Барскому.
-- Простите меня, Михаилъ Ивановичъ, отвѣчалъ скрипачъ;-- не подумайте что я слишкомъ высоко цѣню себя, но, положа руку на сердце, сознайтесь: вѣдь и вамъ, кажется, не худо бы переименоваться хоть въ "Глинчини". Какъ бы мы, Русскіе, высоко чтили тогда и васъ, и ваши оперы.
Хозяйка разсмѣялась. Глинка пожалъ плечами и отвѣчалъ:--
-- Пожалуй что; въ Глинчини надо и мнѣ.... пожалуй что и правду вы замѣтили, Захаръ Петровичъ.
Музыкантъ давно былъ женатъ на Елизаветѣ Николаевнѣ и имѣлъ уже дочь. Жили они на той же квартирѣ на Васильевскомъ островѣ. Попрежнему сидѣть онъ, но не во второмъ, а уже въ третьемъ ряду первыхъ скрипокъ опернаго оркестра. Какъ затерялся въ общемъ звонѣ широкій тонъ его скрипки, такъ точно негромкое имя его и самъ онъ исчезли въ толпѣ музыкантовъ; всегда, правда, ему поручалъ почему-то капельмейстеръ вывѣрить партіи, отыскать фальшивый "цисъ" у того или у другаго инструмента, прорепетировать съ квартетомъ арію пѣвца или пѣвицы, но исполненіе этихъ лестныхъ порученій, отнимая время у исполнителя, не прибавляло ему ни жалованья, ни особаго почета. Небольшой кругъ истинныхъ любителей музыки цѣнилъ замѣчательное дарованіе скрипача, приглашалъ его играть на вечера къ себѣ; но наслаждаясь его игрой, говоря любезности (какъ это водится за нами Русскими) никто изъ истинныхъ любителей даже не попытался помочь взойти на данную ему, такъ сказать свыше, эстраду концертиста. Барскій, изъ скромности, не просилъ ихъ объ этомъ, а они сами не догадались: такъ и остался музыкантъ чернорабочею силой, не нуждаясь въ деньгахъ, правда (онъ имѣлъ уроки), но нуждаясь въ случаѣ подѣлиться, выказать обществу всю ширь своего дарованія; а это много тяжеле чѣмъ не допить и не доѣсть для прирожденнаго художника.
Насъ упрекнутъ, быть-можетъ, въ пристрастіи, въ преувеличеніи; скажутъ: "ужь не такой же талантъ какъ онъ описываетъ". Актеръ, отвѣтимъ мы на это, виртуозъ, пѣвецъ лишены возможности опровергнуть за дѣлѣ подобное сомнѣніе, лишены съ той минуты какъ умолкъ навсегда звукъ ихъ инструмента, голоса. Въ самомъ дѣлѣ, что осталось послѣ нихъ? Разказъ восторженнаго почитателя, которому не-очевидцы не повѣрятъ, скажутъ: "это пылкая голова; къ тому же онъ былъ молодъ, слушая, самъ ничего не понималъ; это ему такъ показалось", и т. д. Чѣмъ доказать что это было? что это былъ громадный талантъ, затертый въ толпу нашимъ невниманіемъ? Нечѣмъ. Мы попробуемъ однакожь пригласить недовѣрчивыхъ взглянуть на висящія въ русскихъ галлереяхъ картины, хоть напримѣръ, бывшаго крѣпостнаго, Тропинина. Смѣло просимъ ихъ сравнить его картины съ современными Тропинину (да пожалуй и намъ) произведеніями европейскихъ живописцевъ. Сравните и скажите намъ по совѣсти, хуже нашъ Тропининъ, не говорю ужь о Егоровѣ, Шебуевѣ, Ивановѣ, какого-нибудь Плекгорста или Мессонье, покупаемыхъ нами за диковинныя цѣны у ловкихъ иностранцевъ? Такъ почему же, если русская кисть способна пѣть такія гармоничныя, очаровательныя пѣсни, почему русскому смычку не сумѣть срисовать родную "степь", или вѣрно и ярко передать назначенныя геніальнымъ компонистомъ краски? Не потому ли ужь что этотъ сказочный смычокъ приписанъ, по ревижскимъ сказкамъ, къ числу двухъ тысячъ душъ помѣщика? Къ несчастью таковыхъ скептиковъ (еслибы оказались таковые), Тотъ Кто даетъ таланты рѣдко справляется съ ревижскими и послужными, и всякими другими людскими списками.
Объ освобожденіи Барскаго въ обществѣ ходилъ неясный слухъ что онъ обязанъ имъ старой графинѣ и Жуковскому; вѣрнаго, впрочемъ, ничего не могъ онъ ни отъ кого добиться; такъ деликатно была оказана помощь. Замѣчательно, что въ тотъ самый день въ который въѣхалъ въ Петербургъ Барскій, въ Александро-Невскую лавру тянулся длинный похоронный поѣздъ старушки графини. Проѣзжая на другой день утромъ мимо ея дома, музыкантъ увидалъ остатки можжевельника, убираемые дворникомъ; сторы въ окнахъ были опущены; старинный домъ точно зажмурился, собираясь вздремнутъ, на досугѣ, въ тишинѣ водворившейся въ немъ по отъѣздѣ навсегда старой хозяйки. Князь О. сообщилъ потомъ Барскому что одинъ изъ наслѣдниковъ графини разказалъ, будто превосходная коллекція старыхъ италіянскихъ скрипокъ и альтовъ графини украдена не задолго до ея смерти и замѣнена копіями. Скрипачъ ахнулъ и поблагодарилъ судьбу спасшую отъ похищенія его красавицу Гварнери.
