XVIII.
Москва праздновала, столѣтіе своего университета. Владиміръ Лучаниновъ получилъ отъ товарищей нѣсколько писемъ убѣждавшихъ его пріѣхать на юбилей, но истощавшіяся съ каждымъ днемъ денежныя средства не позволяли ему двинуться. Двѣнадцатаго января, послѣ обѣдни, привѣтственныхъ рѣчей и поздравительныхъ адресовъ другихъ русскихъ и многихъ иностранныхъ университетовъ, однокурсники раздѣлились по кучкамъ; Корневъ не поѣхалъ на парадный университетскій обѣдъ; онъ условился обѣдать въ трактирѣ съ десяткомъ математиковъ; небольшіе, отдѣльные обѣды были непринужденнѣе, теплѣе чѣмъ парадный; вмѣсто рѣчей на нихъ сыпались сотни анекдотовъ, раздавался искренній смѣхъ при воспоминаніи проказъ и похожденій молодости. Но общее настроеніе было у всѣхъ какъ-то мрачно; война, принимавшая все болѣе и болѣе широкіе размѣры, осада Севастополя, все это не могло не вліять на пировавшихъ, не нагонять тяжкихъ думъ, опасеній за Россію.
-- Позвольте, господа, началъ, послѣ другихъ тостовъ, въ половинѣ обѣда, Корневъ, -- посвятить этотъ бокалъ памяти нашего великаго Мочалова; театръ былъ вѣдь однимъ изъ важныхъ пособниковъ нашего умственнаго и нравственнаго развитія; мы слишкомъ мало придаемъ значенія эстетическому развитію; а оно важно.... Тамъ, въ театрѣ, видѣли мы Гамлета, Лира, Макбета.... Мочаловъ, со своею огненною игрой, былъ, по-моему, великій истолкователь Шекспира....
Математики переглянулись; нѣкоторые даже сообщили другъ другу на ухо что Корневъ немного охмелѣлъ; они досадовали на него за прерванный имъ, въ самой серединѣ, разговоръ и замѣщенныхъ, по ихъ мнѣнію пренеудачно, каѳедрахъ. Бокалъ былъ выпитъ, изъ приличія, но возгласъ о Шекспирѣ не произвелъ ни малѣйшаго впечатлѣнія.
-- Шекспира еще, положимъ, не безполезно посмотрѣть, хотя для насъ, для Русскихъ, право, Гоголя смотрѣть полезнѣе, замѣтилъ сидѣвшій подлѣ Корнева кандидатъ естественныхъ наукъ.-- По-моему, не такъ вѣдь важно воспѣваемое вами эстетическое образованіе, какъ обличеніе, осмѣяніе порока. Иначе, по-вашему, и балетъ полезенъ? заключилъ естественникъ, намекнувъ собесѣднику на недавнія "бѣснованія" какъ онъ выразился, студентовъ въ балетѣ.
-- Балета нельзя ставить рядомъ съ Шекспиромъ, возразилъ Корневъ,-- но такіе балеты, какъ напримѣръ Сильфида, положительно развиваютъ вкусъ, вліяютъ какъ ваяніе, скульптура, на зрителя; вы говорите: "не такъ важно эстетическое образованіе"; оно важнѣе обличенія; вы знаете что развитый художественно человѣкъ, мнѣ кажется, не позволитъ себѣ низкаго дѣла, даже потому что оно не изящно; не изященъ самый образъ подлеца, горячо говорилъ Корневъ.
-- Здоровье Михаила Семеновича Щепкина! произнесъ кто-то.
-- Вотъ это дѣло другое, отвѣчали собесѣдники;-- выльемъ его здоровье. Гоголь и Щепкинъ стали другъ безъ друга немыслимы.
-- Великій актеръ, сказалъ Корневъ; но выпивъ бокалъ, онъ заговорилъ сосѣду снова о Шекспирѣ.
Сосѣдъ зѣвалъ, слушая жаркія рѣчи поклонника Шекспира Корневъ замолчалъ, горько почувствовавъ свое одиночество Для объясненія причины этой размолвки Корнева съ однокурсниками, нужно напомнить читателямъ что такъ-называемая изящная литература послѣ Гоголя принялась за обличеніе если исключить небольшой рядъ разказовъ изъ крестьянскаго быта, имѣвшихъ прекрасную цѣль возбудить участіе къ крѣпостнымъ, къ простонародью; большинство пишущихъ, съ легкой руки Гоголя, ударилось въ комизмъ; это отразилось и на сценѣ: Шекспиръ, стоявшій при Мочаловѣ въ основаніи репертуара, по смерти трагика сталъ допускаться рѣже и рѣже на подмостки. Какъ въ драмѣ, такъ изъ повѣстяхъ, одни, болѣе даровитые изъ пишущихъ, шли съ нѣкоторою самобытностью по проложенной, правда, геніемъ, слѣдовательно торной, дорогѣ; другіе же кормили публику, разжевывая сваренную другими пищу, какъ кормятъ няньки ребятъ съ костяной ложечки; людямъ со здоровымъ, развитымъ вкусомъ, какъ, напримѣръ, Корневу, разумѣется, не могли нравиться эти объѣдки; но большинство нѣкоторое время искало въ нихъ замѣны незамѣнимаго Гоголя. Нельзя сказать чтобы вовсе безслѣдно прошелъ длинный рядъ этихъ карающихъ произведеній; типы самодуровъ, бюрократовъ, взяточниковъ ярко выступили предъ обществомъ; а это уже немаловажная заслуга литературы. Но потомъ поднялась безконечная гоньба за типами, съ цѣлію исправлять общество. Тогдашняя русская жизнь представляла зрѣлище весьма похожее на описанную въ Мертвыхъ душахъ сцену столкновенія губернаторской четверки съ чичиковскою тройкой. Писатели задумали распугать этотъ гордіевъ узелъ, эту путаницу новыхъ жизненныхъ запросовъ съ веревочною сбруей стараго порядка, способомъ дядей Митяя и Миная. "Садися ты на кореннаго коня, а Андрюха пускай сядетъ на пристяжнаго. Теперь накаливай его, накаливай; пришпандорь; что онъ корячится какъ карамора?" Одинъ влѣзъ на бюрократа, другой за самодура, третій на взяточника-чиновника; нещадно накаливая ихъ, прилежные дѣятели выбились наконецъ изъ силъ; публика хохотала; удары бичей были не особенно сильны; сами накаливаемые подсмѣивались надъ накаливающими, думая про себя: "незамай потѣшатся; устанутъ; а мы все-таки обдѣлаемъ свои дѣлишки". И обдѣлывали; и какъ еще ловили рыбу въ мутной водѣ, обвиняя обличителей и измѣнѣ, въ наклонности къ революціоннымъ затѣямъ и и тому подобныхъ небывальщинахъ. Четверка, спутанная съ тройкой, знай себѣ стояла на томъ же заколдованномъ мѣстѣ; ихъ суждено было развести не поученію, а жизни, тяжкому опыту предстоявшей войны, зареву Севастополя.
Нужна была всѣмъ и каждому глубокая дума о самомъ себѣ; нужна была скорбь, строгая наставница, безъ коей не появится ни въ человѣкѣ, ни въ народѣ самопониманія; нужна была трудная работа надъ собой, то покаяніе, къ которому, быть-можетъ не совсѣмъ ловко, не изящно призывалъ, но вовремя и вѣрно звалъ насъ Гоголь. Обличая другихъ, на самого себя никто изъ насъ не оглянулся. А между тѣмъ, по слову великаго германскаго поэта, "хочешь узнать себя, изучай другихъ, хочешь узнать другихъ, заглядывай почаще въ свое собственное сердце". Отчего, спрашивали мы другъ друга, съѣхалась толпа, спутались экипажи, запрудивъ цѣлую улицу? Да оттого что каждый изъ возницъ, распустивъ собственныя вожжи, давалъ совѣты, можетъ и полезные, другимъ, тоже зазѣвавшимся возницамъ.
