XXI.
У же вышелъ на Красное крыльцо молодой Царь съ юною Царицей. Россія восторженно привѣтствовала Ихъ; она сознавала въ какіе тяжкіе дни вступаетъ новый царственный труженникъ на поприще и безъ того труднаго служенія. Изъ Крыма летѣла депеша за депешей; курьеры то и дѣло летали изъ Севастополя въ Петербургъ и обратно; внутри Россіи было все напряжено, все ждало страшнаго своею неизвѣстностью исхода, рѣшенія борьбы. "Что Севастополь?" было первымъ вопросомъ при встрѣчѣ двухъ знакомыхъ на улицѣ, въ обществѣ, на службѣ.
Въ одно пасмурное сентябрьское утро тащилась степью почтовая телѣга тройкой; на ней сидѣлъ въ сѣрой военной шинели краснолицый (извѣстный читателю руссофилъ), въ рукахъ у него была огромная пѣнковая трубка, съ гнувшимся чубукомъ, называвшимся лавочниками "съ флекенбилемъ"; на головѣ былъ ополченскій картузъ. Подлѣ помѣщика трясся гусарскій офицеръ, тоже въ шинели. На облучкѣ, рядомъ съ ямщикомъ, сидѣлъ молодой, свѣжій парень, съ глуповатымъ лицомъ, въ военной, изъ солдатскаго сукна, ливреѣ
-- За что вы бранитесь? улыбаясь говорилъ офицеръ нахмурившемуся сосѣду.
Въ молодомъ человѣкѣ, съ загорѣлымъ лицомъ, не сразу можно было узнать Петра Алексѣевича Лучанинова.
-- За дѣло, братецъ, браню, отвѣчалъ краснолицый.-- Глупо... Ну какъ же вызывать на дуэль всякаго мерзавца?
-- Но, дозвольте... Вѣдь онъ оскорбляетъ подозрѣніемъ, накидываетъ тѣнь на мою мать, уже серіозно заговорилъ Лучаниновъ.
-- Никакой онъ тѣни не накидываетъ. Мы всѣ знаемъ кто былъ твой отецъ, кто была мать твоя и что за птица Тарханковъ, отвѣчалъ краснолицый.-- Побить -- я еще допускаю; иногда это.... продолжалъ старикъ, закашлявшись отъ табачнаго дыма; -- но дуэль, братецъ, нѣмецкая выдумка, чепуха. Меня какой-то разъ, въ концертѣ, прибавилъ онъ, взглянувъ своими свѣтло-сѣрыми, мутными глазами на. сосѣда,-- вотъ позабылъ фамилію, хотѣлъ удавить....
-- Какъ удавить? спросилъ Петръ Алексѣевичъ.
-- Да, удавить, подтвердилъ краснолицый; -- я, разумѣется, только что хотѣлъ его смазать, полицеймейстеръ меня за руку. Послѣ мнѣ говоритъ вицгубернаторъ: "вы, говоритъ, должны его вызвать за дуэль." Вотъ ему что надо, жалко помѣшали, а не на дуэль, отвѣчалъ я вицгубернатору, показавъ кулакъ. А то на дуэль! Да если онъ меня убьетъ? Положимъ даже я его убью; за что же я за всякаго скота буду отвѣчать за семъ и на томъ свѣтѣ?
-- Но вѣдь, позвольте; вы бы его побили, вѣдь онъ васъ вызвалъ бы за это? Я бы побилъ Тарханкова, вѣдь онъ бы меня вызвалъ?
-- Тарханковъ-то? спросилъ краснолицый.-- Добрый ты малъчикъ, Петруша; люблю я тебя, но, извини, или ты молодъ, или дуракъ.
-- Да что жь тутъ невозможнаго? Ну вызоветъ?
-- Еще побитъ, лаконически отвѣчалъ краснолицый.
Лучаниновъ расхохотался.
-- Однако, послушайте, началъ было онъ.
-- Нечего слушать, сердито отвѣчалъ краснолицый.-- Разумѣется подлецовъ бьютъ; что жь съ ними цѣловаться, что ли?
-- Отчего же вы давеча, я вѣдь просилъ васъ познакомить меня съ нимъ, не только не познакомили, а еще увели меня? спросилъ Петръ Алексѣевичъ.
-- Оттого что.... Плюнь, братецъ, ты на этого Тарханкова.
Здѣсь краснолицый прибавилъ нѣсколько не совсѣмъ удобныхъ для печатанія, но очень сильныхъ словъ. Оба замолчали; сзади, вдалекѣ, путники заслышали колоколецъ, и оглянувшись, скоро увидали несущуюся во весь духъ четверку.