-- А то вѣдь и ее бы увезли за границу, говорилъ онъ.
-- Да неужели за границу увезена коллекція? спросилъ кто-то.
Въ отвѣтъ на это музыкантъ подробно разказалъ обществу исторію инструментовъ знаменитаго оркестра В--хъ, гдѣ старые италіянскіе не только скрипки, но віолончели и контробасы, точно Сабинки, были похищены всѣ цѣликомъ, только не Римлянами.
Музыкальный вечеръ кончился.
-- А вы слышали что вашъ Тарханковъ подъ судомъ? спросилъ князь, прощаясь съ Барскимъ.
-- Слышалъ, отвѣчалъ музыкантъ.-- Жаль все-таки его, но нѣтъ вѣдь худа безъ добра, не поможетъ ли это какъ-нибудь Лучаниновымъ? Вы слышали ихъ исторію?
-- Слышалъ, отвѣчалъ князь;-- но какъ же поможетъ? Непростительная небрежность со стороны старика, добавилъ онъ.
-- Вы незнакомы съ ними? спросилъ Барскій.
-- Нѣтъ, но слыхалъ о нихъ много отъ графа Н.
Онъ назвалъ фамилію графа охотника, котораго не разъ уже встрѣчалъ читатель.
Среди блеска и роскоши столицы, небогатый уголъ музыканта былъ похожъ на одинъ изъ тѣхъ зеленыхъ, свѣжихъ закоулковъ правильно разбитаго парка, въ которые такъ и хочется хоть заглянуть гуляющему по усыпаннымъ пескомъ аллеямъ съ бордюрами изъ запыленныхъ цвѣтовъ и подстриженныхъ скучныхъ акацій. "Не разстался бы съ этимъ захолустьемъ," думаетъ гуляющій, забравшись въ благовонную чащу свѣжей зелени, но вотъ неумолимый сторожъ замѣчаетъ: "не угодно ли вамъ выйти на аллею?" Продолжаю сравненіе: надъ этимъ свѣжимъ, уютнымъ уголкомъ, чудилось быть-можетъ нервному хозяину, висѣла какая-то бѣда, туча. Состояніе духа Барскаго было не то что мрачное.... Оно похоже было на весенній теплый, пасмурный день; благоухаетъ зелень, птицы щебечутъ и звенятъ въ сосѣдней рощѣ, но воздухъ влаженъ, душенъ. "Если это не предъ грозою," думаетъ пѣшеходъ-путникъ, "по крайней мѣрѣ надо ждать ненастья, и сильнаго". Ни слова не говорилъ музыкантъ женѣ о своемъ непонятномъ предчувствіи, но она знала безъ его словъ что онъ ждетъ чего-то. Елизавета Николаевна на второй годъ свадьбы часто прихварывала, кашляла по временамъ; доктора говорили что нѣтъ ничего опаснаго, но однако запретили ей заниматься музыкой. Это послужило новою пищей для нравственнаго состоянія Барскаго. Онъ вспоминалъ часто утро когда они играли, предъ его отъѣздомъ въ деревню, концертъ Вьетана.... "Я не сыграю его такъ теперь, и никогда, кажется," размышлялъ онъ самъ съ собою, "не вложу въ него этого жгучаго горя, которое само тогда, помимо моего сознанія, почти воплотилось въ звуки, передѣлало во что-то свое чужую музыкальную думу. И у нея, въ акомпаниментѣ, положительно, вотъ какъ сейчасъ я слышу, были звуки литавръ покрытыхъ крепомъ; и она не повторитъ, не добудетъ въ другой разъ похоронно-печальнаго, страшнаго звука изъ-подъ клавишъ. Похороны, правда, были; умеръ старикъ," утѣшалъ себя мнительный художникъ. Но на другой же день, иногда ночью, въ безсонныя минуты, снова слышался, внутреннему слуху его, мрачный, тяжелый, похоронный стукъ литавры, снова припоминалось это загадочное утро. "Это бываетъ только разъ въ жизни и бываетъ не даромъ," думалъ музыкантъ. "Это предчувствіе, болѣзненная дальнозоркость духовнаго ока. Случится съ вами что-нибудь недоброе." И онъ дрожалъ за жену, за ребенка; засидѣвшись гдѣ-нибудь на вечерѣ, онъ мучился, думалъ: "не заболѣлъ ли кто, не случилось ли чего" и т. п. Товарищи по оркестру, знакомые начали, наконецъ, замѣчать тяжелое душевное настроеніе скрипача и совѣтовали ему лѣчиться, съѣздить за границу. "Да, нужно, надо," говорилъ онъ, желая отдѣлаться отъ совѣтовъ и никому не повѣряя чѣмъ страдаетъ; да и совѣстно было разказывать о такой странности. Иногда самъ онъ начиналъ смѣяться надъ собою внутренно, старался убѣдить себя что это вздоръ, но въ ту же минуту какой-то внутренній голосъ говорилъ ему: "не притворяйся, не зачѣмъ. Что надувать себя? Ты знаешь, вѣдь, что это сбудется, что это вовсе не вздоръ, а правда." Бѣднякъ соглашался съ этимъ, вздыхалъ, и снова впадалъ въ свою неотвязную задумчивость.