Корневъ и братія, вѣруя въ мощь британскаго сердцевѣдца, ждали отъ него спасенія. Онъ внесетъ свѣтъ въ общество, онъ прояснивъ спутанныя понятія большинства о долгѣ, нравственности и т. л. Нѣтъ; не помогъ бы намъ тогда и сердцевѣдецъ; намъ нуженъ былъ путь опыта; его-то и послало Провидѣніе, хранящее Россію.
Въ комнату, гдѣ сидѣли пирующіе, вошелъ старикъ, слуга Корнева.
-- Насилу отыскалъ я васъ, Григорій Сергѣевичъ, сказалъ онъ, подавая пакетъ.
Корневъ распечаталъ.
-- Телеграмма, господа, отъ одного дальняго Москвича: "Поздравляю дорогихъ товарищей со столѣтіемъ нашего, вѣчно юнаго, незабвеннаго старца, Московскаго университета; далеко я отъ васъ, во душою съ вами. Владиміръ Лучаниновъ."
Къ Корневу подошелъ молодой человѣкъ въ черномъ фракѣ, сидѣвшій весь обѣдъ молча въ концѣ стола.
-- Дозвольте мнѣ назвать себя; я докторъ Н. Скажите, гдѣ Владиміръ Алексѣевичъ? Я совсѣмъ потерялъ его изъ вида.
-- А вы давно знакомы съ нимъ? спросилъ Корневъ, назвавъ свое имя и сказавъ гдѣ находится Лучаниновъ.
-- Я познакомился съ Владиміромъ Алексѣевичемъ въ грустные для него дни; я находился при кончинѣ отца его, отвѣчалъ врачъ;-- Владиміръ Алексѣевичъ заболѣлъ тогда самъ. Какъ теперь его здоровье.
Корневъ разказалъ о поѣздкѣ Лучанинова въ Италію.
-- Теперь онъ здоровъ, кажется, заключилъ онъ,-- здоровъ тѣломъ, но нравственно, вѣроятно, не совсѣмъ; вы знаете что съ нимъ случилось?
-- Какъ не знать, отвѣчалъ докторъ.-- Не знаю я, увѣдомленъ ли онъ что Тарханковъ оспариваетъ духовное завѣщаніе, на томъ основаніи что оно сдѣлано на имя Лучаниновыхъ, а не Лучаниновскихъ, какъ, согласно метрическимъ книгамъ, должны именоваться братья? Вѣдь, сохрани Богъ, если нарушатъ завѣщаніе; они лишатся дома, послѣдняго, небольшаго капитала что въ совѣтѣ, и движимости.
-- Неужели это можетъ случиться? спросилъ Корневъ.
-- Послѣ того что съ ними сдѣлано, все возможно, отвѣчалъ врачъ.
-- Въ такомъ случаѣ, сейчасъ же нужно написать ему, говорилъ Корневъ.-- А вы напишите съ своей стороны; я дамъ вамъ его адресъ.
Врачъ обѣщалъ. Онъ разказалъ что Тарханковъ долженъ быть въ Москвѣ.
-- Я знаю; онъ вѣдь сдѣлался поставщикомъ за армію. Непостижимая алчность! говорилъ Корневъ.-- Куда еще? Вѣдь онъ даже не семейный, и я не знаю кто послѣ него наслѣдники?
-- Богатые не остаются безъ наслѣдниковъ, найдутся, отвѣчалъ докторъ.-- Я объясняю не одною алчностью эти подвиги Тарханкова; мнѣ кажется, скорѣе это месть; говорятъ, между покойнымъ Лучавиновымъ и имъ была какая-то крупная размолвка.
-- Это еще подлѣе, если правда; мстить умершему вспыльчиво произнесъ Корневъ.-- Это уже даже что-то такое мнѣ непонятное.
-- Въ томъ-то и дѣло, старожилы говорятъ что правда, отвѣтилъ врачъ.-- А жадность вотъ какая, я не хотѣлъ разказывать, но вамъ такъ и быть разкажу.
И докторъ разказалъ какъ Павелъ Ивановичъ, платя ему однажды за визиты, ввернулъ двадцати-пяти-рублевую бумажку безъ подписи кассира.
Обѣдавшіе скоро разъѣхались по домамъ; праздникъ вообще какъ-то не ладился; сошедшіеся послѣ многолѣтней разлуки товарищи находили много перемѣнъ другъ въ другѣ; во многихъ не было и намека за юную душевную свѣжесть; опытъ и жизнь значительно погнули убѣжденія. "Много воды утекло", толковали между собою бывшіе товарищи. "Воды бы не бѣда, а сколько святаго, чистаго, дорогаго утекло куда-то у насъ", думалось нѣкоторымъ, если не всѣмъ почти. Шепотомъ начинали поговаривать въ обществѣ объ освобожденіи крестьянъ; нѣкоторые изъ молодежи, изъ профессоровъ, горячо сочувствовали этому, другіе поговаривали: "не раненько ли? Надо это дѣлать, не спѣша и т. д." Люди солидные просто не вѣрили въ возможность освобожденія. "Улита ѣдетъ", говорили они, "когда-то будетъ". О войнѣ толковъ было много; большинство общества, не ожидавшее сначала широкихъ размѣровъ какіе приняли военныя дѣйствія, сѣтовало зачѣмъ начата война и желало примиренія.
Между товарищами много было теплыхъ, радостныхъ встрѣчъ, много и грустныхъ и смѣшныхъ; такъ, какое-нибудь важное лицо, встрѣтивъ однокурсника, засѣвшаго на лѣстницѣ чиноповышенія на степени коллежскаго секретаря или титулярнаго, протягивало ему съ высоты руку, милостиво замѣчало даже: "да, тридцать лѣтъ съ тѣхъ поръ какъ мы.... А кажется, давно ли?" -- Да, время летитъ, ваше превосходительство, отвѣчалъ нечиновный однокурсникъ. "Помните такого-то? Такого?" спрашивало лицо.-- Какъ же, ваше превосходительство.-- "Зачѣмъ вы называете меня превосходительствомъ? Здѣсь мы товарищи," замѣчалъ сановникъ. Нечиновный краснѣлъ, а лицо, очень довольное своею гуманностью, пожавъ ему еще разъ руку, отходило къ кучкѣ болѣе соотвѣтствующихъ по чину и положенію въ обществѣ однокурсниковъ. Ученые, достигшіе степеней и каѳедръ, съ нѣкоторою гордостію посматривали на людей перемѣстившихся со студенческой скамьи на стулъ письмоводителя или въ тарантасъ чиновника для особыхъ порученій. Прежніе профессора не узнавали многихъ изъ своихъ многочисленныхъ слушателей. "Ивановъ, Петровъ? Вы въ которомъ году кончили? Не помню", отвѣчали они напоминавшимъ о себѣ слушателямъ. Одно, положимъ теплое, воспоминаніе о прошломъ не могло дать единства, связи этому, разбросанному жизнью, обстоятельствами, обществу; такую связь даетъ только общее, завѣтное дѣло. А его-то и не было. Силы были готовы, но онѣ еще не вызваны были на работу; молодые рабочіе сидѣли подлѣ старыхъ, начинающихъ кой-гдѣ обваливаться зданій, въ ожиданіи дѣла; съ завистью поглядывала молодежь на товарищей старцевъ, украшенныхъ медалями двѣнадцатаго года. "Они вотъ сдѣлали свое; а мы чѣмъ отличились? Чѣмъ отличимся?" раздался у молодаго поколѣнія вопросъ. Широкое поприще труда, своего рода мирный двѣнадцатый годъ, ожидавшій всѣхъ ихъ впереди, тогда еще былъ, думалось, за горами.
Уже стемнѣло, когда докторъ и Корневъ молча шли съ обѣда по троттуару. Григорій Сергѣевичъ думалъ отчасти о себѣ (его житейскія дѣла тоже были не совсѣмъ красивы), отчасти о Владимірѣ Лучаниновѣ. "Плохо какъ-то живется, почти всей кучкѣ нашей", думалъ онъ. "Воспитываетъ ли насъ судьба уроками и бичеваніемъ для будущаго, или просто колотитъ оттого что мы ей первые лопали, случайно, подъ руку? Посмотришь на довольно сіяющія лица иныхъ"....
И онъ припомнилъ нѣкоторымъ изъ сидѣвшихъ съ нимъ сейчасъ чиновниковъ, дворянъ, ученыхъ.
"Вѣдь, любо-дорого смотрѣть: спокойны, веселы, не бѣгаютъ за призраками, не отыскиваютъ идеаловъ какъ мы, а строятъ себѣ прочные каменные дома, кладутъ капитальцы въ совѣтъ, пріобрѣтаютъ чины, кресты, мѣста доходныя. Да, я бы уступилъ имъ, пожалуй, эти блага, еслибы зналъ, по крайней мѣрѣ, что приношу обществу, кому-нибудь, несомнѣнную пользу своею дѣятельностью. А то, вѣдь, и этого нѣтъ.... Сегодня споришь, говоришь, завтра, послѣ завтра то же."
-- О чемъ вы такъ задумались? спросилъ медикъ.
-- Задумался я, докторъ, объ общемъ нашемъ пріятелѣ Лучаниновѣ, отвѣчалъ Корневъ.-- Да и о себѣ, кстати; вѣдь я,-- вотъ вы меня, правда, не знаете,-- немного въ томъ же стилѣ въ какомъ онъ; гляжу я на другихъ: всѣ люди какъ люди, тотъ литераторъ, вы, вотъ, медициною, другой законовѣдѣніемъ занятъ. Что мы такое съ нимъ? заключилъ Корневъ, неожиданно остановившись предъ докторомъ.
-- Какъ что? Да, вы, вѣдь, математикъ? спросилъ докторъ.
-- Да, вѣдь, и Лучаниновъ юристъ. Но что жь изъ этого? Вѣдь это то же что ярлыкъ съ надписью: "медокъ", а въ бутылкѣ-то какая-нибудь смѣсь. Вѣдь это сдѣлалось совершенно случайно, и пренеудачно сдѣлалось, отвѣчалъ Корневъ.-- Я, напримѣръ, я знаю математику порядочно, но я не такъ люблю ее какъ, напримѣръ, искусство; а между тѣмъ эта любовь какая-то безцѣльная, такъ-сказать, платоническая. А Лучаниновъ?
-- Онъ вѣдь, кажется, имѣетъ даръ писать? перебилъ докторъ.
-- Писать? Вы его, стало-быть, не знаете. Вѣдь его не удовлетворятъ гладкіе стихи, или обличительные разказцы про чиновниковъ, а между тѣмъ, важнѣе что-нибудь, такое чтобъ удовлетворило его собственному запросу, онъ написать, самъ знаетъ, не въ состояніи. Какой же толкъ, я васъ спрошу, въ подобномъ дарѣ? Онъ разъ мнѣ говорилъ, правда шутя, продолжалъ послѣ небольшаго молчанія Корневъ,--"природа", говоритъ, "прежде нежели создаетъ поэта, вообще замѣчательнаго, дѣльнаго человѣка, должно-быть, лѣпитъ предварительно, какъ скульпторъ, эскизы будущаго творенія; такъ вотъ", говоритъ, "я и есть одинъ изъ этихъ эскизовъ; порядочный эскизъ, но все еще чего-то не хватаетъ до художественнаго, вполнѣ оконченнаго творенія". Вѣдь въ этой шуткѣ, докторъ, можетъ быть истина.
Докторъ пожалъ плечами и улыбнулся.
-- Нѣтъ, право, продолжалъ Корневъ,-- мнѣ думается иногда что это истина; какъ будто слышишь въ себѣ силы и на то, и на другое; примешься за дѣло къ которому тянетъ,-- не выходитъ ничего. Или вотъ это напримѣръ: вы не туда идете, я сейчасъ увижу, остерегу васъ, крикну: "не туда,"а самъ колесишь цѣлые года, десятки лѣтъ, или стоишь, какъ олухъ, на распутіи.
-- Время такое, замѣтилъ докторъ;-- вѣкъ не выработалъ ничего твердаго, опредѣіеннаго.
-- Врядъ ли? возразилъ Корневъ.-- Иначе, что жь это за положеніе? Я, мыслящее существо, проживу вѣкъ свой ничего не произведя; такъ-таки и простою, лѣтъ семьдесять, въ какой-то нерѣшимости. Мнѣ кажется, не можетъ даже быть такого времени; всякій вѣкъ, всякое поколѣніе, должно же выжить что-нибудь опредѣленное. Вотъ развѣ допустить по Лучанинову что наше поколѣніе не что иное какъ эскизъ, этюдъ грядущаго, въ миніатюрѣ, окончилъ, грустно разсмѣявшись, мыслитель.-- Однако я могу наскучить вамъ своею іереміадой. А Лучанинову-то напишите; я тоже напишу. Надѣюсь, до свиданія?
Докторъ обѣщалъ быть у Корнева, взялъ его адресъ, и молодые люди сѣли на извощиковъ. Грустный воротился Корневъ въ свой нумеръ.
-- Прикажете самоваръ поставить? спросилъ было старикъ слуга.
-- Не надо, отвѣчалъ Григорій Сергѣевичъ.
Сбросивъ фракъ, онъ легъ на диванъ, положивъ руки подъ голову. "Недавно вышли мы изъ университета", продолжалъ онъ свои размышленія, "а между тѣмъ уже почти чужіе среди новаго поколѣнія; его идеалы ужь не наши; и никому не передано нами ничего изъ своего; еще лѣтъ двадцать, какое, меньше, десять,-- и памяти не будетъ о надеждахъ, о мечтахъ; уже пошла толпа другою дорогой; наша, не сегодня, завтра, зароете тѣ быльемъ. Замѣтитъ ли хоть заблудившійся: "а, вѣдь, тутъ шли, когда-то, люди? Вотъ слѣды." Или такъ и сравняется съ широкою степью наша тропка? А можетъ-быть, какъ знать, еще съ насмѣшкой укажетъ на нее юное поколѣніе, "вонъ-де, гляди, куда ихъ понесло было; въ какую глушь непроходимую, въ трущобу"?
Не долго належалъ однако Корневъ. "Какъ, чортъ возьми, эстетическое образованіе не важно?" вспомнилъ онъ слова естествоиспытателя на обѣдѣ, и вскипятился.
-- Дай мнѣ сюртукъ, сказалъ онъ старику, лежавшему въ передней съ книгою.
Слуга подалъ. Надѣвая сюртукъ, Корневъ сообразилъ гдѣ бы вѣрнѣе отыскать естествоиспытателя; за тѣмъ онъ надѣлъ шляпу, шубу и уѣхалъ.