-- Вѣдь это онъ, мерзавецъ! произнесъ краснолицый.-- Это онъ меня опять догоняетъ. А Севастополь-то? Севастополь? А? Петруша? произнесъ послѣ нѣкотораго молчанія старикъ; губы его задрожали, и нѣсколько слезъ скатилось на шинель и пѣнковую трубку.
Офицеръ молчалъ, уставившись въ пустое поле. Проѣхавъ съ версту, тройка подъѣхала къ стоявшей одиноко среди тощихъ деревьевъ станціи; тотчасъ за нею подлетѣла къ крылечку щегольская, забрызганная грязью, открытая коляска четверней. Тарханковъ, въ шинели съ бобромъ, сидѣлъ въ ней рядомъ съ коммиссаріатскимъ, красноворотымъ чиновникомъ; съ козелъ соскочилъ камердинеръ.
-- Опять съѣхались мы съ вами, закричалъ Павелъ Ивановичъ краснолицому, слѣзавшему, при помощи слуги, съ телѣги.
Краснолицый, не глядя на Тарханкова, молча сдѣлалъ подъ козырекъ и пошелъ на крыльцо вмѣстѣ съ Лучаниновыхъ.
-- Что это фургонъ не ѣдетъ? спрашивалъ Павелъ Ивановичъ, выходя изъ коляски.
-- Тяжело; нагружено у нихъ порядкомъ, отвѣчалъ камердинеръ.
Коммиссаріатскій, длинный, сухой человѣкъ, съ краснымъ вздернутымъ носомъ, выйдя изъ экипажа, потянулся, зѣвнулъ раза два, и подпершись руками въ бока, подъ шинелью, сталъ отъ нечего дѣлать глядѣть въ пустое поле.
-- Войдемте въ избу, пока перемѣняютъ лошадей, обратился къ нему Тарханковъ.
-- Пойдемте, отвѣчалъ коммиссаріатскій, зѣвнувъ еще разъ.
Они вошли; малый краснолицаго разставлялъ на столѣ фляги и на походную жестяную тарелку укладывалъ жареную курицу.
-- Мы вамъ не помѣшаемъ? спросилъ Тарханковъ, обратясь къ лежащему на лавкѣ Лучанинову.
-- Нѣтъ; мы сейчасъ уѣзжаемъ, отвѣчалъ, приподнявшись, Петръ Алексѣевичъ.
Тарханковъ сѣлъ на кожаный диванъ; коммиссаріатскій, снявъ шинель, помѣстился на стулѣ; въ это время вышелъ изъ-за перегородки, закрывая бумажникъ, краснолицый, расплачивавшійся со смотрителемъ.
-- Здравствуйте, началъ Тарханковъ.-- Позвольте васъ познакомить; чиновникъ особыхъ порученій при коммиссаріатѣ, Еремѣй Еремѣевичъ Туманинъ. А это мой почтенный землякъ и начальникъ нашего губернскаго ополченія....
Тарханковъ назвалъ фамилію; краснолицый, положивъ въ карманъ свой старинный, красный бумажникъ, протянулъ руку чиновнику.
-- Не угодно ли вамъ рюмку водки? спросилъ онъ его, принимаясь рѣзать холодную курицу.
Чиновникъ потеръ, по обыкновенію людей приступающихъ къ закускѣ, руки, вѣроятно съ цѣлію пояснить причину по которой они намѣреваются выпить свѣжестью въ воздухѣ, и отвѣчалъ: "въ дорогѣ вещь пользительная рюмка водки".
-- А коли пользительная, произнесъ краснолицый, наливая двѣ рюмки, такъ не угодно ли? А вы? спросилъ онъ обратясь къ Тарханкову.
-- На діэтѣ, отвѣчалъ Павелъ Ивановичъ, выразивъ на лицѣ сожалѣніе что не можетъ выпить вмѣстѣ съ ними рюмку, другую.
Поднявшись съ дивана, Павелъ Ивановичъ подошелъ къ краснолицому и спросилъ его на ухо: "кто это съ вами?"
-- Это одинъ мой дальній родственникъ, изъ Полтавской губерніи, отвѣчалъ краснолицый, принимаясь жевать жесткую курицу.
Къ окнамъ подъѣхалъ огромный фургонъ на лежачихъ рессорахъ, четверкой; подъ небольшимъ волчкомъ, за козлами, сидѣлъ, извѣстный читателю, весельчакъ поваръ въ дубленомъ, прошитомъ по лацканамъ узорами, полушубкѣ, и Василій Семеновъ, въ синемъ суконномъ тулупѣ съ поднятымъ воротникомъ.
