XIX.
Предъ широкомъ теченіемъ народныхъ, міровыхъ событій кажутся мелкими, ничтожными узенькіе ручейки жизни отдѣльныхъ лицъ; вопль человѣка вырвавшійся отъ своей личной боли во время народной, земской бѣды напоминаетъ плачъ ребенка раздавшійся во время проповѣди.
Война была въ разгарѣ; Крымъ наводненъ былъ Французами, Англичанами; Кронштадтъ, Петербургъ ждали на весну блокады. Севастополь еще держался, благодаря геройству нашихъ войскъ; Россія съ сердечнымъ трепетомъ слѣдила за ходомъ осады и военныхъ дѣйствій. Не одна мать, жена, съ замираніемъ сердца пробѣгала первыя страницы газетъ, гдѣ помѣщались исключенные не изъ однихъ служебныхъ, но и изъ жизненныхъ списковъ. Читая геройскіе подвиги знакомыхъ, какъ-то не вѣрилось: "неужели это тотъ самый, добродушный, скромный человѣкъ, котораго видали мы въ семьѣ, въ кругу пріятелей, на бульварѣ, въ оперѣ? Неужто эти чудеса мужества, эти подвиги неслыханнаго терпѣнія творятся тѣми самыми солдатами которые ходили бывало въ караулы, не выказывая никакихъ особенныхъ признаковъ храбрости?" Да; это въ нихъ, въ тѣхъ самыхъ людяхъ, событія вызвали хранившіяся до поры до времени подъ спудомъ великія душевныя силы; это они, тѣ самые солдаты, ходятъ на вѣрную смерть съ молитвою и русскою пѣсней. А эта пѣсня, это тотъ самый звукъ, та искра которая вылетѣла, помните, изъ-подъ смычка русскаго музыканта. Это она разгорѣлась, будто въ полымя, въ могучій хоръ, чтобъ ободрить идущихъ биться, умирать за родину. Это мощное слово молитвы то самое которое разсѣянно и равнодушно мы слушали и слушаемъ въ церквахъ; евангельскій разказъ о страстяхъ Господнихъ, читанный въ Севастополѣ подъ оглушающій грохотъ орудій, слышнѣе, говорятъ, былъ каждому чѣмъ на торжественной обѣднѣ, произносимый въ полной тишинѣ и голосистымъ протодіакономъ. И очевидно стало всѣмъ и каждому, имѣющему уши слышать, что не вотще, не даромъ посылаются народамъ испытанія и невзгоды, что земская бѣда вызываетъ земскія силы, народное самосознаніе. Грозное зарево войны озарило и героя, и труса, мужа неколебимой честности и жалкаго казнокрада, подло воспользовавшагося общественнымъ бѣдствіемъ; торжественно, предо всею Россіей, обличились "вся тайная", всѣ помышленія, объявилось все душевное нутро, у одного со всею его красой, у другаго со всѣмъ, подспуднымъ до тѣхъ поръ, ужасающимъ безобразіемъ. Геройство Нахимовыхъ. Корниловыхъ, Истоминыхъ, Хрулевыхъ, распоряжавшихся спокойно, точно на смотру, подъ перекрестнымъ огнемъ непріятельскихъ батарей, заставляло даже Русскихъ думать: "да полно, чувствуютъ ли эти поди что-нибудь? Понимаютъ ли опасность?" Одна завѣтная молитва слышалась у умирающихъ: "сохрани, Господи, царя и матушку Россію". Умирали безъ ропота, безъ стона; переселялись въ другой міръ словно въ сосѣднюю губернію.
Неширокому жизненному ручью многихъ довелось примкнуть, слиться, въ эти грозные дни, съ неоглядно широкимъ потокомъ народной жизни. Незабвенныя, помянутыя нами выше имена уже занесены на страницы русской лѣтописи. А сколько стоявшихъ ниже, незамѣтнѣе, легло подъ Севастополемъ! Сколько такихъ которыхъ имена скромно занесены въ сердечный синодикъ женъ, дѣтей, товарищей и братьевъ!