Развитію такого страннаго настроенія не мало помогала не удовлетворенная, не высказавшаяся вполнѣ натура художника; не самолюбіе снѣдало его; его одолѣвалъ грузъ собственой, не примѣненной къ сродному ей дѣлу силы; томила невозможность подѣлиться съ людьми звуками наполняющими душу. Часто, въ сумерки, вставъ противъ окна, онъ принимался фантазировать; и слушала одна молодая жена эти чудныя бесѣды съ самимъ собою, эти мелодическія жалобы безъ словъ, слушала, склонясь надъ колыбелью засыпающаго ангела ребенка. Знала она "что" думаетъ мужъ-художникъ, заливаясь точно одинокій соловей въ глуши безлюднаго кустарника въ весенній, теплый, лунный вечеръ; а люди, жалуясь на скуку и тоску, сидятъ всѣ по домамъ зѣвая и придумывая: чѣмъ бы имъ развлечься? А что бы выйти и послушать одинокаго пѣвца, мечущаго даромъ въ вечерній, лѣтній воздухъ свои звонкія, серебряныя трели?
"Ну, вотъ и воля", думалъ виртуозъ, поцѣловавъ вошедшую жену и укладывая со сдержаннымъ вздохомъ свою звонкую, пѣвучую Гварнери. Даже отъ князя О. и изъ другихъ музыкальныхъ салоновъ оттирали его доброжелатели; заѣзжіе виртуозы (исключая славнаго учителя Барскаго, Вьетана, этого царя скрипачей, богатыря скрипки), когда ихъ спрашивали объ игрѣ Барскаго, отвѣчали: "Да, у него есть талантъ, хотя ему не достаетъ.... какъ бы это назвать вамъ?" И они долго подбирали слово для точнѣйшаго выраженія чего не достаетъ, скромно умалчивая о томъ чего такъ много было въ отчетливой и вмѣстѣ задушевной, жаркой игрѣ русскаго музыканта. И что жь вы думаете? Мало-по-малу, исключая князя О., да испытавшаго на дѣлѣ эти же невзгоды Глинки, да еще двухъ, трехъ любителей, въ салонахъ начали повторять отзывы заѣзжихъ знаменитостей: "у него есть талантъ, хотя недостаетъ въ его игрѣ.... какъ бы это мнѣ выразитъ?" слово-въ-слово повторяли разные, считающіе себя знатоками музыки лишь потому что они не пропустили ни одного абонемента италіянской оперы. Барскій отмалчивался, скрывая тяжелую боль наносимую этими, повидимому ничтожимы, а между тѣмъ отгораживающими его все болѣе и болѣе отъ эстрады солиста, отъ истиннаго дѣла, словами невѣжественныхъ оцѣнщиковъ. Вѣдали ли они что творили?
Часовъ въ девять утра, на другой день квартета, Барскій сидѣлъ съ женою за самоваромъ; кто-то позвонилъ; нянька отворила, и въ комнату вошелъ Корневъ. Барскій познакомилъ его съ женою.
-- Очень я радъ видѣть васъ, говорилъ хозяинъ, усаживая гостя къ чайному столу.-- Скажите, гдѣ теперь и что подѣлываемъ Лучаниновъ Владиміръ Алексѣевичъ?
-- Служитъ все тамъ же, но вотъ съ полгода я не получатъ отъ него писемъ; правда, и самъ не писалъ, отвѣчалѣ Корневъ.-- Брата его я видѣлъ мелькомъ въ Москвѣ; онъ, кажется, въ отставкѣ и живетъ въ деревнѣ у одного помѣщика, друга отца.
-- Хочу попробовать я написать Владиміру Алексѣевичу, говорилъ Барскій;-- мнѣ онъ очень полюбился, и потомъ я часто вспоминаю наше первое знакомство; вѣдь, знаете, тогда, да и теперь бы.... вѣдь отдыхаешь встрѣчаясь съ такими теплыми, искренними людьми.
-- Да, это правда, подтвердилъ Корневъ.
Онъ былъ какъ-то разсѣянъ; замѣтно было что ему нужно было о чемъ-то переговорить наединѣ съ музыкантомъ. Хозяйка, замѣтивъ это, вышла.
-- Что ваша музыка? спросилъ Корневъ.