-- Это, значить, до пяти утра, проговорилъ слуга, махнувъ рукой и доставая изъ комода чайницу.
------
На Тверской, въ одной изъ любимыхъ въ то время помѣщиками московскихъ гостиницъ, первая комната нумера въ бель-этажѣ уставлена была чемоданами, сундуками; кожаный футляръ для шляпы, погребецъ обтянутый тюленьею шкурой, стояли на окнѣ; по стульямъ тщательно были разложены жилеты, сюртуки, подтяжки; на полу стояло нѣсколько паръ сапоговъ, вычищенныхъ какъ зеркало. На одномъ изъ сундуковъ сидѣлъ, пригорюнясь, человѣкъ лѣтъ пятидесяти, съ красноватымъ нѣсколько лицомъ и тщательно выбритымъ подбородкомъ; черные съ просѣдью волосы сидящаго торчали клочками въ разныя стороны и походили скорѣе на мѣхъ какого-нибудь рѣдкаго звѣря чѣмъ на волосы. Несмотря на нѣкоторую перемѣну въ костюмѣ, состоящемъ теперь изъ длиннаго, сѣраго суконнаго сюртука и русскихъ дорожныхъ сапоговъ, на перемѣну въ лицѣ, принявшемъ, вмѣсто прежняго соннаго, сосредоточенно задумчивое выраженіе, читатель все-таки узналъ бы въ сидящемъ стараго знакомца Василья Семенова; во это былъ далеко уже не тотъ Василій который умолялъ когда-то Тимоѳеича дать чрезъ перышко хоть полстаканчика; замѣтно было что онъ давно оставилъ несчастную привычку пить и, какъ это бываетъ съ бросившими вино пьяницами, сильно измѣнился: отекъ въ лицѣ исчезъ, въ бѣлкахъ глазъ не было прежнихъ кровавыхъ жилокъ, вмѣсто дикаго, звѣрообразнаго выраженія въ самыхъ глазахъ, появилась не то задумчивость, не то кротость; такъ точно глядитъ человѣкъ проснувшись послѣ долговременнаго, крѣпкаго сна. "Однако я всхрапнулъ порядкомъ", думаетъ очнувшійся, потирая рукой себѣ лобъ, глаза, чтобы скорѣй отдѣлаться отъ чепухи блуждающихъ еще въ мозгу неясныхъ, странныхъ сновидѣній. Василій даже похудѣлъ и казался выше ростомъ.
-- А что, часовъ двѣнадцать есть? спросилъ онъ вошедшаго въ нумеръ камердинера.
-- Перваго тридцать двѣ минуты, отвѣчалъ камердинеръ, посмотрѣвъ на карманные часы и сѣвъ на стулъ подлѣ окошка.
Василій Семеновъ досталъ изъ задняго кармана табатерку, понюхалъ, кашлянулъ раза два, поднялъ съ полу веревочку и сталъ ее обматывать зачѣмъ-то вокругъ пальца. Камердинеръ, задумавшись, глядѣлъ въ окно; оба молчали; замѣтно было что. находясь постоянно въ дорогѣ tête a tête, они другъ другу страшно надоѣли.
Минутъ черезъ пягь въ корридорѣ раздались скорые шаги и голосъ Павла Ивановича; камердинеръ побѣжалъ отворить дверь; Василій Семеновъ поднялся съ своего мѣста и пригладилъ рукой, впрочемъ совершенно напрасно, непослушные волосы. Сбросивъ шубу, Тарханковъ вбѣжалъ въ комнату.
-- Поправь, братецъ, ты галстукъ, замѣтилъ онъ мимоходомъ Василью Семенову.
Отеревъ дверь сосѣдней второй комнаты, Павелъ Ивановичъ исчезъ и чрезъ двѣ минуты крикнулъ камердинеру: "дай мнѣ переодѣться".
"Дался ему этотъ галстукъ", думалъ, передвинувъ напередъ съѣзжавшій поминутно набокъ узелъ чернаго платка, Василій Семеновъ; съ галстукомъ вообще онъ никакъ не могъ сладить и постоянно вызывалъ этимъ замѣчанія Павла Ивановича. Черезъ четверть часа Тарханковъ вышелъ во фракѣ, выправляя нарукавники рубашки; камердинеръ вынесъ вслѣдъ за нимъ кипу бумагъ и положилъ на ломберный столикъ, стоявшій между окнами.
-- Вотъ видишь, братецъ, началъ Павелъ Ивановичъ, обратившись къ Василью и отогнувъ первый листъ верхней тетради,-- этотъ счетъ ты мнѣ провѣрь; потомъ выбери каждый матеріалъ отдѣльно, выставь цѣны утвержденныя казной и подведи итоги. Понимаешь?
-- Понимаю, отвѣчалъ Василій Семеновъ.
-- Сдѣлавъ это, ты напишешь отвѣты, согласно моимъ резолюціямъ, поставщикамъ; всего шесть писемъ, кажется.... Вотъ онѣ, эти бумаги, говорилъ Павелъ Ивановичъ, перелистывая не безъ удовольствія толстыя тетради. Онъ любилъ переписку и слова: "резолюція, проектъ, бумаги", и т. п.-- Потомъ составь ты мнѣ коротенькій проектъ доклада комиссаріату объ этихъ, принятыхъ на дняхъ, знаешь, шинеляхъ. Слышишь?
-- Слушаю, отвѣчалъ, проворно откашлянувшись въ сторону, Василій Семеновъ.
-- Только секретную корреспонденцію положи отдѣльно, и черновыя, и письма; у тебя портфель съ замочкомъ?
-- У меня, здѣсь въ сундукѣ, отвѣчалъ Василій Семеновъ,-- ихъ подшить оначала надо и перенумеровать.
-- Да, да, подшей, говорилъ, перебирая съ какою-то нѣжностію листы, Тарханковъ.-- Нѣкоторыя изъ секретныхъ можно бы уничтожить? А?
-- Да, какъ прикажете, буде угодно.
-- Ну да, подшей покуда всѣ (Тарханкову было жаль уничтожать иные превосходнымъ шрифтомъ писанныя письма); тутъ нѣкоторыя вмѣстѣ росписки въ полученіи. Оставь покуда, я ихъ самъ пересмотрю.
-- Слушаю, отвѣчалъ Василій Семеновъ, доставая изъ сундука портфель, причемъ узелъ шейнаго платка опять съѣхалъ совсѣмъ на сторону.
-- Галстукъ, произнесъ Павелъ Ивановичъ, взглянувъ на подошедшаго къ столу съ портфелемъ своего министра.
-- Ключикъ у васъ; позвольте, произнесъ Василій, передвинувъ непослушный узелъ галстука.
Павелъ Ивановичъ, отцѣпивъ отъ связки брелоковъ небольшой, фигурный ключикъ, отдалъ его письмоводителю; въ это время камердинеръ подалъ ему записку; Павелъ Ивановичъ прочелъ.
-- Кто это? Человѣкъ принесъ?
-- Точно такъ; корридорный изъ гостиницы, отвѣчалъ камердинеръ.
-- Скажи что я сейчасъ буду у Василья Савельича. Карету ты не отпустилъ?
-- Никакъ нѣтъ.
-- Сейчасъ я буду. Вотъ что еще, обратился Тарханковъ снова къ своему дѣлопроизводителю, чинившему перо подлѣ окошка, походи, братецъ, ты завтра въ думу и узнай здѣшнія цѣны на крупу, на муку, масло. Мнѣ нужно это для.... Узнаешь, и тогда перепиши мнѣ на особой тетрадкѣ, вотъ сообразно этому, сдѣлай графу, и въ ней противу каждаго предмета....