Владиміръ Лучаниновъ однажды, воротясь со службы, нашелъ, наконецъ, у себя на столѣ письмо изъ Крыма. Черная печать конверта предвѣщала уже недоброе; адресъ былъ писанъ незнакомою рукой; нетерпѣливо выдернувъ письмо, онъ увидалъ почеркъ брата и перекрестился. "Значитъ живъ," подумалъ онъ, "вѣрно...." Онъ не успѣлъ окончить мысли, какъ имя "Конотопскій" попалось ему первое. Сквозь слезы Лучаниновъ едва могъ читать:
"Конотопскаго нѣтъ больше на свѣтѣ; я не могу опомниться: такъ это быстро и неожиданно случилось. Онъ убитъ въ одной изъ схватокъ какого-то нашего пѣхотнаго отряда съ отрядомъ французскихъ драгунъ, посланныхъ, вѣроятно, для развѣдыванія. Вотъ какъ это было. Рано утромъ, чѣмъ свѣтъ, небольшой отрядъ нашихъ гусаръ возвращался, съ командировки въ главную квартиру; отрядомъ, гдѣ былъ и я, командовалъ Конотопскій; ѣдемъ; вдругъ, вправо, не очень вдалекѣ, раздались ружейные выстрѣлы; два, три, наконецъ чаще, чаще и слились въ довольно сильную перепалку. Конотопскій остановилъ коня, и обратясь къ гусарамъ, спросилъ: "а это вѣдь наша цѣль схватилась съ какимъ-нибудь непріятельскимъ отрядомъ; отберитесь человѣкъ пять, съѣздите, узнайте." Отъ отряда отдѣлились пятеро и поскакали рысью, цѣликомъ, мелкимъ кустарникомъ, идущимъ по горѣ отдѣлявшей насъ отъ схватки. Конотопскій остановилъ отрядъ, а самъ слѣзъ съ лошади. Минутъ черезъ пять наши, глядимъ, несутся назадъ во весь опоръ. "Французы окружили вашу роту, ваше благородіе; она куда-то шла." -- "Много ли ихъ?" спросилъ Конотопскій. "Не разберешь въ дыму," отвѣчалъ одинъ изъ вѣстовыхъ, осаживая лошадь. "Надо быть больше чѣмъ нашихъ." -- "Такъ какъ-же, надо выручать!" замѣтилъ Конотопскій, влѣзая за лошадь. Я хотѣлъ предостеречь его что онъ можетъ отвѣтить вступивъ безъ приказанія въ схватку, во не успѣлъ. Конотопскій скомандовалъ: "за мной, въ галопъ", и мы неслись по кустамъ, куда, зачѣмъ, я до сихъ поръ не понимаю. Минутъ, надо быть, черезъ пять, мы заслышали крикъ, и вскорѣ увидали подъ горой толпу лѣшихъ и конныхъ обившихся въ кучу; надъ ними стояло облако дыма, но стрѣльбы не было; изрѣдка раздавался одинокій пистолетный выстрѣлъ. "На выручку, братцы; надо выручить товарищей," крикнулъ Константинъ Михайловичъ, пришпоривъ коня и выхвативъ саблю. Гусары кинулись за нимъ съ крикомъ: "на выручку". Я очутился въ смѣшанной толпѣ, ударилъ какого-то лѣшаго, въ синемъ мундирѣ, раза два саблей; затѣмъ подлѣ меня раздалось нѣсколько выстрѣловъ; лошадь моя взвилась вдругъ на дыбы и со всего розмаха грянулась чуть-чуть не на спину, прижавъ мнѣ правую ногу. Я попробовалъ высвободиться, но ударъ чѣмъ-то по затылку отшибъ мнѣ память. Опомнился я только въ полдень, у бивачнаго костра; подлѣ меня стояло сѣдло мое; шагахъ въ двадцати кучка гусаръ, подлѣ лошадей, покуривала трубки; кругомъ было поле съ рѣденькимъ, тощимъ кустарникомъ; моросилъ дождикъ; я оглянулся; сзади, шагахъ въ шести, лежалъ на шинели, въ рубашкѣ и рейтузахъ. Конотопскій; трое солдатъ стояли подлѣ на колѣняхъ. Я вскочилъ чтобы подойти къ нему; онъ приподнялся, взглянулъ прямо мнѣ въ глаза и упалъ на руки гусара, хотѣвшаго было поддержать его. "Отошелъ; царство небесное," произнесъ страшное слово солдатъ, опуская осторожно на шинель усопшаго. Вахмистръ затеплилъ въ головахъ, перекрестившись и воткнувъ въ землю, желтую, откуда-то взявшуюся, свѣчку. Двѣ пули засѣли у него въ лѣвой сторонѣ груди, и, должно-быть картечью, раздробило кисть лѣвой руки, такъ что невозможно было отдѣлить пальцы отъ. поводьевъ; ремни отрѣзали. Невдалекѣ, поматывая концами обрѣзаннаго повода, звонко ржалъ, какъ ни въ чемъ не бывало, караковый, красивый Бульба Конотопскаго; вдали, подлѣ куста, валялся трупъ моей, убитой въ ухо, лошади. Странно: наканунѣ Конотопскій, надоѣлъ мнѣ, хлопоталъ съ кѣмъ бы отправить четвертакъ въ Севастополь: "надо помянуть мнѣ одного солдатика," говорилъ онъ, "славный, ахъ, какой славный былъ человѣкъ! Надо помянуть его." Четвертакъ былъ отправленъ съ деньщикомъ какого-то генерала, проѣзжавшаго въ Севастополь мимо нашего бивака. Что это былъ за солдатъ, узнавалъ я у гусаръ, не знаютъ. Третьяго дня похоронилъ я друга; солдаты плакали навзрыдъ; они любили его пламенно, да и нельзя было не любить этого человѣка. Пишу въ землянкѣ у одного артиллериста; у меня пера и чернилъ, по старинѣ, не имѣется. Извини что черный сургучъ, знаю что напугалъ тебя, но здѣсь красный выводится. Прощай; я здоровъ, нога побаливаетъ немного, но не опомнюсь отъ утраты. Я потерялъ друга, няньку.... Да ты лучше меня самого знаешь кого я потерялъ. Севастополь держится."
Лучаниновъ, сложивъ письмо, сѣлъ къ столу, поддеревѣ голову руками. "Вотъ новая, драгоцѣнная намъ могила," думалъ онъ, "новый, живой образъ человѣка, любящаго ближняго не однимъ словомъ, а дѣломъ и истиною." И видѣлся ему, будто живой, ликъ отшедшаго, вспоминались его шутки, его смѣхъ, голосъ, манеры. Владиміръ Алексѣевичъ взялъ шляпу, надѣлъ пальто и отправился, услыхавъ звонъ къ вечернѣ, отслужить паннихиду; послѣ вечерни, одинъ сиплый голосъ дьячка запѣлъ "вѣчную память", но слово досягало до глубины души. "Я понимаю теперь", думалъ выходя изъ церкви Лучаниновъ, "какой глубокій смыслъ имѣла, на Страстной, прежде о священная обѣдня въ осажденномъ Севастополѣ; пѣли обыкновенно, также, во не такъ, какъ мы здѣсь, слушали: "нынѣ силы небесныя съ нами невидимо служатъ".
И потрясенный новымъ горемъ организмъ молодаго человѣка то и дѣло вышибалъ слезы; онъ пробовалъ сдерживать изъ; тогда, какъ бы въ отместку, нервы, -- эти проводники, телеграфныя нити отъ души къ тѣлесному составу,-- подымали лихорадочную дрожь и тревогу. Лучаниновъ сѣлъ на скамейку на бульварѣ; ему не хотѣлось домой; хотѣлось воздуха.