-- Играю въ оркестрѣ; учу дѣтей разныхъ сіятельныхъ и несіятельныхъ господъ, отвѣчалъ Барскій.-- Это вы для чего же меня о ней спросили?
-- То-есть какъ для чего? У васъ такой талантъ что мнѣ кажется.... начать было Корневъ.
Барскій взялъ его за руку и произнесъ:
-- Не завидуйте, Григорій Сергѣевичъ.
-- Я не завидую, но....
-- Будетъ объ этомъ, перебилъ Барскій.-- Хныкать, жаловаться я не охотникъ.... Давайте о чемъ хотите говорить, только не объ этомъ, не о музыкѣ. Не видали ли вы кого-нибудь изъ нашихъ общихъ, впрочемъ немногочисленныхъ знакомыхъ?
-- Видѣлъ. Вотъ я, кромѣ желанія, разумѣется, васъ видѣть....
Вѣжливость иногда доходящая до смѣшнаго, рядомъ съ запальчивостью, была одною изъ слабостей Корнева.
-- Кромѣ, говорю, того что мнѣ хотѣлось.... повторилъ онъ.
-- Къ дѣлу, безъ прелюдій, перебилъ Барскій.
Корневъ немного покраснѣлъ отъ замѣчанія музыканта и началъ:
-- Я пріѣхалъ по порученію Сергѣя Александровича Палашова, съ которымъ недавно познакомился; онъ живетъ теперь въ Москвѣ; онъ просилъ меня передать вамъ насчетъ какой-то пѣвицы Груши. Писать хотѣлъ онъ, но не можетъ: съ нимъ недавно былъ ударъ....
-- Ударъ?
-- Да; теперь однако ему получше, продолжалъ Корневъ.-- Онъ васъ просить пристроить ее гдѣ-нибудь въ Петербургѣ; ее выключили изъ театральнаго училища какъ неспособную, и бѣдняжка живетъ у какихъ-то швей, крѣпостныхъ Тарханкова; она безъ куска хлѣба....
Барскій задумался.
-- Вы когда ѣдете? спросилъ онъ.
-- Послѣ завтра; потомъ я буду здѣсь опять черезъ недѣлю, но проѣздомъ за границу въ Парижъ и, можетъ-быть, въ Италію, отвѣчалъ Корневъ.-- Я пріѣхалъ теперь по имѣнію переговорить съ дядей; послѣ поѣду въ деревню и черезъ недѣлю, много двѣ, уѣду за границу.
-- Позвольте мнѣ переговорить съ женой; у васъ есть полчаса времени? спросилъ Барскій.
Корневъ отвѣчалъ что есть. Музыкантъ вышелъ въ другую комнату. Григорій Сергѣевичъ курилъ папиросу и, отъ нечего дѣлать, перелистывалъ ноты лежавшія на закрытой рояли.
-- Умница, говорилъ Барскій, гладя по головѣ жену, входя съ ней подъ руку въ гостиную.-- Отлично; кажется, дѣвочка будетъ пристроена, и какъ нельзя лучше. Что жь, надо ѣхать?
-- Сегодня не застанете. Его нужно заставать утромъ, замѣтила Елизавета Николаевна.
-- Правда, отвѣчалъ Барскій.-- Завтра вы свободны, такъ, часу въ девятомъ утра? спросилъ онъ Корнева.
-- Свободенъ.
-- Пріѣзжайте же ко мнѣ. Я васъ познакомлю съ петербургскими Аѳанасьемъ Иванычемъ и Пульхеріею Ивановною, говорилъ Барскій.
-- Кто же это такіе? спросилъ Корневъ, не понимая въ чемъ дѣло.
-- Это, батюшка, силища на контробасѣ. А нѣтъ ли репетиціи завтра? говорилъ Барскій.
-- Нѣтъ; повѣстки не было, отвѣчала Елизавета Николавна.
-- Да, завтра репетируютъ балетъ. Лучше нельзя устроить дѣвочку. Только бы взялъ Иванъ Евстаѳьичъ, толковалъ Барскій. Но я радъ что васъ съ нимъ познакомлю.... Чудакъ, но прелестнѣйшій человѣкъ. А вѣдь тоже аристократическаго происхожденія, какъ и я, изъ крѣпостныхъ же.
-- Оба, и мужъ и старушка, превосходные люди, подтвердила Елизавета Николаевна, принимая отъ няньки на руки глазѣвшую на незнакомца дочку.
Проводивъ Корнева, Барскій отправился на уроки.
На другой день, часу въ девятомъ утра, Корневъ заѣхалъ къ музыканту, и они отправились вмѣстѣ въ одну изъ сосѣднихъ линій Васильевскаго острова. Сани ихъ остановились у деревяннаго стараго дома въ пять оконъ на улицу. Отворивъ калитку, Барскій повелъ Корнева узенькимъ проходомъ между небольшими, новенькими, опрятными будочками.
-- Это куриный городокъ, объяснилъ, улыбнувшись, Барскій, указывая на курятники.
-- Вижу, отвѣчалъ Корневъ, вслушиваясь въ говоръ и крикъ пернатыхъ обитателей городка.
