XX.
"Страшное время переживаемъ мы," писалъ на другое утро, вставъ со свѣчой, Владиміръ Лучаниновъ къ Корневу; онъ, между прочимъ, хотѣлъ увѣдомить его о смерти Конотопскаго. "Вчера мнѣ не спалось; случайно мнѣ попалась "Переписка Гоголя съ друзьями". Я сталъ читать и зачитался; въ первый разъ такъ понятно сдѣлалось мнѣ въ этихъ письмахъ многое. Событія, мнѣ кажется, ведутъ къ тому же вѣдь Россію, къ чему призывали ее наши поэты, именно: къ думѣ о себѣ, ко внутренней работѣ надъ собой, быть-можетъ къ покаянію. Ты скажешь, только Гоголь заговорилъ объ этомъ. А Жуковскій? Вспомни статью его о значеніи поэзіи. А Хомяковъ? Да не одну Россію, не одну родную семью, вѣдь весь міръ они звали къ любви, къ объятіямъ, къ мировой, но прежде къ покаянію.... Безъ этого не разрѣшить намъ ни славянскаго, ни какого вопроса.
Путемъ измѣнъ, путемъ раздора,
Стезей кровавыхъ, звѣрскихъ сѣчъ,
Добромъ не кончить вѣкъ намъ спора;
Кого на казнь изъ братьевъ влечь?
Метнувъ на жребій багряницу,
Опять любовь на крестъ ведутъ....
Но сонмъ ведущихъ, какъ Денницу,
Отъ горнихъ, вѣрьте, изженутъ.
И станутъ мракъ, и рабства своды,
И жажда свѣта насъ томить;
И какъ воды, святой свободы,
Хоть капли будетъ міръ просить
У жертвъ. Но жертвы скажутъ: "Братья!
Не мы ль о ней молили васъ?
"Не мы ли звали къ ней въ объятья?
"А вы цѣпьми вязали насъ."
И грозный образъ херувима
Безмолвно намъ заступитъ входъ;
И вспять, отъ вратъ Ерусалима,
Съ стенаньемъ родъ нашъ отойдетъ.
"....А между тѣмъ въ руccкой душѣ сколько богатыхъ залоговъ примѣненія къ дѣлу, къ жизни, высшей заповѣди любви. Не эта ли любовь звучитъ и вьется около сердца въ нашей задушевной русской пѣснѣ? Это не испанская огненная, страстная качуча; не италіянская, ласкающая слухъ мелодія; не французскій бойкій, щегольской куплетъ, -- наша родная пѣсня вся пропитана внутреннимъ чувствомъ; то слышится боль сердечная въ ея неотразимыхъ звукахъ, то любованье просторомъ, этимъ прообразомъ свободы, прирожденной человѣческой душѣ; самый разгулъ, такъ дико выразившійся въ какомъ-нибудь гулякѣ-Запорожцѣ, есть порожденіе того же чувства: "все ни почемъ, всего дороже мнѣ мое душевное движеніе". Эта сердечная ширь русской природы, какъ въ зеркалѣ, вся отразилась въ языкѣ: въ немъ есть всѣ краски, всѣ звуки, начиная отъ грубыхъ, оскорбляющихъ все дорогое человѣку, до ангельски чистыхъ, ласкающихъ даже бездушную природу словъ: "травушка, рѣченька, дороженька". Такая ширь опасна, если она не подчинится нетяжелому игу любви, не приметъ ея легкаго бремени. Замѣть, если Русскій пустится въ дурное, онъ перещеголяетъ всякаго иностранца. Эту опасность слышали и слышатъ наши рускіе художники; такъ русскій геніальный живописецъ пишетъ чуть не тридцать лѣтъ, взаперти, Явленіе Христа народу. Его картинѣ предшествуетъ Посл ѣ дній день Помпеи, разрушеніе ветхаго міра, въ виду небольшой кучки христіанъ, не даромъ помѣщенныхъ геніемъ на первомъ планѣ. Даже въ народныхъ сценахъ русскихъ живописцевъ благоухаетъ любовь къ человѣку, къ бѣдняку, къ нищему; клеймится, во имя любви, гнетъ, грубая зажирѣдость и всякое нравственное безобразіе.