-- Понимаю, перебилъ Василій Семеновъ.
Письмоводитель зналъ страсть барина къ тетрадкамъ разграфленнымъ красными и зелеными линейками и, надо отдать полную справедливость, умѣлъ угодить ему. Страсть къ разграфленнымъ тетрадкамъ Тарханковъ имѣлъ еще будучи поручикомъ; онъ не могъ пройти мимо бумажной лавки безъ того чтобы не зайти, и если не купить, то хоть полюбоваться на переплетенныя книги и книжечки съ красными, иногда голубыми и зелеными графами; онъ любовался клѣтчатыми страницами счетной книги, какъ знатокъ любуется рѣдкимъ эстампомъ или картиной.
Василій Савельевичъ, отъ котораго была полученная Тарханковымъ сейчасъ записочка, прибылъ въ Москву отчасти по вызову Павла Ивановича; нужно сказать что у послѣдняго былъ замыселъ (лелѣемый покуда втайнѣ) сдѣлаться главнымъ поставщикомъ всей дѣйствующей арміи.. Аристарховъ поэтому нуженъ былъ ему для дѣйствій въ Петербургѣ; для того чтобы подешевле залучить, а главное заинтересовать адвоката въ дѣлѣ, Тарханковъ придумалъ завлечь его въ предпріятіе, обѣщавъ, разумѣется, и даже обезпечивъ крупные проценты. "Свой капиталъ, заложенный въ предпріятіе, заставитъ его хлопотать прилежнѣе чѣмъ самая высокая плата; да и надувать меня будетъ ему труднѣе: не будетъ же онъ самъ себя обманывать?" думалъ Павелъ Ивановичъ, и думалъ не безъ основанія.
-- Что я еще хотѣлъ? соображалъ Тарханковъ, надѣвая шубу.-- Ахъ, да, квитанціи получены въ пріемѣ кожи?
-- Получены-съ, отвѣчалъ Василій Семеновъ.
-- Прекрасно.... Сдѣлай же что я тебѣ сказалъ, проговорилъ Павелъ Ивановичъ, надѣвъ шляпу и выбѣгая въ корридоръ.
Камердинеръ побѣжалъ провожать его. Василій Семеновъ досталъ изъ сундука походную чернильницу, попробовалъ ни ноггѣ очиненное перо, понюхалъ и усѣлся за работу. И принялась, засучивъ длинный рукавъ сюртука, то крехтя, то нюхая табакъ, графить, скрипѣть перомъ, точно пущенная въ полный ходъ машина, работать свою безцѣльную, сухую работу подспудная сила. Готовые листы то и дѣло, словно изъ-подъ скоропечатной машины, вылетали на другой незанятый конецъ стола; щелкали счеты: "четыре тысячи, да пять тысячъ шестьсотъ рублей", шепталъ Василій Семеновъ, потирая себѣ лобъ; "итого девять тысячъ шестьсотъ рублей; такъ, кажется, не обсчитался." Выставивъ итогъ, онъ награждалъ себя щепоткой табаку, кряхтѣлъ и принимался за другіе итоги. Какой итогъ поставитъ онъ въ концѣ своей тоскливо-болѣзненной и никому ненужной жизненной страницѣ? Что выведетъ онъ самъ, другіе, изъ этой пятидесятилѣтней, безпощадной атаки судьбы? Трудно рѣшить это.
Между тѣмъ извощичья карета Павла Ивановича, проѣхавъ нѣсколько вдоль Тверской, повернула направо и остановилась у подъѣзда гостиницы Шевалье. Тарханковъ, отдавъ шубу швейцару, вбѣжалъ вверхъ по лѣстницѣ, и посмотрѣвъ цифру на двери, вошелъ въ одинъ изъ нумеровъ.
-- Пожалуйте, сказалъ ему слуга, сидѣвшій въ передней.
Пройдя небольшую пріемную, Павелъ Ивановичъ, пріосанясь, вошелъ въ сосѣднюю комнату, гдѣ, предъ пылающимъ каминомъ, въ бархатномъ черномъ пиджакѣ, сидѣлъ, развалясь въ креслѣ, съ сигарою, Аристарховъ.
-- Здравствуйте, началъ, намѣреваясь приподняться, адвокатъ.
Но Павелъ Ивановичъ, не допустивъ приподнятія, поцѣловалъ его сидячаго троекратно въ обѣ, прекрасно выбритыя, раздушенныя щеки.
-- Давно ли вы? спросилъ онъ, улыбаясь и садясь въ кресла:-- а, признаюсь, никакъ не думалъ что.... такъ скоро вы....
-- Сегодня въ ночь. Да я, вѣдь, не изъ Петербурга; я былъ въ Орлѣ, былъ въ Тулѣ у одного помѣщика. Но дорога! Это, я вамъ говорю, адъ; разбита такъ что наказаніе, отвѣчалъ Аристарховъ.-- И послѣ желѣзной дороги, вообразите, эдакое безобразіе.... И гдѣ же это? Подъ Москвой; диви бы гдѣ-нибудь подъ Чухломой. Нѣтъ, Петербургъ нашъ, какъ же это можно?... Москва.... Кто это, Пушкинъ, кажется, сказалъ: "большая деревня?" Пушкинъ, кажется? повторилъ онъ, обратясь къ молодому человѣку, во фракѣ, со шляпой въ рукѣ, сидѣвшему въ нѣкоторомъ отдаленіи, на стулѣ.
-- Такъ точно, Пушкинъ, отвѣчалъ, улыбнувшись, молодой человѣкъ.
-- Да; онъ.... Но, геніально сказано... Деревня. Именно, "большая деревня", продолжалъ Аристарховъ, укладывая ноги, обутыя въ расшитыя серебромъ туфли, на сосѣдній стулъ.
-- Вы, Петербуржцы, нападаете, началъ Павелъ Ивановичъ, поставивъ на паркетъ шляпу и доставая папироску.
-- Да нѣтъ, ломаясь, продолжалъ Аристарховъ;-- какъ вы хотите, думаешь "столица", и вдругъ проѣзда нѣтъ подъ самымъ городомъ; лотомъ, взгляните вы на тротуары.
-- Да, тротуары, дѣйствительно, робко подтвердилъ молодой человѣкъ.
-- Да какъ же? одобрительно взглянувъ на него, перебилъ Аристарховъ.
Молодой гость, почтительно дослушавъ послѣдующія за этимъ порицанія Москвы, поднялся съ мѣста.
-- Такъ вы мнѣ позволите надѣяться, Василій Савельичъ? робко произнесъ онъ.
-- Я напишу, отвѣчалъ Аристарховъ, дѣлая поклонъ въ сидячемъ положеніи.-- Я всегда радъ быть полезнымъ молодежи. До свиданія въ Петербургѣ.
Молодой человѣкъ откланялся и вышелъ.
-- Кто это? спросилъ Павелъ Ивановичъ, закуривая у камина папироску.
-- Одинъ, кончившій курсъ въ какомъ-то лицеѣ, кажется... Ищетъ мѣста при.... Ко мнѣ прислалъ его графъ Андрей Юрьевичъ... Ко мнѣ вѣдь поминутно, говорилъ Василій Савельевичъ, разваливаясь такъ что затрещала ручка кресла. Но, удивительно, продолжалъ онъ;-- я часто думаю: чему ихъ учатъ? Бываютъ у меня съ просьбами университетскіе, магистры, доктора правъ... Ни малѣйшихъ, знаете, жизненныхъ, практическихъ понятій, а вѣдь.... Вотъ этотъ еще скроменъ.... А другіе сейчасъ же разсуждать, чуть-чуть не въ Гумбольдты... И достается же подчасъ имъ отъ меня; возьмешь эдакаго хвата: "ну ка, братъ...." Спросишь о томъ, о другомъ, глядишь, и прикусилъ языкъ... А доктора, магистры!