-- Вотъ они, произнесъ Павелъ Ивановичъ, остановившись противъ окна.-- Погодите-ка, я велю сдѣлать бифштексъ; со мною есть великолѣпнѣйшій кусокъ говядины.
-- Что до меня, я сейчасъ уѣзжаю, отвѣчалъ краснолицый, наливая себѣ и чиновнику еще по рюмкѣ.-- А ты что же, Петруша? Я и позабылъ про тебя.
Лучаниновъ поблагодарилъ, отвѣтивъ что не хочетъ, и вышелъ изъ избы.
-- Не хотите ли мадеры? Со мной есть превосходная, приставалъ къ краснолицему Тарханковъ.
Краснолицый покачалъ отрицательно головой, сморщившись отъ только что выпитой рюмки настойки; коммиссаріатскій замѣтилъ что "хлѣбное пользительнѣе". Павелъ Ивановичъ разлегся на диванѣ.
-- Лошади готовы, доложилъ вошедшій въ избу, уже облеченный въ свою тяжелую ливрею, малый краснолицаго.
-- Убирай же; да подай мнѣ трубку, отвѣчалъ краснолицый,-- напрасно ливрею надѣлъ; въ шинели неловко укладывать погребецъ.
-- Ничего-съ, прошепталъ малый, уставляя фляги въ сундучокъ съ безчисленными перегородками.
Павелъ Ивановичъ, вскочивъ съ дивана, молча взялъ подъ руку помѣщика.
-- Позволь, братецъ, намъ одну минуту. Выдь, пожалуста, обратился онъ къ станціонному, щелкавшему все время счетами за перегородкой.
Смотритель вышелъ изъ избы. Коммиссаріатскій принялся читать въ первой комнатѣ правила для станціонныхъ смотрителей, доставая въ то же время перышкомъ частицы жареной курицы, засѣвшія между зубами.
-- Послушайте, началъ вполголоса, введя за перегородку и взявъ легонько подъ бока краснолицаго, Павелъ Ивановичъ,-- прошу еще разъ, возьмите вы назадъ свой рапортъ. Ну, право, вы погорячились; сапоги, сукно вовсе не такъ дурны. Что же касается до той крупы которая.... Это была случайность.... Поймите, въ эдакой массѣ мудрено ли просмотрѣть; иногда самъ не знаешь вѣдь что принялъ.
-- Рапортъ отправленъ; еслибы даже я согласился, и то было бы уже поздно; не могу, отвѣчалъ краснолицый, застегивая свой сѣрый казакинъ и уставившись въ уголъ.
-- Можете, опять взявъ его легонько подъ бока, съ живостію возразилъ Тарханковъ.-- Можете; рапортъ еще не отправленъ?
-- Какъ не отправленъ? Такъ я сейчасъ же. Эй! крикнулъ краснолицый.
-- Погодите, уговаривалъ его, продолжая держать подъ бока Тарханковъ.
-- Эй, малый! повторилъ, не слушая его, краснолицый, освобождаясь изъ рукъ Павла Ивановича, который держалъ его точно влюбленный танцовщикъ держитъ хорошенькую балерину за тонкую, перетянутую въ рюмку талію.
Коммиссаріатскій съ напряженнымъ вниманіемъ читалъ наставленія смотрителямъ, висящія на стѣнѣ за стекломъ въ рамкѣ; крупныя, печатныя буквы онъ, разбиралъ такъ пристально, какъ будто это были какіе нибудь гіероглифы. Въ избу вошелъ малый въ ливреѣ съ трубкой для барина.
-- Скажи смотрителю что мнѣ нужны лошади назадъ на прежнюю станцію, обратился къ нему краснолицый.
Малый выпучилъ глаза и не двигался съ мѣста.
-- Что ты стоишь, болванъ? Тебѣ говорятъ, я ѣду назадъ, въ уѣздный городъ. Позови смотрителя.
-- Послушайте, вдругъ подскочилъ къ нему, весь вспыхнувъ, Тарханковъ.-- Вѣдь ничего изъ этого не выйдетъ, увѣряю васъ.
-- Посмотримъ, отвѣчалъ краснолицый, закуривая поданную слугой трубку.
Въ это время вошедшій смотритель объявилъ что назадъ лошадей онъ дать сейчасъ не можетъ.
-- У меня подорожная не въ одинъ конецъ, а для разъѣздовъ по всей Имперіи, произнесъ краснолицый.