"Что это? Разумъ, или просто шальная пуля, случай?" продолжалъ онъ свои размышленія, быстро поднявшись со скамьи и направляясь къ рѣкѣ по усыпанному пескомъ снѣгу бульвара. "Будто бы ужь ни на что больше не былъ годенъ этотъ прекрасный человѣкъ?" Воспоминаніе о матери, зачѣмъ-то, налетѣло на него легкою тучкой; и думалось ему: "не для того ли рано покидаютъ васъ подобные люди чтобъ оставить въ нашей памяти, во всей чистотѣ, свой образъ? Тогда еще есть смыслъ: въ нихъ влюбляешься больше и больше, ибо въ отдаленіи исчезаютъ немногія пятна которыя, какъ во всякомъ изъ насъ, были и въ нихъ, конечно. Стало-быть, чтобы сдѣлаться силою надо стать жертвою, исчезнуть; договоривъ задушевное слово, бѣжать, даже не полюбовавшись имъ, изъ теплаго кружка друзей? Можетъ-быть, такъ и слѣдуетъ. Но если такъ, придется вѣдь бесѣдовать часто съ отшедшими, ибо никто не замѣнитъ, никто не повліяетъ на меня такъ именно, какъ вліялъ хоть бы покойникъ Конотопскій?"
Чтобы не показалась нѣсколько неясною послѣдняя мысль Лучанинова, мы скажемъ о ней два, три слова читателю. Художникъ-писатель, напримѣръ, сидя за работой, въ своемъ одинокомъ углу, постоянно ведетъ бесѣду съ тѣмъ, съ другимъ: пишетъ ли онъ смѣшную сцену, онъ представляетъ себѣ какъ прочтется она человѣкомъ особенно чуткимъ къ смѣшному; изображая разговоръ двухъ влюбленныхъ, непремѣнно припомнитъ пріятеля который любитъ потрунитъ надъ сантиментальностью, припомнитъ для того чтобы справиться: "что-то онъ скажетъ?" Въ жизни, гдѣ вѣчно недосугъ, это вліяніе на васъ другихъ не такъ замѣтно какъ въ одинокія, безмолвныя минуты творчества; тамъ, въ жизни, мимолетнѣе, быстрѣе дѣлаются эти справки, но все-таки дѣлаются. Въ самосозиданіи каждаго человѣка участвуютъ многіе; еслибы дѣлать цитаты, отмѣчать откуда то или другое во мнѣ, оказалось бы что даже у недальняго человѣка, у ребенка, есть чему поучиться. Какъ безчисленно разноцвѣтны дары розданные людямъ природою, такъ неизмѣримо количество силъ тайно зиждущихъ человѣка.
Стало смеркаться; за той сторонѣ замерзшей рѣки свѣтились огоньки въ домахъ; съ широкаго простора другаго, отлогаго берега, рѣзкій вѣтеръ несъ снѣжную пыль. Лучаниновъ повернулъ назадъ и пошелъ медленнымъ шагомъ на квартиру. Впереди его шла старуха, въ потертомъ атласномъ черномъ салопѣ, съ увязанною огромнымъ платкомъ головою. Поравнявшись съ нею, молодой человѣкъ остановился чтобы вынуть папироску. Старуха тоже остановилась.
-- Извините, робко начала она, -- вы, кажется, господинъ губернскій секретарь, Лучаниновскій? Служите здѣсь?
-- Точно такъ, отвѣчалъ Лучаниновъ. (На службѣ, согласно свидѣтельству консисторской метрики, онъ именовался Лучаниновскимъ.)