Поднявшись на крыльцо, пріѣхавшіе прошли сѣни; Барскій отворилъ обитую новою клеенкой дверь.
-- Да пестрая не клохчетъ, Иванъ Евстаѳьичъ, говорила крестьянка, молодая баба, стоя съ вѣникомъ въ рукѣ, спиною къ вошедшимъ.
Увидя наконецъ гостей, она обдернула подоткнутый спереди фартукъ, поставила вѣникъ въ уголъ и низко поклонилась.
-- А я тебѣ говорю: клохчетъ; я самъ щупалъ ее сегодня, отвѣчалъ чей-то стариковскій, но бодрый голосъ изъ сосѣдней, притворенной комнаты.
-- Дома. Раздѣвайтесь, Григорій Сергѣевичъ, произнесъ Барскій, снимая мѣховое пальто свое.
Гости вошли въ небольшую заду; высокій, довольно плотный, сѣдой старикъ, въ длинномъ сюргукѣ, стоялъ, вытянувшись, на стулѣ у окна и чистилъ канареечную клѣтку.
-- Такъ пестрая клохчетъ, Иванъ Евстаѳьевичъ? спросилъ Барскій, остановившись у дверей.
-- Смѣйся, отвѣчалъ, не оборачиваясь, старикъ;-- вогъ погоди, дѣтишками обзаведешься, самъ будешь курицъ щупать, прибавилъ онъ, вдвигая дощечку съ чистымъ пескомъ и свѣримъ кормомъ.
Неторопливо повѣсивъ клѣтку, онъ слѣзъ со стула, отряхнулъ сѣмя и лесокъ съ сюртука, поправилъ свѣтлорусые, съ просѣдью, густые, курчавые волосы и протянулъ руку Барскому.
-- Позвольте васъ познакомить, началъ Барскій.-- Григорій Сергѣевичъ Корневъ; артистъ театровъ Иванъ Евстаѳьевичъ Матвѣевъ.
-- Здравствуйте, сударь, здравствуйте, обратился хозяинъ къ Корневу, пожавъ руку; очень пріятно; прошу покорнѣйше.... Татьяна Алексѣевна! Вы скоро? Чайку бы намъ....
-- Сейчасъ, сейчасъ Иванъ Евстаѳьевичъ.... Сливокъ не принесла Агаѳья.... Прикажи, батюшка, ей, лотрудися, раздался изъ сосѣдней затворенной комнаты голосъ старушки.
-- Агаѳья! Сливки ты забыла принести Татьянѣ Алексѣевнѣ, сказалъ, обратясь къ вошедшей кухаркѣ, Иванъ Евстаѳьевичъ.-- А морозецъ градусовъ около тридцати, надо быть. Не посмотрѣлъ я на градусникъ. Что, у тебя не холодно?
-- Да есть таки; не жарко, отвѣчалъ Барскій.
-- Говорилъ я твоему хозяину еще при старикѣ: "проконопать". Вотъ я дворецъ свой переконопатилъ, -- не нарадуюсь, хоть въ рубахѣ сиди, такъ въ пору; а вѣдь зима-то нонче наша русская. Что, посадила? спросилъ онъ, оборотясь къ кухаркѣ, проходившей съ кринкой черезъ комнату.
-- Сидитъ, отвѣчала кухарка.
-- А говоришь, не знавши, замѣтилъ Иванъ Евстаѳьевичъ.
-- Вотъ одолѣли человѣка курицы, замѣтилъ въ свою очередь Барскій.
-- Смѣйся, отвѣчалъ, понюхавъ табаку, хозяинъ.
Корневъ оглядывалъ комнату; по угламъ, точно часовые, стояли два огромные ящика съ контробасами; у стѣнки старинное фортепіано, покрытое черною клеенкой; надъ окнами висѣли клѣтки съ канарейками; на подоконникахъ стояло безчисленное множество горшковъ съ цвѣтами, съ луковицами гіацинтовъ подъ стеклянными банками; въ нѣкоторыхъ горшкахъ ничего, не было кромѣ воткнутой въ землю лучинки съ бумажкой; изъ сосѣдней комнаты по временамъ доносился рѣзкій перебой перепела.
-- Вотъ, нынче у меня камелія что-то долго не цвѣтетъ, началъ хозяинъ, замѣтивъ что Барскій смотритъ на какое-то растеніе.-- А что, расцвѣла ли моя у Елизаветы Николаевны?
-- Расцвѣла, отвѣчалъ Барскій.-- Какія у насъ азаліи!
-- Ну ужь, брать, перещеголяю; погоди; на той недѣлѣ пріѣзжайте, увидите, отвѣчалъ Иванъ Евстаѳьевичъ.
-- Пожалуйте, раздалось изъ сосѣдней комнаты.