-- Я знаю, ваше высокоблагородіе, но лошади у насъ на счету на каждой станціи.... Развѣ вотъ не подойдутъ ли....
-- Чтобъ были.... У меня важное дѣло; я ѣду по казенной надобности, закричалъ на него краснолицый.-- Ты отвѣтишь за это....
Смотритель помялся, сбѣгалъ на улицу и возвратясь сказалъ: "пожалуйте, Ваше высокоблагородіе; какъ-нибудь обернусь; извольте ѣхать на этихъ". Краснолицый былъ одинъ изъ тѣхъ, къ счастію исчезающихъ, людей которые чего потребуютъ, то вытребуютъ, какіе имъ не представляй резоны: "нельзя-де, по закону, или по другому чему", другой кричи, бѣсись, ничего не добьется, но подобнымъ краснолицому господамъ стоитъ прикрикнуть, пугнуть "казенною надобностью", и, глядишь, послушается ихъ самый неумолимый соблюдатель закона. Тарханковъ во время описанной сцены что-то разказывалъ съ жаромъ, вполголоса, коммиссаріатскому; чиновникъ, вмѣсто отвѣта, глядя въ полъ, почесывалъ поминутно за ухомъ.
Лучаниновъ сидѣлъ давно въ телѣгѣ, на крыльцѣ дремалъ Василій Семеновъ, откуда-то долеталъ молодецкій, похожій на трепакъ, стукъ двухъ ножей повара, рубившаго котлеты, малый въ ливреѣ жевалъ калачъ, стоя у телѣги и переговариваясь съ ямщикомъ и Лучаниновымъ.
-- Вы ѣдете назадъ? спросилъ Петръ Алексѣевичъ подошедшаго къ телѣгѣ спутника.
-- Назадъ, отвѣчалъ краснолицый, кряхтя взбираясь на телѣгу.-- Каковъ подлецъ! проговорилъ онъ, застегнувъ крючокъ шинели, причемъ лицо его, налившись, приняло нѣсколько звѣрское выраженіе.-- Пошелъ, произнесъ онъ, взявъ въ руки пѣнковую, дымящуюся трубку.
Малый вскочилъ на облучокъ, загородивъ растопырившимся капишономъ не интересный впрочемъ видъ на ожидающія путниковъ окрестности, и тройка поѣхала обратно по вьющейся среди пустыря грязной дорогѣ. На встрѣчу ѣдущимъ тянулся казенный обозъ; на зеленыхъ, парныхъ телѣгахъ лежали раненые; плѣнный Французъ, засучивъ красные панталоны, сидѣлъ на одномъ возѣ, покуривая трубочку. Лучаниновъ спросилъ его куда онъ ѣдетъ?
-- Въ Москву; мнѣ хочется увидать брата который тамъ, отвѣчалъ Французъ солдатскимъ жаргономъ, съ шикомъ приподнявъ свою алжирку.
-- Какимъ хватомъ сидитъ, точно въ каретѣ ѣдетъ, замѣтилъ краснолицый.-- Что онъ пробормоталъ?
Лучаниновъ перевелъ.
-- Теперь мнѣ жаль что я не поручилъ тебѣ побить этого подлеца Тарханкова, говорилъ краснолицый.
-- Выпей я двѣ-три рюмки водки, отколотилъ бы, произнесъ Лучаниновъ, закуридая папиросу.-- А что?
Спутникъ разказалъ ему что послѣднее донесеніе его перехвачено или пріостановлено Тарханковымъ.
-- Да что же вы безпокоитесь? Вѣдь, говорятъ, слѣдствіе начато? спросилъ Петръ Алексѣевичъ.
-- Начато; но какъ же онъ смѣлъ задерживать мой рапортъ? горячо возразилъ краснолицый.-- Положимъ что я не одинъ, и другіе донесли на него, подлеца.... Пошелъ, братецъ, проворнѣе; что ты, съ горшками что ли ѣдешь? крикнулъ онъ на ямщика распустившаго возжи.
Черезъ часъ въ почтамтѣ уѣзднаго города руссофилъ поднялъ бурю; почтмейстеръ, черноволосый толстякъ, заика, бѣгалъ, рылся въ книгахъ....
-- По.... помилуйте, ва.... ваше высо...ко....родіе, толковалъ онъ;-- от...отправленъ рапортъ.
Наконецъ, послѣ двухчасовой тревоги, крика краснолицаго и страшныхъ хлопотъ призваннаго городничаго, безтолковѣйшаго, но шумливаго старика на костылѣ,-- рапортъ отыскался въ конторѣ. Почтмейстеръ божился что забылъ отправить.
