XVII.
По дорогѣ попадались ѣдущему то и дѣло полки, двинутые въ Литву и къ прусской границѣ, по случаю военныхъ дѣйствій. Гвардія, конная и лѣшая, шла съ удобствами: за казенными фурами тянулись модныя коляски, даже кареты; офицеры бодро сидѣли на щегольскихъ коняхъ; атлеты-рядовые тоже отличались развязными манерами, густыми бакенбардами и усами; армейскіе пѣхотные полки шагали не такъ весело по слякоти, но вылеталъ, по командѣ, запѣвало съ бубномъ, заводилъ пѣсню, хоръ подхватывалъ, и усталыя лица озарялись улыбкой, въ рядахъ подымались смѣхъ и шутки. Какихъ трудовъ не вынесетъ, подумаешь, нашъ русскій солдатъ; не даромъ Наполеонъ сказалъ про него: "Его мало убить, надо повалить еще". За Нарвою начались длинноволосые, бѣлые Эстонцы-ямщики и Нѣмцы станціонные смотрители. На одной станціи встрѣтился Лучанинову ѣдущій изъ Ревеля, по казенной надобности, въ Петербургъ, здоровый, краснощекій майоръ. Узнавъ что Лучаниновъ Русскій, онъ пригласилъ его обѣдать за однимъ столомъ. "Веселѣе", говорилъ майоръ, покручивая усы, "да и русскаго человѣка увидишь, какъ-то обрадуешься; мы въ Ревелѣ стоимъ вотъ третій годъ; тамъ одни Нѣмцы". За обѣдомъ майоръ, предлагая Лучанинову перцу, соли, говорилъ: "феферъ, зальцъ, биръ.... Тьфу ты, чортъ побери, какъ я привыкъ къ этому проклятому нѣмецкому языку.... Извините меня.... Перцу не угодно ли? Биръ?... Вотъ опять...." толковалъ онъ, даже отплевываясь. "Пива? Много ли, кажется, три года, а совсѣмъ разучился по-русски." Лучаниновъ изъ любопытства заговорилъ съ нимъ по-нѣмецки; оказалось что онѣмеченный майоръ въ зубъ толкнуть не умѣлъ по-иностранному.
Наконецъ, послѣ двухсуточной тряски въ почтовыхъ телѣжкахъ, путешественникъ нашъ въѣхалъ въ улицы средневѣковаго города, мѣста предполагаемаго служенія; узкія улицы и переулки, высокіе дома, съ крутыми, черепичными кровлями, готическія башни лютеранскихъ церквей напомнили ему извѣстные рисунки Корнеліуса къ Фаусту; онъ глядѣлъ на уставленныя цвѣточными горшечками окна высокихъ домовъ, ожидая, ужь не выглянетъ ли Гретхенъ въ своемъ старинномъ чепцѣ, не появится ли изъ-за угла фигура Мефистофеля? "Поѣзжай въ какой нибудь отель", сказалъ Латышу-возницѣ пріѣзжій, и чрезъ нѣсколько минутъ пара остановилась у высокаго новаго дома, на площади. Лакей во фракѣ и зеленомъ шерстяномъ фартукѣ повелъ Лучанинова въ номеръ, величая чрезъ слово "геромъ барономъ".
Говорятъ, одна бѣда ведетъ за собой другую, третью, и такъ будто бы идетъ дѣло до седьмой. Лучаниновъ, спросивъ слугу въ городѣ ли начальникъ къ которому онъ ѣхалъ, получилъ отвѣть что генералъ съ недѣлю какъ переведенъ въ другой городъ, и уже третьяго дня уѣхалъ совсѣмъ. "Сегодня прибылъ новый," окончилъ кельнеръ. Владиміра Алексѣевича какъ громомъ ошеломило это извѣстіе. "Ѣхать назадъ", мерекалъ онъ, "но куда, зачѣмъ? Не все ли равно гдѣ ни жить, лишь бы не въ Москвѣ, гдѣ меня будетъ преслѣдовать состраданіе и участіе знакомыхъ". И онъ рѣшилъ отправиться, вооружившись университетскимъ аттестатомъ, къ новому начальнику и поступить къ нему, если, разумѣется, приметъ; на другое утро Лучаниновъ такъ и сдѣлалъ. Начальникъ, сверхъ ожиданія, принялъ его весьма ласково, поблагодарилъ даже за довѣріе и предложилъ числиться при немъ, но пока безъ жалованья. Лучаниновъ согласился. Въ пріемной познакомился онъ съ нѣкоторыми изъ служащихъ, Русскими и Нѣмцами; одинъ изъ штатсратовъ, иронически смѣрявъ длинноволосаго съ бородкой и усами будущаго чиновника, сердито спросилъ, почти вслухъ, стоящаго подлѣ него военнаго:
-- Кто это? Виртуозъ что ли? Вѣрно хлопочетъ о концертѣ?
-- Онъ поступаетъ къ намъ на службу, отвѣчалъ военный.