-- Мы съ вами сосѣди, господинъ губернскій секретарь, продолжала, съ польскимъ выговоромъ, потряхивая головой, старуха.-- У меня дѣло; вы, какъ служащій при начальникѣ, можетъ-быть, даже знаете.... Процессъ, изволите видѣть, объ имѣньѣ... Всѣ доказательства въ нашу пользу, господинъ губернскій секретарь, но дѣло мое женское, безграмотное почти, стара, и посовѣтовать.... Я не богата, -- такъ посовѣтовать и некому.... всѣ документы у меня.... Вотъ, продолжала старуха, вытаскивая изъ-подъ салопа толстую связку увязанныхъ въ платокъ бумагъ.-- Вотъ, господинъ губернскій секретарь, говорила она, подойдя къ лавочкѣ и принимаясь дрожащими руками развязывать узды пачки.
-- Это вы потрудитесь принести ко мнѣ, остановилъ ее Лучаниновъ.-- Впрочемъ, не знаю буду ли я вамъ полезенъ; я плохой юристъ, но если дѣло въ какой-нибудь справкѣ, извольте, я готовъ сдѣлать ее вамъ.
-- Многаго я дать пока не въ силахъ, во что могу я заплачу за хлопоты вамъ, господинъ губернскій секретарь; не принимаете ли вы меня за нищую? обидчиво произнесла, спрятавъ бумаги, старуха.
-- Помилуйте, мнѣ и въ мысль не приходило, отвѣчалъ краснѣя Лучаниновъ.-- Но я не адвокатъ; справку, это такая бездѣлица, я сдѣлаю вамъ безплатно; но вести весь процессъ вашъ не берусь, просто потому что не сумѣю. Позвольте мнѣ....
-- Топоровская, сдѣлавъ нѣчто въ родѣ реверанса, отвѣчала старуха.
Лучаниновъ покраснѣть.
-- Я любуюсь вашею внучкой: какая славная, должно-быть, дѣвочка, проговорилъ онъ, закуривая папироску. Гдѣ она учится?
-- Ходила было въ школу, да я взяла; далеко: шутка ли ребенку въ морозъ.... Теперь не учится.... Да.... Она шалунья, но добрая, добавила съ улыбкой, какъ бы любуясь вдругъ мелькнувшею фигуркой внучки, бабушка.-- Вотъ, думаю, стара я, одна останется, вдругъ отъ улыбки перейдя къ слезамъ, дрожащимъ, прерывающимся голосомъ закончила старуха.-- Когда же вы мнѣ позволите? спросила она, отерѣвъ слезы.
-- Позвольте, хоть завтра утромъ, самому мнѣ быть у васъ.... Что жь въ ваши лѣта безпокоиться, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Самимъ?... Ну, если будете такъ снисходительны къ старухѣ, господинъ губернскій..... начала было опять титуловать Лучанинова новая знакомка.
-- Такъ завтра въ десять часовъ, если вамъ удобно?
-- Удобно.... Извините, господинъ губернскій секретарь, что я осмѣлилась остановить васъ, съ поклономъ отвѣчала старушка.-- До свиданія, если вы такъ снисходительны, господинъ губернскій....
Лучаниновъ раскланялся и пошелъ на свою квартиру.
-- Вотъ вамъ принесли, говорила ему служанка, отдавая вмѣстѣ съ ключомъ отъ комнаты пачку газетъ, которыми снабжалъ Лучанинова правитель дѣлъ. Сбросивъ пальто, Владиміръ Алексѣевичъ развернулъ пачку журналовъ; ему бросился въ глаза верхній листокъ, окаймленный черною рамкой; это было извѣстіе о кончинѣ государя. Бюллетени о болѣзни печатались давно, но, судя по нимъ, никто почти не подозрѣвалъ опасности.
Всю ночь горѣла свѣчка у Лучанинова на столикѣ подлѣ постели; ему дѣлалось даже немного жутко, страшно, въ одинокихъ трехъ комнатахъ; когда онъ на минуту забывался, являлся ему Конотопскій, или видѣлся братъ... Онъ просыпался, бралъ книгу, принимался читать, но не понималъ смысла читаемаго.... На душѣ, помимо воли и сознанія, гудѣла неотвязная печальная нота, точно мѣрный, похоронный звонъ. И мысленно переносился онъ въ Москву, въ "Россію". "У многихъ, правда, не у одного меня, та же тяжкая дума въ ночной тишинѣ, днемъ замѣняемая неутѣшными слезами о невозвратныхъ утратахъ."