-- За....за....валился проклятый, говорилъ онъ, поблѣднѣвъ отъ страха.-- Я эста....фе....фету сейчасъ....
-- Да этого мнѣ мало, эстафету; ты съ мѣста улетишь, подъ судъ я упеку тебя, Ирода, говорилъ краснолицый, хоть никому изъ присутствовавшихъ неизвѣстно было что онъ нашелъ общаго между Иродомъ и почтмейстеромъ.
-- Не.... не погубите, умолялъ то краснолицаго, то городничаго, стучавшаго сердито костылемъ своимъ, почтмейстеръ.-- Зас....ставьте за себя Бога мо....молить. Семейство....
-- Дѣти что ли? спросилъ краснолицый.
-- Да.... дѣтей нѣтъ, лгать не.... не хочу, отвѣчалъ дрожащій, точно студень или желе, почтмейстеръ.
Петръ Алексѣевичъ, отведя въ сторону краснолицаго и городничаго, уговорилъ ихъ простить почтмейстера, отправить конвертъ съ эстафетою и ѣхать; такъ и было сдѣлано.
-- Въ полученіи доставь росписку въ Москву, говорилъ краснолицый почтмейстеру, садясь въ телѣгу.-- Записалъ ли гостиницу?
-- За...за....писалъ, ва....ваше превосходительство, вытянувшись, отвѣчалъ почтмейстеръ.
-- Смотри же у меня; я тебя.... горячился, постукивая костылемъ, городничій.-- Прощайте, крикнулъ онъ отъѣзжающимъ, пролетѣвъ мимо нихъ въ своихъ дрожкахъ.-- Очень радъ случаю, добавилъ онъ, сдѣлавъ въ заключеніе молодецки подъ козырекъ.
-- Прощайте, отвѣчалъ краснолицый, прибавивъ:-- а безтолковъ, Господь съ нимъ, и телѣга принялась подпрыгивать по деревянной мостовой городишка.-- Заставилъ, подлецъ, прокатиться слишкомъ шестнадцать верстъ лишнихъ, ворчалъ краснолицый, покуривая изъ своей пѣнковой трубки.
Когда тройка ихъ подлетѣла, часу въ десятомъ вечеря, снова къ прежней станціи, въ избѣ происходило что-то странное; у наружныхъ дверей стоялъ жандармъ въ шинели.
-- Нельзя, ваше высокоблагородіе, сказалъ онъ, заслонивъ дорогу руссофилу, вошедшему было на крыльцо.-- Не приказано никого впускать.
-- Не приказано, такъ не пускай. Закладывай поскорѣе, проговорилъ краснолицый, садясь на бревна подлѣ крыльца -- Набей мнѣ трубку, Васька
-- Что же это такое? спросилъ Петръ Алексѣевичъ, подходя къ нему.-- Тарханковъ здѣсь еще.... стало-быть....
-- Стало-быть дѣло идетъ на ладъ, самодовольно отвѣчалъ краснолицый, раскуривая поданную слугой трубку.-- Какъ же не здѣсь? Ты видишь, вонъ стоитъ его фургонъ, а вотъ коляска.
Лучаниновъ искоса посмотрѣлъ въ освѣщенное окно. Василій Семеновъ стоялъ, переминаясь съ ноги на ногу, съ бумагами въ рукахъ предъ какимъ-то полковникомъ въ эполетахъ и съ аксельбантомъ. Коммиссаріатскому чиновнику, должно-быть, понравились наставленія смотрителямъ; онъ поминутно подходилъ читать ихъ. Тарханковъ, по временамъ, злобно посматривалъ на него; облокотясь на окно, онъ сидѣлъ на лавкѣ, покручивая усы свои; время отъ времени онъ вскакивалъ и подходилъ къ столу съ какими-то поясненіями полковнику. Военный писарь, засучивъ оба рукава сюртука, бойко строчилъ какую-то бумагу за отдѣльнымъ столикомъ.
-- Кто это? Слѣдователь вѣрно? спросилъ Петръ Алексѣевичъ краснолицаго.
-- Много будешь знать, скоро состаришься, братецъ, отвѣчалъ краснолицый.
-- Готовы лошади, доложилъ малый.-- Прогоны смотритель проситъ отдать на слѣдующей станціи.
-- Хорошо.... А что-то свѣжѣетъ. Не выпить ли, Петруша, вамъ съ тобой по рюмочкѣ? какъ-то необыкновенно весело спросилъ краснолицый.-- Есть кусокъ хлѣба?