Служанка отворила обѣ половинки дверей и ушла. Хозяинъ ввелъ гостей въ просторную комнату, убранную старинною мебелью краснаго дерева; въ углу, въ кіотѣ съ образами въ серебряныхъ окладахъ, теплилась лампадка; на окнахъ и на зеленыхъ лѣсенкахъ подлѣ нихъ стояли тоже горшки съ цвѣтами; на диванѣ сидѣла старушка въ чепцѣ за чайнымъ круглымъ столомъ, уставленнымъ корзинами съ булочками, колобками, масленицами и молочниками разныхъ архитектуръ и калибровъ; надъ всею этою дребеденью гордо шипѣлъ, точно разбогатѣвшій вдругъ купецъ, самоваръ, вычищенный какъ зеркало.
-- Жена моя, Татьяна Алексѣевна, проговорилъ Иванъ Евстаѳьевичъ;-- извините, сударь, запамятовалъ вашу фамилію... Да ужь и имя и отчество позвольте.
-- Григорій Сергѣичъ Корневъ, поклонившись, отвѣчалъ гость.
Сухая, низенькая и худощавая старушка, съ трясущеюся нѣсколько головой, приподнялась, промолвивъ: "покорнѣйше прошу, батюшка."
-- Елизавета Николаевна все ли въ добромъ здоровьѣ? обратилась она, снова усѣвшись на свое мѣсто, къ Барскому.-- Что ея кашель? Употребляетъ ли она мое лѣкарство?
-- Лучше, Татьяна Алексѣевна. Благодарю васъ; но все боюсь я за нее, все кашляетъ, отвѣчалъ Барскій.
-- Зима нонче холодная, замѣтила старушка, наливая стаканы.-- Покорнѣйше прошу, сударь, обратилась она къ Корневу.
Корневъ глядѣлъ во всѣ глаза на эту обстановку, напоминавшую ему деревню, дѣтство, бабушку, и едва вѣрилъ что онъ въ Петербургѣ.
-- Не правда ли, идиллія? шепнулъ ему на ухо Барскій, угадавъ его мысли.
Хозяинъ принялся за чай, за колобки и мало обращалъ вниманія на посѣтителей.
-- Точно бы масло горьковато въ колобкахъ, замѣтилъ онъ, обращаясь къ старушкѣ.
-- Ужь я и сама вижу.... Поскупилась.... Надо бы изъ новой кринки взять, озабоченно отвѣчала старушка.-- Не угодно ли вамъ крендельковъ, сударь, предложила она Корневу.-- Что же вы масла-то, Захаръ Петровичъ? Сливочное, свѣжее; вчера только что сбила.
-- Ты сдышала, Татьяна Алексѣевна, какъ онъ баранины-то купилъ вмѣсто лося? разсмѣявшись до слезъ, перебилъ Иванъ Евстафьевичъ.
Старушка тоже разсмѣялась, проговоривъ: "ну да, вѣдь, гдѣ же имъ знать?"
-- А васъ прошу, Татьяна Алексѣевна, запретить ему куръ щупать, отвѣчалъ Барскій, доливая стаканъ.-- Помилуйте, приходитъ въ оперу,-- весь фракъ въ куриныхъ перьяхъ.
-- И фрака-то я сроду не носилъ, возразилъ хозяинъ.
-- Ну, сюртукъ, поправилъ Барскій.
-- Смѣйся.... А вы чѣмъ же занимаетесь, сударь? Любители, полагать надо, музыки? спросилъ хозяинъ, обратившись къ Корневу.
-- Люблю, но самъ ни на чемъ не играю; я математикъ, отвѣчалъ Григорій Сергѣевичъ.
-- Мы пріѣхали къ вамъ, Иванъ Евстафьевичъ, началъ Барскій,-- вотъ съ какимъ дѣломъ. Я вамъ разказывалъ немного о доморощенной пѣвицѣ, Грушѣ
-- Разказывалъ, отвѣчалъ Иванъ Евстафьевичъ.
И Барскій сообщилъ ему извѣстія привезенныя Корневымъ, окончивъ просьбою: не возьмутъ ли они, какъ бездѣтные, къ себѣ на воспитаніе сиротку?
-- Подъ вашимъ руководствомъ, я увѣренъ, вышла бы изъ нея замѣчательная пѣвица, заключилъ Барскій.
Старушка и старикъ внимательно выслушали разказъ Барскаго.
-- Эдакое дѣло зря нельзя дѣлать, надо подумать, отвѣчать, понуривъ голову, старикъ.-- Дѣтей у насъ нѣтъ, правда; былъ сынъ, но Богу угодно было....
Старики переглянулись; старушка отерла навернувшіяся слезы; мужъ и жена какъ будто перемолвились безъ словъ, и тихо вздохнули оба.
-- Что жь, можетъ Богъ намъ посылаетъ, замѣтила старушка.
Барскій поцѣловалъ у ней руку.
-- Такъ-то такъ, а все-таки дай прежде мнѣ подумать. Вы когда ѣдете? спросилъ Иванъ Евстафьевичъ Корнева.
-- Я могу лишній день остаться; послѣ завтра, отвѣчалъ Корневъ.
-- Денегъ вѣдь надобно послать ей на дорогу. А съ кѣмъ пріѣдетъ-то? толковалъ старикъ.
Корневъ вызвался привезти дѣвушку съ собою черезъ двѣ недѣли.