"Честно пожертвовавъ самою славой, популярностью, наши художники немолчно зовутъ Русь, подобно гласу вопіющему въ пустынѣ, уготовать путь Господу. Одиноко, при общей легкомысленной насмѣшкѣ, раздавался ихъ голосъ, но правду одинокихъ рѣчей уже высоко цѣнятъ нѣкоторые, и оцѣнить еще выше грядущее.
"Залоги, повторяю, есть въ Россіи богатые. Гляди, не это ли святое чувство любви несетъ милліоны за общее дѣло? Не оно ли стоитъ, что мученикъ, противъ цѣлой Европы за родныя твердыни? Это подспудная сила любви, подобно молніи, излетѣла въ словѣ нашего друга: "какъ же братцы? Вѣдь надо выручить товарищей?" А что жь иное, не любовь ли говорила устами умирающаго русскаго царя: "иду молиться за Россію!"
"Видишь, какіе богатые залоги, какой кладъ хранится въ русской душѣ; какая плодотворная почва дана, и горе будетъ вамъ, если мы не воздѣлаемъ ее, а дадимъ ей зарости крапивой и терніемъ."
Давно разсвѣло, а свѣчи все еще горѣли на столѣ записавшагося Лучанинова; погруженный весь въ свою любимую думу, онъ позабылъ было что обѣщалъ вчера зайти къ сосѣдкѣ. "Знать, мы только умѣемъ толковать въ стихахъ о любви къ ближнему, а вотъ бѣдная женщина", думалъ онъ, запечатывая письмо, "проситъ помочь ей, я забылъ, отнѣкиваюсь незнаніемъ, недосугомъ. А между тѣмъ помощь беззащитному развѣ не есть прямое примѣненіе христіанской любви къ дѣлу?" продолжалъ онъ размышлять, одѣваясь. "А не другое ли зоветъ тебя туда отчасти?" мелькнуло у него въ головѣ. И ему представилось какъ бы расхохотался Конотопскій; онъ, потирая руки и подпрыгивая, непремѣнно сказалъ бы: "а что, братъ, ты смѣялся что я ѣду спасать человѣчество? А ты? Тебя, ну хоть отчасти, не манить туда небось хорошенькая женская головка?" Но послѣ шутливой рѣчи слышалась другая, серіозная рѣчь Конотопскаго: "смѣло ступай; ты человѣкъ честный. Какъ знать, можетъ-быть тамъ крайне нужно твое участіе, можетъ защита?"
Натянувъ ваточное пальто, Лучаниновъ заперъ одинокую свою обитель и отправился чрезъ улицу къ сосѣдямъ; входъ былъ со двора; пройдя по усыпанной пескомъ, расчищенной, узкой тропинкѣ, онъ поднялся по новой, узенькой лѣсенкѣ и постучался въ дверь съ надписью каракулями: "Madame Тоporofleka". Дверь отворилась, и гость вошелъ въ первую, уставленную старинными сундуками, опрятно прибранную, комнату; влѣво, за ширмою, стояла широкая кровать, вправо -- бѣлая кухонная печь съ колпакомъ для дыма. Старушка, въ бѣлою чепцѣ и темномъ ситцевомъ платьѣ, вышла ему навстрѣчу.
-- Просимъ покорнѣйше, говорила она.-- Сюда вотъ не угодно ли повѣсить вашу бекешъ, господинъ губернскій секретарь
Лучаниновъ раздѣлся и вошелъ во вторую, вѣроятно исправлявшую должность гостиной, небольшую комнату. Въ сторонкѣ на столѣ кипѣлъ самоваръ. У полукруглаго, знакомаго вошедшему, окна стояла, потупившись, дѣвушка лѣтъ четырнадцати, въ свѣтломъ ситцевомъ, лолукороткомъ платьѣ; нагнувъ головку, она очень неловко отвѣтила на поклонъ вошедшаго; на оживленномъ, съ нѣсколько поднятымъ носикою, лицѣ ея вспыхнулъ яркій румянецъ; большіе темносиніе глаза, украдкой, наскоро взглянувъ на гостя, снова исчезли подъ опущенными темными рѣсницами. Во всей головкѣ дѣвушки, съ какимъ-то страннымъ локономъ на лбу, въ сжатыхъ губахъ, было что-то оригинальное; украдкой взглядывая по временамъ на гостя, она, перебирая свой бѣлый фартучекъ, продолжала стоять за одномъ мѣстѣ Старуха усадила Лучанинова и вытащила изъ комода, нѣсколько знакомую уже ему кипу пожелтѣвшихъ бумагъ.