Малый досталъ изъ погребца пеклеванный хлѣбъ, соль и флягу; путники выпили по рюмкѣ водки, закурили одинъ трубку, а другой папиросу, и уѣхали со станціи.
Севастополь былъ взятъ; точно тихій ангелъ пролетѣлъ по Россіи; въ обществахъ, клубахъ, въ театрѣ не слышно было обычнаго, шумнаго говора толпы; всѣ говорили вполголоса, были неразговорчивы, унылы. Москвою проѣхали богатыри-Черноморцы, потопившіе свои корабли въ севастопольской гавани; героевъ Москва принимала радушно, но снѣдающая тоска по друзьямъ, по многомъ, мѣшала и гостямъ, и хозяевамъ веселиться. Нѣтъ, нѣтъ, а вырывался порою глубокій вздохъ, слеза у пирующихъ.
Теперь только война, умолкнувъ, сдѣлавшись прошедшимъ, начинала дѣлаться урокомъ, поученіемъ для Россіи; одни относили наши неудачи къ недостатку желѣзныхъ дорогъ, усовершенствованныхъ пушекъ и ружей; другіе обвиняли людей воспользовавшихся общею бѣдой какъ средствомъ набить себѣ карманы; нѣкоторые винили главнокомандующихъ; но всѣ единогласно удивлялись мужеству нашей арміи, самоотверженію являвшемуся во всѣхъ слояхъ ея, начиная отъ генерала до матроса; для честныхъ бойцовъ наступили дни почета, справедливаго признанія ихъ доблести, для негодяевъ дни обличенія, кары за низкія дѣла ихъ. Начались слѣдствія. "Такой-то взятъ, тотъ-то замѣшанъ, говорятъ," разказывалось вполголоса въ столичныхъ и губернскихъ обществахъ; и точно также какъ не вѣрилось что въ скромныхъ, знакомыхъ намъ людяхъ явилось геройство, такъ же не вѣрилось: какъ могъ такой-то, образованный, прекрасный съ виду человѣкъ залѣзть добровольно по уши въ такую грязь и подлость? "Быть не можетъ," невольно срывалось съ языка, при слухахъ о грустныхъ открытіяхъ слѣдователей; а между тѣмъ неопровержимыя улики, доказательства ярко озаряли страшную картину злоупотребленій. Каково было глядѣть на нее честнымъ односемьянамъ этихъ падшихъ нравственно людей? Что должна была перечувствовать, вынести иная мать, глядя на невинныхъ дѣтей, отецъ которыхъ опозорилъ свое имя предъ всею Россіей? И надо отдать справедливость, общество, правительство, простонародье, всѣ, всѣ старались поскорѣй забыть имена падшихъ, чтобы какъ-нибудь невольно не напомнить, не оскорбить намекомъ неповинныхъ ихъ семьянъ; участіе доходило до того что самихъ разжалованныхъ общество не казнило презрѣніемъ, отдавая содѣянное ими на судъ собственной ихъ совѣсти. Несправедливо иные объясняютъ равнодушіемъ, безучастнымъ отношеніемъ къ добру и злу эту высокую черту вашего общества; мы ищемъ глубже ея корня: онъ лежитъ въ тѣхъ же залогахъ любви, залогахъ смутно сознаваемыхъ, небрегомыхъ обладателями, но искони, повторяемъ, хранящихся въ душѣ русскаго человѣка. "Несчастнымъ" издавна звалъ и зоветъ народъ нашъ всякаго преступника; будь это воръ, убійца, всѣмъ у него одно названіе: "несчастный".
Въ число этихъ, поистинѣ несчастныхъ, завела необуздываемая алчность и Тарханкова. Получивъ отъ Аристархова на семьдесятъ тысячъ заемныхъ писемъ, годныхъ развѣ для завертыванія бритвенныхъ кисточекъ (ихъ была кстати цѣлая коллекція у Павла Ивановича), Тарханковъ точно конь закусилъ удила; съ налитыми кровью глазами, понесся онъ, влекомый страстью, чрезъ изгороди, бездорожицей, не разбирая пропастей, кустовъ, колючки держи-дерева, крутизнъ, овраговъ. Адвокатъ подлилъ масла, свѣтильникъ вспыхнулъ и разгорѣлся, дабы освѣтить то чего было не видно въ полумракѣ, весь безпорядокъ и соръ плохо прибранной комнаты. Наткнувшись на честность командировъ ополченій и полковъ, онъ пробовалъ всевозможныя средства, сначала чтобы сбыть гнилой провіантъ, изъѣденныя молью шинели и полушубки, потомъ чтобы хоть съ убыткомъ; выпутаться, унести по добру по здорову ноги, но дѣло не выгорѣло. Полетѣвшія съ разныхъ сторонъ донесенія подкрѣплены были энергическимъ вмѣшательствомъ руссофила. Взявъ нѣсколько полушубковъ, сапоговъ, доставленныхъ для его ополченцевъ, находившихся въ Севастополѣ (руссофилъ былъ, какъ мы уже сказали, начальникомъ своего губернскаго ополченія), честный начальникъ отправился съ ними прямо къ главнокомандующему. Послѣдній ужаснулся, увидя вещи, и тутъ же велѣлъ усилить коммиссію которой поручено уже было дознаніе. Тотчасъ по сдачѣ Севастополя, присланный изъ Петербурга флигель-адъютантъ началъ формальное слѣдствіе, первый актъ коего читатель и видѣлъ вмѣстѣ съ нами сквозь окно станціоннаго дома.