-- Отвлеченность, произнесъ Павелъ Ивановичъ и нѣсколько перепугался, какъ бы не довелось поддерживать ученый разговоръ.-- Такъ вы еще не выѣзжали никуда? Ни съ кѣмъ не видѣлись?
-- Ни съ кѣмъ. Разбило; я въ возкѣ, но, я вамъ говорю, дорога, отвѣчалъ Аристарховъ.-- Ни съ кѣмъ.... Да и когда же? Впрочемъ, такъ черезъ часъ думаю выѣхать.
-- Вы получили мои письма оба? спросилъ Павелъ Ивановичъ.
-- Да, получилъ; впрочемъ, послѣднее мнѣ переслали уже въ Тулу, отвѣчалъ Аристарховъ.-- Но, признаюсь вамъ, у меня такъ много дѣлъ что... Вѣдь и въ Москву я не поѣхалъ бы, но совпалъ, случайно, процессъ одного близкаго пріятеля... Да, вѣрно, вы знаете? Князь Александръ.
Имя князя Аристарховъ произнесъ нѣсколько въ носъ, желая, вѣроятно, показать этимъ собесѣднику свою привычку къ французскому произношенію. Вообще онъ держалъ себя еще развязнѣе прежняго, несмотря на то что значительно постарѣлъ.
-- Нѣтъ; я его не знаю, отвѣчалъ Тарханковъ.
-- Это одинъ.... Вотъ онъ и упросилъ меня: "съѣзди, говорить, пожалуста, mon cher." Мы съ нимъ давнишніе друзья; отказать не хотѣлось, тѣмъ болѣе отъ Тулы... А такъ я не поѣхалъ бы, равнодушно говорилъ Аристарховъ.
Тарханковъ кашлянулъ, какъ будто поперхнувшись равнодушною рѣчью адвоката.
-- Предпріятіе, Василій Савельевичъ, началъ онъ, придвигая свое кресло ближе къ адвокату;-- вы, вѣроятно, усмотрѣли частію изъ моихъ писемъ, хотя въ письмѣ, конечно, многаго не выскажешь, но все-таки вы, съ вашимъ проницательнымъ умомъ, могли уразумѣть, такъ выражусь, что можно тутъ извлечь. Изъ благодарности, послѣ того что сдѣлали вы для меня и для покойнаго моего брата, я, просто, не осмѣлился, такъ сказать, не предложить вамъ быть участникомъ тѣхъ выгодъ которыя...
Павелъ Ивановичъ, не кончивъ, выразилъ мимически, улыбкой и особымъ покачиваніемъ головы, краснорѣчивѣе словъ, очевидность выгодъ ожидаемыхъ отъ предпріятія. Аристарховъ зѣвнулъ.
-- Да; но, знаете, подряды... Положимъ, дѣло для меня не новое, но... И потомъ, говорилъ онъ, разглядывая свои шитыя туфли....
-- Дѣло я беру всецѣло на себя, перебилъ Тарханковъ, подпрыгнувъ, вмѣстѣ съ кресломъ, почти къ самому носу адвоката;-- выгоды общія; вы будете, конечно, получать отчеты.... Положа руку на сердце, продолжалъ онъ, прижавъ дѣйствительно рукою лѣвый бортъ фрака,-- я васъ зову, смѣю увѣритъ, изъ признательности... Имѣя эдакой, я прямо скажу, кладъ въ рукахъ (при этомъ онъ взглянулъ на двери), мнѣ было бы вѣдь непростительно не пригласить васъ быть участникомъ....
У Павла Ивановича даже выступилъ потъ на лицѣ; ему, какъ мы уже говорили, трудно доставалось краснорѣчіе; онъ вытеръ потъ платкомъ и вопросительно глядѣлъ на повѣсившаго на бокъ сѣдую, стриженую голову, собесѣдника.
-- Я очень благодаренъ вамъ, началъ наконецъ, сложивъ на груди руки, Аристарховъ.-- Но вы подумайте, на что мнѣ? Я одинъ.... Вдовецъ бездѣтный, грустно окончилъ онъ.
-- Какъ, развѣ? съ притворнымъ участіемъ опросилъ Павелъ Ивановичъ.
-- Да, повѣсивъ еще ниже стриженую голову, отвѣчалъ Аристарховъ.-- Это былъ ангелъ во плоти, не женщина; подобной кротости, ума, и при умѣ,-- вотъ рѣдкость въ чемъ,-- смиренія, любви, я не встрѣчалъ. Да и не встрѣтишь.... Слѣдовательно: "на что тебѣ?" нерѣдко думаешь. "Ты одинокъ, ты не молодъ."
-- Но почему жь, однакожь, если.... началъ было Тарханковъ.
-- Ахъ, Павелъ Ивановичъ, перебилъ его, меланхолически покачивая головой адвокатъ;-- право; не въ золотѣ, не въ немъ,-- какъ далеко не въ немъ!-- лежатъ основы человѣческаго счастья.
"Какая шельма", думалъ Тарханковъ, стараясь въ то же время изобразить на лицѣ выраженіе хоть сколько-нибудь соотвѣтствующее произнесенному чувствительному монологу.
-- Да, да; какъ иногда подумаешь, вотъ эдакъ, продолжалъ Аристарховъ:-- вѣчность... что въ сравненіи съ ней наша жизнь, наши стремленія, заботы, хлопоты? говорилъ онъ, точно отмѣривая каждое слово кивками головы.-- Что предъ ней, предъ этимъ, такъ сказать, неизмѣримымъ не только чувствами, но и умомъ просторомъ? И скажешь, поневолѣ скажешь, почтеннѣйшій, съ Экклесіастомъ: суета суетствій, всячеокая суета, окончилъ онъ, вытянувъ шею и посмотрѣвъ прямо въ лицо Павлу Ивановичу, покуривавшему папироску.
-- Дѣйствительно, что наша жизнь и окружающее, отозвался, застигнутый врасплохъ глубокомысленною метафизикой собесѣдника, Тарханковъ,-- есть....
-- Да нѣтъ; не то что мы.... Мы, люди, вѣчны; но міръ, вселенная, продолжалъ метафизикъ:-- песчинка вѣдь; не только видимое нами, а вселенная.... Сравните съ вѣчностью, сопоставьте. Что она?
-- Песчинка, отвѣчалъ Павелъ Ивановичъ, осаждаемый философіей адвоката.-- Вы совершенно справедливо....
-- А человѣкъ, продолжалъ Аристарховъ, отваливаясь къ атакѣ креселъ,-- что же онъ, даже въ сравненіи съ какимъ-нибудь, ну, хоть слономъ?
"Воззри въ лѣсахъ на бегемота,
неожиданно задекламировалъ онъ,
"Что Мною сотворенъ съ тобой.
"Колючій тернъ его охота
"Безвредно попирать ногой.
Старина, а я люблю.... Или, продолжалъ онъ, оборотившись къ Тарханкову.
"Ты можешь ли левіафана
"Удою вытащить на брегъ?"