-- Вы мнѣ позволите курить?..
-- Сдѣлайте одолженіе, отвѣчала старушка.-- Дай сѣрничку, обратилась она къ внучкѣ.
Дѣвочка покраснѣла; ей, замѣтно, не хотѣлось почему-то покидать занятую позицію; она придвинула къ окну стоявшій неподалеку отъ нея стулъ, набросила на него какой-то желтый платокъ, во не успѣла сдѣлать отъ окна двухъ шаговъ, какъ изъ-подъ стула, стукнувъ фарфоровою головой объ полъ, высунулось глупое, румяное лицо упавшей куклы.
-- Вотъ, господинъ губернскій секретарь, начала старуха, развертывая старыя бумаги.
Дѣвочка отошла снова къ окошку, подавъ спичешницу.
-- Вотъ посмотрите, продолжала старушка.
-- Вы мнѣ позвольте взять ихъ на домъ.
-- На домъ-то?... замялась старуха, поправляя чепецъ.-- Изволите видѣть, господинъ....
-- Очень хорошо. Я посмотрю ихъ здѣсь, перебилъ Лунаниковъ, покраснѣвъ немного, но не обидясь недовѣріемъ старухи къ нему, какъ къ незнакомому.
-- Разлей же кофе, Маріанночка. Что ты стоишь? оказала, не то по-польски, не то по-русски, старуха.
Дѣвушка подошла къ столику и застучала чашками; замѣтивъ издали выглядывавшую изъ-подъ стула куклу, она, воспользовавшись минутой когда гость нагнулся надъ бумагами, проворно подошла къ окну и сердито толкнула носкомъ ботинки куклу; кукла спряталась.
-- Не стучи такъ. Разливай же, замѣтила старуха, обратившись къ молодой, усердно разставлявшей чашки, хозяйкѣ.-- Подай сначала гостю, Маріанночка.
"Славное имя", подумалъ Лучаниновъ. Дѣвочка подала ему стаканъ на подносѣ; она совсѣмъ покраснѣла, когда Лучаниновъ принялъ стаканъ; локонъ на лбу раздѣлился за нѣсколько колецъ; темные зрачки глазъ глядѣли въ сторону изъ-подъ густыхъ, полуопущенныхъ темныхъ рѣсницъ. "Какая красивая головка", подумалъ Лучаниновъ, поблагодаривъ угощавшую.
-- Оставь здѣсь подносъ, приказала старуха побѣжавшей было обратно съ нимъ къ столику внучкѣ.-- Можетъ-быть, господинъ губернскій секретарь скушаетъ вотъ хлѣба съ масломъ, или бисквитовъ?
Лучаниновъ принялся читать лежавшія сверху въ связкѣ бумагъ прошенія.
-- Это вотъ рѣшеніе гражданской палаты. Дѣло въ сенатѣ; мы подали на аппелдяцію, говорила старуха. Но нельзя сказать чтобъ очень внимательно слушалъ ее молодой адвокатъ; глаза его поминутно перебѣгали отъ желтоватаго, морщинистаго лица старухи къ свѣжему личику намазывавшей на ломтикъ хлѣба масло дѣвушки. Онъ любовался ею какъ любуется живописецъ красивою натурщицей. "Въ наивности, вотъ гдѣ истинная грація", думалъ онъ. Селомъ, деревней вѣяло отъ дѣвушки, здоровьемъ, которымъ надѣляетъ воздухъ, ароматъ сосновыхъ лѣсовъ, березовой рощи, залахъ ржи и чистое, безоблачное, какъ душа ребенка, небо.