"Предопредѣленіе", сказалъ бы, вѣроятно, самъ Тарханковъ, еслибы не былъ прикосновенъ къ дѣлу, увидавъ какъ аккуратность его крѣпостнаго письмоводителя, Василья, и собственная страсть къ бумагамъ красиваго шрифта сразу помогли слѣдователю поймать конецъ нитки огромнаго клубка, намотаннаго и запутаннаго не безъ ловкости. Василій Семеновъ обезумѣлъ самъ отъ удивленія, увидя такое важное примѣненіе своей, казалось, безцѣльной и пустой работы.
Снявъ допросы, слѣдователь, въ сопровожденіи жандарма, отправилъ Павла Ивановича, впрочемъ въ его собственной коляскѣ, въ ближайшій губернскій городъ, объявивъ что онъ долженъ подвергнуть его домашнему аресту. Коммиссаріатскій, спутникъ Тарханкова, оказался членомъ слѣдственной коммиссіи; къ Павлу Ивановичу онъ подъѣхалъ, съ недѣлю тому назадъ, въ видѣ ходатая по дѣлу его; фамилія чиновника оказалась псевдонимомъ. Василій Савельевъ и поваръ получили тоже двухъ провожатыхъ, или, по выраженію Василья, "двухъ архангеловъ". Поваръ, любитель музыки, попросилъ у жандармовъ позволенія взять купленную у ямщика на станціи балалайку, и усѣвшись на фургонъ, всю дорогу наяривалъ Камаринскую, трепака и Барыню.
Василій Савельевичъ Аристарховъ не только не былъ замѣшанъ въ дѣло, но не былъ и подозрѣваемъ; никакихъ писемъ, ни даже имени его не попадалось въ арестованной походной перепискѣ Павла Ивановича. Вѣроятно, предвидя исходъ предпріятія, умный и опытный адвокатъ ограничился полученіемъ заемнаго письма и не вступалъ въ корреспонденцію и сообщество съ Тарханковымъ.
Отрадно было одно что кучка проворовавшихся была ничтожна въ сравненіи съ многочисленнымъ, почтеннымъ сонмомъ истинныхъ героевъ, людей явившихъ чудеса честной вѣрности долгу и мужества. Иноземныя войска несли изъ-подъ Севастополя домой гордое, хотя не совсѣмъ вѣрное, сознаніе побѣды, наши несли внутрь Россіи думу о самихъ себѣ, смиреніе предъ путями Промысла и отрадное чувство, убѣжденіе, что правота дѣла все-таки на нашей сторонѣ, что такъ или иначе кончилась борьба, но Русь атолла честно и за святую истину.
Что дала имъ война, что намъ, повѣдать объ этомъ человѣчеству дѣло историка. Прикованному же къ заранѣе обдуманному плану разкащику приходится оставить широкую рѣку народной жизни и снова плыть по узкимъ, мутнымъ и свѣтлымъ жизненнымъ ручьямъ отдѣльныхъ нарисованныхъ имъ личностей. Пойдемте въ эти тайники, порою мрачные, порой озаряемые, словно солнцемъ, лучами вѣчно зиждущей любви. И какъ отрадно побывать въ послѣднихъ, такъ тяжело спускаться въ мрачную, затхлую и сырую глубину лишенныхъ свѣта и тепла, душевныхъ подземелій.