-- Все-таки погодите; вотъ мы померекаемъ со старухой; завтра я отвѣтъ дамъ, хоть тебѣ, отвѣчалъ, обращаясь къ Барскому, Иванъ Евстафьевичъ.-- А завтра вечеромъ у насъ вѣдь септуоръ съ тобой у Глинки?
-- Я знаю. Вы незнакомы съ Глинкой? спросилъ Корнева скрипачъ.
Барскій предложилъ познакомить его, и они условились ѣхать на другой день вечеромъ на септуоръ.
-- Если онъ, разумѣется, извинитъ что я не буду предварительно съ визитомъ: утро у меня занято, говорилъ Корневъ.
-- Художники не обижаются подобными вещами, перебилъ его Барскій.
Хозяинъ принялся разказывать Корневу названія растеній; старушка, отведя въ сторону Барскаго, подробно раскрашивала его о Грушѣ.
Иванъ Евстафьевичъ.... Авторъ считаетъ лишнимъ прибавлять фамилію, такъ какъ подъ именемъ и отчествомъ, да еще подъ названіемъ "дѣдушки", описываемое лицо извѣстно было всему театру и тогдашнимъ петербургскимъ любителямъ музыки; фамилію его рѣдко и зналъ кто изъ его друзей и многочисленныхъ знакомыхъ. Тридцать два года стоялъ Иванъ Евстафьевичъ, какъ столбъ, на мѣстѣ перваго контробасиста оперы; мѣнялись около него солисты, капельмейстеры, товарищи по инструменту ("коллеги", какъ онъ звалъ послѣднихъ); обросшій густою сѣдиной затылокъ Ивана Евстафьевича знай себѣ бѣлѣлъ на одномъ и томъ же мѣстѣ подлѣ контробасной, похожей на верблюжью шею, ручки. "Можно скорѣе отставить отъ него оркестръ чѣмъ его отъ оркестра", говорилъ про него одинъ изъ нашихъ композиторовъ, пародируя извѣстную остроту Ломоносова: "вотъ развѣ академію отъ меня отставятъ, а меня гдѣ отставить академіи?" Новые солисты, капельмейстеры, послѣ первой піесы, невольно взглядывали съ уваженіемъ на Ивана Евстафьевича, сразу уразумѣвъ что это стоитъ сила; въ отвѣть на этотъ лестный для музыканта взглядъ, Иванъ Евстафьевичъ, будто ничего не замѣчая, садился подлѣ своего колосса-инструмента и молча подчивалъ изъ серебряной табатерки табакомъ сосѣда віолончелиста. Мягкій, бархатный тонъ контробасиста извѣстенъ былъ всему музыкальному Петербургу; устраивался ли септетъ въ избранномъ кругу знатоковъ, безъ Ивана Евстафьевича дѣло не обходилось. "Надо послать за дѣдушкой", говорили знатоки, устраивая у себя октетъ или другую піесу съ контробасомъ. Въ оркестрѣ, онъ и литаврщикъ, почти сверстникъ Ивана Евстафьевича, были тяжеловѣсомъ одерживающимъ подымавшіяся иногда колебаніе и качку: уносились ли впередъ разгорѣвшіяся въ концѣ огненнаго allegro первыя скрипки, Иванъ Евстафьевичъ, точно соборный колоколъ, мѣрно благовѣстилъ настоящій тактъ, и скрипки, опомнившись, обѣ гались, будто внуки, подталкивая другъ друга, къ твердачудѣдушкѣ; отставали ли неповоротливые віолончели, запутавшись какъ въ тенегѣ въ трудномъ пассажѣ, и віолончели спѣшно подходили, перепрыгнувъ чрезъ два-три такта, къ неколебимой доминантѣ стараго контробасиста. Фальшивый тонъ не пролеталъ тоже ни разу мимо опытнаго уха Ивана; Евстафьевича; "фисъ", замѣчалъ онъ вслухъ, или послѣ піесы, проходя мимо промахнувшагося, говорилъ ему на ухо: "вдругорядь фисикъ, сударь, фисикъ потрудитесь взять". Музызыкантъ краснѣлъ. "Разокъ-то ничего; и на старуху бываетъ проруха", оканчивалъ свой выговоръ Иванъ Евстафьевичъ Барокій на репетиціи часто пускалъ, на встрѣчу контробасу, звонкій, невяжущійся, фальшивый тонъ; капельмейстеръ, переглянувшись со скрипачемъ, смѣялся. "Дури, дури", добродушно говорилъ Иванъ Евстафьевичъ, зная что этотъ не проврется; другому бы безъ церемоніи сказалъ онъ: "це, сударь".
-- Что, братъ, коллега? Али не по зубамъ? острилъ онъ во время игры надъ тонконогимъ франтикомъ, вторымъ контробасистомъ, когда у того, въ трудномъ мѣстѣ, заплетались пальцы и вылетали изъ-подъ смычка звуки похожіе на звукъ сапожной щетки.-- Вскочи верхомъ на контробасъ-то, авось вывезетъ, добавлялъ онъ, поглядывая искоса какъ "коллега", весь въ лоту, хлопочетъ безъ толку около инструмента.