-- Вы мнѣ потрудитесь сказать о чемъ вы желаете оправиться? спросилъ Лучаниновъ.
-- А вотъ нумерокъ у меня, отвѣчала старуха, доставая изъ ридикюля клочокъ бумаги.-- Вотъ, есть ли отвѣтъ изъ Петербурга на эту бумагу?
-- Да это не у насъ; это въ палатѣ нужно справиться.
-- Ахъ, вы не тамъ служите, начала было старуха.
-- Не тамъ; но это все равно, я съ удовольствіемъ съѣзжу и узнаю, перебилъ ее, нѣсколько испугавшись и поднимаясь съ мѣста, Лучаниновъ.-- А бумаги позвольте мнѣ разсмотрѣть въ другой разъ.
-- Вотъ эти старые документы, пожалуй, я вамъ дамъ, го(ворила старуха, перебирая дрожащими руками бумаги.-- Я какъ-то, не знаю почему, думаю что вы не воспользуетесь моею простотой, прибавила она улыбаясь и передавая бумага.-- Вотъ вы увидите изъ нихъ какія права на нашей сторонѣ, да некому и нечѣмъ взяться, господинъ губернскій секретарь.
Лучаниновъ, завернувъ свертокъ ветхихъ листовъ, съ висящими за шелковыхъ снурахъ старинными печатями, раскланялся. Старушка пошла въ переднюю проводить его; дѣвушка поклонилась, какъ кланяются дѣти, когда имъ велятъ поклониться. "Что она, сердится что ли на меня?" подумалъ Владиміръ Алексѣевичъ, выходя въ переднюю.
Отдавъ въ почтамтѣ письмо къ Корневу, Лучаниновъ поѣхалъ въ палату сдѣлать справку; не добившись никакого толка отъ чиновниковъ, занятыхъ какимъ-то спѣшнымъ дѣломъ, онъ уже надѣлъ пальто, какъ къ нему подошла небольшая фигурка, въ писарскомъ, военномъ сюртукѣ, съ полинялымъ галуномъ на воротникѣ.
-- Вамъ угодно сдѣлать справку по дѣлу Топоровскихъ?-- спросила фигурка, уставивъ на Лучанинова черные, умные глаза.
Черные, кудрявые волосы, выговоръ и ухватки подошедшаго обличали его еврейское происхожденіе.
-- Да, отвѣчалъ Лучаниновъ,-- но господа чиновники говорятъ что не знаютъ, что имъ некогда.
-- Они не знаютъ, отвѣчала фигура;-- дѣло у секретаря. Если угодно, я могу вамъ доставить справку, прибавилъ таинственный писарь, провожая Лучанинова въ сѣни.
Лучаниновъ остановился. "Врешь вѣдь ты, вѣроятно?" подумалъ онъ. Фигура, какъ бы отвѣчая на его мысль, съ увѣренностью посмотрѣла на него своими умными глазами.
-- Такъ я попрошу васъ, если вы можете, началъ Лучаниновъ.
-- Могу, отвѣчала фигура;-- только... прибавила она нерѣшительно, уже посмотрѣвъ въ имъ.
Лучаниновъ вынулъ изъ портмоне трехрублевую бумажку и, краснѣя, всунулъ ее въ потную руку писца вмѣстѣ со своимъ адресомъ.
-- Завтра я вамъ доставлю справку; я васъ застану часовъ въ шесть? спросилъ писарь, проворно сунувъ за бортъ сюртука бумажку и опять уставивъ глаза на Лучанинова.
-- Застанете.
-- Я приду въ шесть часовъ къ вамъ на квартиру.