Тарханковъ вздохнулъ и поглядѣлъ на декламатора, какъ бы отвѣчая ему безъ словъ: "гдѣ же мнѣ вытащить? Не вытащишь". Онъ начиналъ теряться, рѣшительно недоумѣвая что ему дѣлать, какъ держать себя мало-мальски соотвѣтственно восторженному настроенію нужнаго ему человѣка. Къ его счастію, Аристарховъ нѣсколько успокоился; поза его и особенно грустная улыбка съ которою, послѣ стиховъ, глядѣлъ онъ на слушателя, выражали: "гдѣ вамъ, профанамъ, понимать такія высокія вещи. У меня вѣдь это все прочувствовано, а вы.... Вы дѣти міра сего."
-- Вотъ я еще, робко, послѣ непродолжительной паузы, которая нужна была чтобы приличнѣе перейти отъ предметовъ возвышенныхъ снова къ земному, началъ Павелъ Ивановичъ,-- а хотѣлъ еще напомнить вамъ, почтеннѣйшій Василій Савельевичъ, насчетъ этихъ свидѣтельствъ....
-- Лучаниновскихъ? спокойно докончилъ адвокатъ.
-- Да. Вѣдь они болѣе вамъ не нужны? И потомъ, по условію, вы помните, они должны быть.... уничтожены...
-- Я этого не помню. Нѣтъ, не нужны. Вы знаете, старшій Лучаниновъ.... Какъ его? Владиміръ, кажется? Былъ у меня.
-- У васъ? чуть не вскочилъ со стула, но тотчасъ спохватившись и, чтобы скрыть смущеніе, откашлявшись, спросилъ Тарханковъ. А... развѣ онъ былъ въ Петербургѣ?
-- Былъ; былъ у меня, отвѣчалъ, потряхивая часовою цѣпью, Аристарховъ.-- Вы съ нимъ знакомы?
-- Нѣтъ. Я видалъ его, когда онъ былъ еще ребенкомъ.... Потомъ, я не могу до сей поры понять, покойный братъ, Алексѣй Андреевичъ, началъ меня какъ-то дичиться. Оклеветали, вѣроятнѣе всего, меня.... Между тѣмъ я не питалъ ничего кромѣ родственнаго расположенія и уваженія къ достоинствамъ покойнаго.
-- Славный молодой человѣкъ. Должно-быть, поэтическая чистая натура.... Я вамъ совѣтую съ нимъ познакомиться. Вы съ нимъ сойдетесь.
Павелъ Ивановичъ нѣсколько сконфузился.
-- Да, я желаю, началъ онъ.... Мнѣ хочется, надо бы даже кое-что сдѣлать, но вотъ все....
-- А какъ однакоже сейчасъ видна, перебилъ его Аристарховъ,-- эта божественная искра въ человѣкѣ; въ лицѣ, въ глазахъ, даже въ манерахъ у нёго есть что-то эдакое, добавилъ онъ весь выпрямившись и величественно отдѣливъ торсъ отъ спинки креселъ.
Тарханковъ наоборотъ съежился, почувствовавъ себя въ рукахъ у адвоката; холодный потъ выступилъ у него на лицѣ Аристарховъ минутъ съ пять сохранялъ свою величественную позу. Озаренный яркимъ пламенемъ камина, онъ походилъ на появившагося во всемъ адскомъ величіи Саміеля въ Волшебномъ стр ѣ лк ѣ. Павелъ Ивановичъ все болѣе и болѣе, напротивъ, чувствовалъ себя въ положеніи мыши попавшей въ безпощадные когти сибирскаго кота; вотъ, выпустивъ не надолго свою жертву, лежитъ онъ, потѣшаясь надъ ея предсмертнымъ страхомъ. "Гдѣ мнѣ съ тобой тягаться?" думалъ Тарханковъ, отирая потъ съ лица;-- ты и породы, вѣдь, той самой о которой сказано что у ней руки загребущія. Гдѣ вамъ, благороднымъ, за тобой угоняться?"
-- Однако мнѣ нужно одѣться и.... замѣтилъ адвокатъ, взглянувъ на золотые англійскіе часы свои.-- Вы меня извините, дорогой Павелъ Ивановичъ.
-- Сдѣлайте милость, безъ церемоніи. Мнѣ нужно самому въ коммиссаріатъ, отвѣчалъ Тарханковъ.-- Не отобѣдаемъ ли мы сегодня вмѣстѣ?
-- Сегодня я обѣдаю у графа Петра Андреевича. Вотъ развѣ завтра? Ахъ, и завтра долженъ я обѣдать у одного банкира.
-- Вы долго ли намѣреваетесь побыть у насъ?
-- Дня три, можетъ-быть четыре, отвѣчалъ Аристарховъ.-- Мнѣ нужно непремѣнно быть на той недѣлѣ въ Петербургѣ
-- Такъ, какъ же вы насчетъ этого предпріятія? началъ Тарханковъ.-- Могу увѣрить васъ что, кромѣ выгодъ, вамъ ни хлопотъ не предстоитъ особенныхъ, ни риска...
-- Ну, хлопотъ довольно....
-- Какія же? спросилъ, съ младенчески-невиннымъ выраженіемъ въ лицѣ, Павелъ Ивановичъ.
-- Вопервыхъ, началъ адвокатъ,-- вы въ Петербургѣ никого вѣдь не имѣете, да, откровенно вамъ скажу, и не найдете никого кромѣ меня. Вѣдь тутъ необходимы связи, положеніе, притомъ.... Ну да, извините, если ужь вамъ такъ хочется; извольте, тысячъ семьдесятъ я заложу.
Тарханковъ нѣсколько ожилъ, но не желая выказывать своей радости, почелъ за лучшее сохранить въ лицѣ прежнее смиренное выраженіе пойманной мыши.
-- Что жь, заложите въ видѣ опыта хоть семьдесятъ, скромно отозвался онъ;-- я увѣренъ, вы дадите еще столько же черезъ два-три мѣсяца, убѣдившись что трудно найти лучшее помѣщеніе капиталу.
-- Мы можемъ даже сейчасъ кончить, сказалъ Аристарховъ, поднявшись съ креселъ и подходя къ письменному столу.
Сказавъ это, онъ отперъ щегольскую, палисандровую, съ серебрянымъ приборомъ, шкатулку, и пригласилъ Павла Ивановича жестомъ придвинуться къ столу.
-- Да, впрочемъ.... Вотъ развѣ что, продолжалъ адвокатъ, перекладывая изъ шкатулки въ свой бумажникъ какія-то, пожелтѣвшія отъ времени, бумаги,-- не хотите, ли заѣхать сей же часъ къ нотаріусу? Я вамъ передамъ сумму, а вы дадите мнѣ заемное письмо. Свободны вы? Вѣдь это какіе-нибудь полчаса, много часъ.
-- Какъ вамъ угодно, отвѣчалъ, немного покраснѣвъ, Тархановъ, слѣдя глазами за вынутыми желтыми бумагами;-- я имѣю часа полтора времени.
-- И прекрасно, закончилъ, запирая шкатулку, Василій Савельевичъ.-- Извините, если я при васъ немного приведу въ порядокъ свой костюмъ.