Петръ Лучаниновъ, по окончаніи военныхъ дѣйствій, хотѣлъ проситься въ отпускъ, съ тѣмъ чтобы выйти совсѣмъ въ отставку (безденежье не позволяло ему служить въ кавалеріи), когда встрѣтившійся съ нимъ въ Крыму руссофилъ, пріятель отца и кромѣ того крестный отецъ Петра Алексѣевича, уговорилъ его отправиться съ нимъ въ качествѣ адъютанта ихъ ополченія; прежній адъютантъ былъ тяжело раненъ и лежалъ въ больницѣ въ Одессѣ. Лучаниновъ возразилъ было "что это нельзя, не переведутъ".
-- Это не твое дѣю; твое дѣло сказать: желаешь или нѣтъ? перебилъ его помѣщикъ.
Лучаниновъ отвѣчалъ что онъ не прочь. Руссофилъ взялъ шапку и поѣхалъ къ полковому командиру Лучанинова; съ недѣлю онъ ѣздилъ по бригаднымъ, дивизіоннымъ генераламъ, по военнымъ штабамъ, канцеляріямъ и выхлопоталъ таки приказъ "о прикомандировкѣ гусарскаго корнета Лучанинова къ начальнику такого-то губернскаго ополченія". Ополченіе было уже на обратномъ походѣ, когда они выѣхали изъ Крыма на почтовыхъ, чтобы догнать его. Чрезъ нѣсколько станцій, рано утромъ, они догнали ратниковъ; ополченцы поднимались съ дневки; народъ шелъ бодро, больныхъ было немного, но одежа и особенно обувь была плоха у многихъ.
-- И воровать у этого бѣднаго народа, говорилъ вполголоса Лучанинову руссофилъ, расхаживая вмѣстѣ съ нимъ по выстроившимся рядамъ ополченцевъ.-- Понимаешь ты теперь всю гнусность поступка этихъ.... Какъ назвать ихъ? добавлялъ онъ, взбираясь на телѣгу.
Отъѣхавъ станцію, двѣ, они останавливались, чтобы снова осмотрѣть ополченцевъ; начальникъ иногда подчивалъ ихъ на свой счетъ водкой. Зная съ дѣтства руссофила, Петръ Лучаниновъ не удивлялся его распорядительности и аккуратности; точно такъ дѣло шло у него и дома въ хозяйствѣ: со свѣтомъ поднимался онъ и отправлялся на бѣговыхъ, старинныхъ, звонкихъ дрожкахъ на работы. Старушка жена (они были бездѣтные) отправляла ему въ поле обѣдъ; послѣ обѣда отдыхалъ онъ на сѣнѣ или на снопахъ и только вечеромъ ворочался домой. Возвращаясь, онъ ѣхалъ обыкновенно шажкомъ, саженяхъ въ двадцати, за идущею толпой, и слушалъ хоровую пѣсню косцовъ.... Мужики и дѣвки, зная слабую струну помѣщика, по воскресеньямъ собирали хороводъ на зеленомъ лугу предъ стариннымъ его флигелемъ.
Въ Москвѣ Лучаниновъ заговорилъ было о разчетѣ прогоновъ и сталъ благодарить на прощаньѣ своего спутника, но руссофилъ отвѣчалъ на это:
-- Да кто же тебя отпуститъ; ты обязанъ проводить до мѣста ополченіе. Да потомъ что тебѣ здѣсь дѣлать? Опять пьянствовать съ какими-нибудь скотами? Вздоръ.... Ты поѣдешь ко мнѣ въ деревню.
Лучаниновъ что-то хотѣлъ возразить, но краснолицый, прехладнокровно указавъ малому на чемоданъ Петра Алексѣевича, произнесъ:
-- Что жь ты стоишь, дуракъ эдакой.... Выноси....
-- Я думалъ, началъ было слуга.
-- Думаютъ, братецъ, люди умные; гдѣ намъ съ тобой.... Готово что ли? Ну, поѣдемъ. Одѣвайся.
Лучаниновъ надѣлъ шинель, бормоча себѣ что-то подъ носъ, а черезъ недѣлю сидѣлъ въ деревнѣ краснолицаго, пославъ въ свой полкъ прошеніе объ отставкѣ. Въ Москвѣ онъ успѣлъ только заѣхать къ Корневу; въ свой домъ, на который уже наложено было запрещеніе, онъ не заѣхалъ даже; тамъ впрочемъ и не было никого; Гаврило Алексѣевъ жилъ въ семьей въ уѣздномъ городѣ, гдѣ перебивались и прочіе отпущенные на волю дворовые; поваръ нашелъ себѣ мѣсто въ Москвѣ, а Петруша приводилъ въ порядокъ планы владѣній и размежевывалъ Корнева съ однимъ деревенскимъ сосѣдомъ.