Лучаниновъ простился съ намъ и поѣхалъ обѣдать, размышляя о томъ что нигдѣ, видно, не обходится дѣло безъ подспудныхъ, скромно дѣйствующихъ силъ; наскоро отобѣдавъ вдвоемъ съ газетой въ трактирѣ, Владиміръ Алексѣевичъ воротился домой, и улегшись съ сигарой за диванѣ, началъ разсматривать переданныя ему старухой бумаги. Это были потемнѣвшія тетради, сшитыя красными, шелковыми снурками, писанныя по-русски; въ концѣ, къ инымъ были приложены, къ другимъ привѣшены, черныя восковыя печати, съ княжескимъ, полустершимся гербомъ; въ кудрявыхъ заглавныхъ буквахъ грамотъ были выведены писцомъ цѣлые узоры, травы, даже птицы. "Выписка изъ книгъ уголовныхъ трибунальскихъ воеводства Кіевского", прочелъ Лучаниновъ. "Лѣта господского нароженья тысяча шестьсотъ осьмаго десять, мѣсяца іюня двадцать шестаго дня, предъ нами, депутатами суда, уголовнаго трибунала встали..." Далѣе шли имена, между прочимъ имя какого-то "вельможнаго княжати Ивана Топора"; затѣмъ шли названія селъ, совсѣмъ русскія: Погостъ, Заволочье, Горностаи, даже какое-то Иваново-дворище съ бобровыми гоны и рыбными ловлями. Все это отдавалось "его милости, княжати Панкрату, брату моему", пояснялось въ грамотѣ: "съ подаваньемъ въ нашу дѣдовскую церковь Ивана Предтечи". Имѣнье отдавалось "з слугами, боярами панцырными и путными подыми, тяглецами, огородниками и подсусѣдками, и вшелюкими з нихъ повинностями". Выше печати виднѣлась подпись князя Ивана, русскими, увѣсистыми каракулями; въ концѣ подписи оказано было: "рука сва"; дальше шли подписи депутатовъ и свидѣтелей, по-русски и по-польски. По прочтеніи бумагъ, которыхъ было штукъ за десять, предъ Лучаниновымъ развернулась цѣлая повѣсть окатоличенія стариннаго, княжаго русскаго рода; и бумагахъ позднѣйшихъ годовъ умершаго "князя Ивана Топора" уже перекрестили въ "Януша"; о церкви "Ивана Предтечи" не было и помина, а жертвовалось завѣщателями на костелъ; то и дѣло попадались имена патеровъ: подспудныя силы, просто, возились между полинялыми отъ времени строками старинныхъ грамотъ. "О какой же измѣнѣ толкуютъ ксендзы Полякамъ переходящимъ въ православіе? Это выдумка Рима. Возвращаясь къ намъ въ церковь, они ворочаются домой, къ своимъ, на родину", думалъ Лучаниновъ "Скорѣе къ намъ, братья!" чуть не вымолвилъ пылкій молодой человѣкъ. Воображеніе рисовало уже ему день примиренія коварно разлученныхъ односемьянъ, свѣтлый, радостный день обоюднаго разъясненія вѣковой размолвки. Настанетъ ли онъ когда-нибудь?
Какимъ-то особымъ свѣтомъ одѣлась для него новая, молодая знакомка; онъ рядилъ уже ее, мысленно, въ богатую жемчужную повязку, въ сарафанъ, видѣлъ за пяльцами въ узорчатомъ, старинномъ русскомъ теремѣ. Въ чертахъ хорошенькаго личика, въ глубокомъ взорѣ темносинихъ глазъ, онъ отыскалъ что-то какъ будто виданное тамъ, у насъ въ Россіи. "Есть даже что-то старорусское въ ней; право есть," думалъ онъ, поднявшись съ дивана...; "напримѣръ лобъ, глаза напоминаютъ нѣсколько портретъ Евдокіи Лукьяновны Стрѣшневой." И какъ же злился онъ на Римъ, на эти подписи давно сгнившихъ въ землѣ досадныхъ патеровъ. "Не въ одномъ звукѣ да образѣ намъ портилъ этотъ Римъ. А въ жизни? Въ исторіи? Думали ли, въ самомъ дѣлѣ, князья Панкратій и Иванъ, что ихъ праправнучка будетъ молиться не въ дѣдней церкви Ивана Предтечи, а въ костелѣ?"