Онъ позвонилъ; слуга подалъ ему ботинки; надѣвъ ихъ, адвокатъ поправилъ предъ трюмо галстукъ; взялъ шляпу и, накинувъ шинель, напѣвая какую-то арію, вышелъ, вмѣстѣ съ Павломъ Ивановичемъ, на подъѣздъ. Тарханковъ сѣлъ въ карету, велѣвъ своей ѣхать за ними. Пока старикъ нотаріусъ, надѣвъ на носъ серебряныя очки, выводилъ осторожно на дорогомъ продолговатомъ бланкѣ: "лѣта тысяча восемьсотъ такого-то, такой-то взялъ у такого-то, столько-то", Василій Савельевичъ и его жертва съѣздили взять билеты въ кресла на сегодняшній балетъ и выпили въ кондитерской по чашкѣ шоколату. Аристарховъ былъ какъ-то особенно веселъ, но эта веселость напоминала нѣсколько продавшагося рекрута: тѣшитъ, поитъ его, не жалѣя рублей, тороватый хозяинъ; гуляка пьетъ, кутитъ, и въ плясъ пускается, подъ звуки торбана и бубна.... Но вдругъ, ударивъ объ полъ новою бараньею шапкой, сядетъ къ столу, и подперевъ удалую башку могучими руками, задумается молодецъ, думаетъ долго, прерывая тяжкую думу свою то злобнымъ хохотомъ, то стономъ. О чемъ бы думать ему, кажется? Вѣдь, разливанное море всего, и музыка и плясъ? Гуляй, покуда весело!
Аристарховъ перемѣнился и физически: свѣжесть лица его пропала; онъ пожелтѣлъ, осунулся, постарѣлъ; волосы еще болѣе побѣлѣли; пухлыя, мягкія руки его высохли. Онъ смѣялся громче, больше прежняго, старался казаться безпечнымъ: но по временамъ въ рѣчахъ его мелькали молніей то злоба, то презрѣніе, съ какимъ шахматный опытный игрокъ глядитъ на неискуснаго противника; даетъ онъ ему по двѣ, по три шашки впередъ, но къ концу партіи, глядишь, все-таки шахъ и матъ слабому партнеру.
Стоя на подъѣздѣ кондитерской, въ ожиданіи кареты, Василій Савельевичъ замѣтилъ бѣгущей мимо, съ картонкою, молоденькой швеѣ, чтобъ она подняла юпочку повыше; швея покраснѣла, а онъ захохоталъ такимъ оскорбительно-нахальнымъ смѣхомъ что всѣ проходящіе оглянулись; Аристарховъ вопросительно взглянулъ въ свою очередь на проходящихъ, и очень довольный своею выходкой, усѣлся въ карету, рядомъ съ Тарханковымъ. "А прехорошенькая, вѣдь, каналья", замѣтилъ онъ: "у васъ въ Москвѣ, я вижу, тоже есть бутончики".
Воротившись къ нотаріусу, они нашли заемное письмо готовымъ.,
-- А деньги съ вами, здѣсь? спросилъ Тарханковъ, съ нѣкоторымъ волненіемъ взявъ поданное нотаріусомъ перо чтобы подписать вексель.
-- Здѣсь, здѣсь, отвѣчалъ Аристарховъ, рисуясь предъ тусклымъ, кривымъ зеркаломъ.
-- Такъ вамъ, значить, угодно сей же часъ? робко поглядывая на него, спросилъ осторожный векселедатель
-- Сію минуту, отвѣчалъ Василій Савельевичъ, вытащивъ изъ кармана толстый бумажникъ и роясь въ немъ.-- Я не люблю тянуть, и притомъ.... Боже мой! третьяго половина, воскликнулъ онъ, взглянувъ на стѣнные часы.-- У тебя вѣрны?
-- Вѣрны-съ, отвѣчалъ нотаріусъ.
Павелъ Ивановичъ подписалъ, но еще придерживалъ на конторкѣ, двумя пальцами, вексель; лицо его приняло озабоченное выраженіе.
-- Такъ не угодно ли.... приступить?... началъ онъ, все придерживая пальцами заемное письмо.
-- Я вамъ, для упрощенія, приготовилъ здѣсь ровно эту сумму... Вотъ, перечтите, перебилъ Аристарховъ, передавая ему пачку желтоватыхъ бумагъ, скорѣе похожихъ на старинные столбцы чѣмъ на ассигнаціи.
Подписанное Тарханковымъ заемное письмо какъ-то неимовѣрно бойко перелетѣло въ толстый бумажникъ Аристархова
-- Вотъ оно и въ порядкѣ, окончилъ адвокатъ, положивъ въ карманъ пиджака свой бумажникъ и расписываясь въ полученіи векселя.-- Теперь же, вы меня извините, Павелъ Ивановичъ. Боже мой! Три часа....
-- Позвольте, вскрикнулъ хриплымъ фальцетомъ Тарханковъ, замѣтивъ что адвокатъ уже надѣлъ шляпу.-- Какъ же это? Это.... Это, вѣдь, векселя?
-- Векселя, отвѣчалъ ему Аристарховъ, задрапировываясь шинелью.-- Что жъ тутъ такого? прибавилъ онъ, приподнимая плечи.
-- Но, помилуйте, началъ было Тарханковъ, распустивъ висячимъ вѣеромъ длинныя бумаги, съ подписями какихъ-го титулярныхъ совѣтницъ, графинь, поручиковъ, коллежскихъ регистраторовъ въ отставкѣ.
-- Если вы не согласны, то мы можемъ уничтожить актъ; расходы пополамъ, пожалуй, произнесъ Аристарховъ, глядя куда-то всторону.-- Подумайте, сообразите, окончилъ онъ мягкимъ, пѣвучимъ голосомъ, уставясь въ потолокъ.
Тарханковъ вертѣлъ въ рукахъ пачку пожелтѣвшихъ заемныхъ писемъ, взглядывая по временамъ на нотаріуса, какъ бы требуя его совѣта; нотаріусъ кашлялъ, закладывая тонкимъ листомъ чайной бумаги книгу. Аристарховъ стоялъ, стремивъ взоры въ потолокъ комнаты.
Такъ чуткій сетеръ, поднявъ красивую морду, подходитъ, противъ вѣтра, къ отбившейся отъ своей стаи куропаткѣ; присѣла, притаилась бѣдная птица; сетеръ идетъ, приподымая осторожно то одну, то другую лапу и вытянувъ волнистый хвостъ; вотъ подошелъ онъ къ птицѣ; всталъ, приподнявъ ногу и уставивъ морду въ кустъ.... Недолго насидитъ она; заслышавъ теплое дыханье пса, завидѣвъ уставленныя на нее очи, взлетитъ чтобы лопасть подъ мѣткій выстрѣлъ стараго охотника.
-- Такъ какъ же вамъ угодно? спросилъ Аристарховъ, все-таки не глядя на Павла Ивановича.
-- Очень хорошо; я согласенъ, отвѣчалъ, задыхаясь, груднымъ шепотомъ Тарханковъ.
Скомкавъ поблекшіе векселя, онъ пихнулъ ихъ въ карманъ фрака.
-- Стало-быть, дѣло въ порядкѣ. До свиданія, произнесъ Аристарховъ, пожимая ему руку.-- Въ театрѣ увидимся? Здѣсь, говорятъ, кордебалетъ вотъ что, прибавилъ онъ, и чмокнулъ, предварительно сложивъ свои три пальца.
Пожавъ Тарханкову еще разъ руку, адвокатъ сѣлъ въ карету и улетѣмъ.
-- Подавай, что же ты, скотина? крикнулъ своему извощику, выйдя на крыльцо, Павелъ Ивановичъ.-- Домой, сказалъ онъ, хлопнувъ сердито дверцей.
Экипажъ тронулся; Павелъ Ивановичъ откинулся въ уголъ кареты; изъ груди его вырывались звуки въ родѣ не то кашля, не то икоты; онъ поглядѣлъ минуты двѣ въ окно, но скоро снова отвалился въ уголъ и зарыдалъ какъ малый ребенокъ.