На весну въ городѣ, гдѣ служилъ Лучаниновъ, ждали тоже непріятельскихъ дѣйствій; въ Балтійское море шла англійская эскадра; со всѣхъ сторонъ окружена была Роосія непріязнью; Европа шла противъ насъ вооруженная всевозможными новѣйшими средствами истреблять человѣчество; карточка боевыхъ угощеній девятнадцатаго столѣтія удовлетворитъ тончайшаго гастронома по этой части: разрывныя пули, игольчатыя ружья, подводныя баттареи, словомъ, чего хочешь, того просишь; несмотря на это, спеціалисты знай дѣлали новыя открытія на этомъ поприщѣ, знай изобрѣтали новыя средства истреблять родъ человѣческій: въ иностранныхъ газетахъ помѣщались то и дѣло извѣстія объ опытахъ новой системы ружей и пуль надъ трупами; фельетонисты увѣдомляли читателей о результатахъ этихъ отвратительныхъ пробъ такимъ тономъ какъ будто дѣло шло о важномъ, научномъ открытіи.
Французскія газеты были наполнены описаніями походной жизни въ крымскихъ баракахъ; иностранные герои Крымской войны, читая ихъ, поглаживали свои бородки и воображали какое впечатлѣніе должны эти разказы произвесть на Парижанокъ. "Ah, bien écrit," снисходительно толковали различные колонели и капитаны, читая описанія своихъ геройскихъ подвиговъ. Французъ всегда любилъ порисоваться храбростью, но въ Крыму это рисованье доходило до невѣроятныхъ размѣровъ: армія для развлеченія устраивала спектакли наканунѣ сраженій. Чрезъ нѣсколько сотъ лѣтъ, пожалуй, не повѣритъ этому человѣчество. Варвары Русскіе молились, а въ комфортныхъ баракахъ цивилизованныхъ націй танцовали, пѣли скоромные куплеты. Подобнаго зрѣлища еще не видало человѣчество; танцы на свѣжихъ могилахъ падшихъ товарищей впервые введены, въ иностранномъ лагерѣ, предъ стѣнами Севастополя. У насъ, въ виду общественной бѣды, пили шампанское и глотали устрицъ на тысячныхъ завтракахъ одни казнокрады. Все честное въ молитвѣ обрѣтало твердость и мужество, съ которыми защищался Севастополь, этотъ ящикъ, куда кидала день и ночь ядра почти вся Европа.
Страшно было созерцать эту живую картину частному лицу каково же было глядѣть за нее государю? Мы и видѣли, конечно, не все; а предъ нимъ открытыми лежали замыслы, намѣренія кабинетовъ; ему прямо въ сердце летѣли стрѣлы пущенныя враждой и завистью; тутъ ежедневныя вѣсти о потерѣ лучшихъ русскихъ людей, вѣрнѣйшихъ слугъ его и Россіи. Каково это было переносить тому кто, умирая, говорилъ царственнымъ дѣтямъ: "послѣ Россіи, я васъ любилъ больше всего на свѣтѣ?" За это чувство "пламенной любви къ нашей славной Россіи" благодарилъ онъ Творца, вручая Ему свою великую душу. Вотъ послѣднія слова его къ Русскимъ; "я былъ человѣкъ со всѣми недостатками, коимъ люди подвержены, старался исправиться въ томъ что за собой худаго зналъ; въ иномъ успѣлъ, въ другомъ нѣтъ; прошу искренно простить меня".
Заслышавъ звонъ этого похороннаго колокола, въ такіе уже и безъ того тяжкіе дни, крѣпко задумалась сама о себѣ вся Россія; это была какая-то Страстная недѣля ея; печально, сумрачно было тогда въ родной землѣ нашей.