Контробасисты обижались, и хотя побаивались Ивана Евстафьевича, но нѣкоторые жаловались на него инспектору музыки или капельмейстеру.
-- Это невозможно, Herr Kapellmeister, жаловался нѣсколько разъ на него, картавя по-берлински, съ бородкой и стеклышкомъ въ глазу, заѣзжій шарлатанъ-контробасистъ, пріѣхавшій въ Россію съ тою надеждой что его будутъ слушать варвары.-- Нельзя играть, man kann nicht spielen mit Иванъ Эстафитшъ, говорилъ онъ.-- Во время игры онъ острить, reiset Witzen, Herr Kapellmeister.
Капельмейстеръ призывалъ Ивана Евстафьевича на очную ставку; невозмутимо выслушавъ выговоръ и замѣчаніе что надобно быть вѣжливымъ, старикъ, тутъ же отвѣтивъ ему "слушаю, сударь", замѣчалъ жаловавшемуся товарищу: "а все-таки вдругорядь-то, коллега, почище выбери пассажикъ-то; возьми на гаузъ; поучи съ женой." Капельмейстеръ, разсмѣявшись, упрашивалъ истца оставить дѣло; но жаловавшійся уже держись въ слѣдующей піесѣ; какъ соколъ налеталъ на бѣдняка съ насмѣшками за всякую ошибку Иванъ Евстафьевичъ.
Трудно было бы рѣшить даже опытнѣйшему лингвисту и филологу на какомъ языкѣ Иванъ Евстафьевичъ говорилъ съ товарищами-иностранцами, въ первое время обыкновенно ни слова не понимающими по-русски. "Шпрингбогеномъ, коллега, шпрингбогеномъ; вотъ такъ", говорилъ онъ; коллега понималъ и заставлялъ прыгать смычокъ свой. "Подгогь, малеленечко, нидриговато"; товарищъ-Нѣмецъ подымалъ на полтона настроенную низко струну. "Вотъ, теперь гутъ", одобрялъ, подчуя его табакомъ и оглядывая оперную публику, Иванъ Евстафьевичъ. "Не само форте; вартъ маленько.... Цу фри, коллега; наша рѣчь впереди. Вотъ теперь съ Богомъ.... Закресчендирывай помаленьку.... Ай да коллега! Гутъ! Цѣны нѣтъ! Лихо!" похваливалъ Иванъ Евстафьевичъ, возя смычкомъ по контробасу.
Иванъ Евстафьевичъ ничего сроду не пилъ, но любилъ поѣсть и самъ мастерски готовилъ нѣкоторыя кушанья; онъ былъ большой хлѣбосолъ, и въ Ивановъ день, 29го августа, приглашалъ капельмейстера, Барскаго, литаврщика и человѣкъ пять, шесть друзей музыкантовъ, большею частію сверстниковъ. Столъ ломился отъ разныхъ кулебякъ, заливныхъ изъ осетрины, нѣсколькихъ сортовъ жаркаго; великолѣпнѣйшія наливки, настойки, шипучки, варенья съ особеннымъ мастерствомъ приготовляла Татьяна Алексѣевна. Пиръ длился иногда съ перваго утра до четырехъ, пяти часовъ слѣдующаго.
Но главною страстью Ивана Евстафьевича были цвѣты, птицы и особенно куры; какихъ, какихъ сортовъ куръ у него не было. Жизнь куръ была для него и "старухи" (какъ онъ звалъ жену, когда хотѣлъ быть съ нею особенно любезнымъ), была для нихъ, кажется, такъ же занимательна какъ собственная.
-- Вывела вѣдь, кричалъ онъ вдругъ, расхаживая по двору, лѣтомъ, безъ сюртука около своихъ курятниковъ.
-- Что ты? отзывалась, высунувшись изъ открытаго окна, Татьяна Алексѣевна.
-- Вотъ, гляди, отвѣчалъ Иванъ Евстафьевичъ, кроша яйцо цыплятамъ.
-- Я говорила что сегодня надо имъ быть, замѣчала старушка, усѣвшись снова въ кресло и шевеля длинными, стальными спицами чулка.
Лѣтомъ Иванъ Евстафьевичъ ходилъ куда-то иногда на день, на два, за вѣниками, за грибами, за земляникой; встрѣчаясь со знакомыми, иногда весь увѣшанный пучками свѣжаго березника, онъ преспокойно раскланивался или подчивалъ табакомъ встрѣтившагося, замѣчая: "а жарко въ городѣ; въ лѣсу, вотъ, рай, блаженство."
Но не довольно ли о немъ?
Простясь съ хозяиномъ, Барскій и Корневъ уѣхали.
-- Дѣло, кажется, устроится съ Грушей, говорилъ Барскій, садясь въ сани.-- А каковъ дѣдушка-то?
-- Славные люди, отвѣчалъ Корневъ.
-- Но что такое онъ въ оркестрѣ, со смычкомъ, еслибы вы знали, говорилъ Барскій.-- Богатырь, силища!