-- Я думалъ виртуозъ; не похожъ на служащаго, замѣтилъ штатсратъ, отправляясь въ кабинетъ начальника.
Это былъ, какъ послѣ оказалось, правитель дѣлъ, закоренѣлый врагъ усовъ, длинныхъ волосъ, бородъ и бородокъ. Впрочемъ, на чиновника безъ жалованья правитель имѣлъ похвальную привычку смотрѣть какъ на пятое колесо въ телѣгѣ: "тутъ онъ -- хорошо, нѣтъ -- еще, пожалуй, лучше". Узнавъ въ послѣдствіи о такомъ воззрѣніи на него правителя дѣть, Лучаниновъ пока не очень опечалился: "больше времени будетъ заниматься стариной", думалъ онъ. Деньги еще покуда были. "Съ экономіей можно прожить годъ, другой, а тамъ очистится мѣсто, напишу что-нибудь, переведу", соображалъ молодой человѣкъ.
Нанявъ небольшую квартирку въ дальней, уединенной улицѣ, Лучаниновъ первое что сдѣлалъ, отыскалъ городскую библіотеку, и былъ пораженъ богатствомъ иностранныхъ путешествій, семнадцатаго вѣка, по Россіи. Онъ началъ каждое утро заниматься въ библіотекѣ; поднявшись вверхъ по узенькой, крутой и извилистой лѣсенкѣ выстроеннаго іезуитами мрачнаго зданія, Лучаниновъ усаживался за фоліанты и иллюстрированныя старыя изданія въ круглой, увѣшанной портретами, залѣ библіотеки; въ бесѣдѣ со стариной позабывалось одиночество, и даже громовый ударъ, раздавшійся недавно надъ головой, сталъ казаться ему не столь ужаснымъ. При чтеніи памятниковъ городъ какъ бы преображался въ свой средневѣковой видъ: Лучаниновъ, возвращаясь пѣшкомъ домой изъ библіотеки, часто воображалъ какъ ѣхалъ среди этихъ высокихъ домовъ, на ворономъ конѣ своемъ, въ черномъ беретѣ и шляпѣ съ перомъ, Стефанъ Баторій; какъ дѣвочка, одѣтая крылатымъ геніемъ, спустила на короля лавровый вѣнокъ, когда проѣзжалъ онъ подъ тріумфальною аркой; какъ король, покручивая волосы на бородавкѣ на щекѣ, слушалъ привѣтственную рѣчь оторопѣвшаго отъ робости оберъ-пастора; какъ онъ обѣдалъ въ ратушѣ, и по столу бѣгала маленькая, коричневая его собачка, хватая куски съ тарелокъ, что очень забавляло короля....
Толкнулся было онъ и въ общество города, именующее себя черезъ слово цивилизованнымъ. "Деньги, проценты, проценты, деньги", услыхалъ онъ въ обществѣ купцовъ и банкировъ; два эти слова склонялись здѣсь во всѣхъ падежахъ, съ утра до вечера. "Чинъ, мѣсто, мѣсто, чинъ", склоняло общество чиновниковъ. Болѣе интересныя бесѣды шли, и то, иногда, въ ученыхъ обществахъ (одного изъ коихъ, историческаго, онъ и сдѣлался членомъ); хоть Русскаго, особенно не магистра, и тамъ держали въ нѣкоторой субординаціи, но Лучаниновъ все-таки любилъ посѣщать засѣданія историческаго общества.
Скоро нашелъ онъ, къ удивленію, что пресловутая цивилизація края, въ большинствѣ общества, шла куда какъ недалеко; мущины пробавлялись чтеніемъ мѣстной газеты и Dorfbarbier, для дамъ и дѣвицъ выписывались отцами семействъ Gartenlaube и брались на прокатъ романы Гаклендера. Нѣсколько докторовъ философіи, права, на которыхъ уповали и указывали всѣ какъ на Соломоновъ мудростію, почитывали еще кой-какія сочиненія по своей спеціальности; за то и разыгрывали же они оракуловъ. Прочіе же, чиновники, купцы, большею частію окончившіе курсъ въ университетѣ, забыли думать о какой-нибудь наукѣ, покинули всякій интересъ къ знанію, посвятивъ себя исключительно искусству промышлять службою или торговлей; они, вѣроятно, думали что въ университетѣ выучили ихъ всему; не разумѣли ли они наоборотъ извѣстное изреченіе: "ars longa, vita brevis?" Несмотря на это, гордость у всѣхъ сословій своимъ образованіемъ была непомѣрная; врядъ ли Гумбольдтъ имѣлъ сотую долю той увѣренности въ своихъ свѣдѣніяхъ и въ непогрѣшимости своихъ мнѣній, какою обладалъ каждый изъ здѣшнихъ докторовъ и магистровъ. "А простой народъ забитъ, кланяется рабски въ ноги, цѣлуетъ полу вашего сюртука.... Гдѣ жь она, ихъ цивилизація? Въ чемъ, для чего она, если и есть?" думалъ заѣзжій варваръ.
День за днемъ, и потекла одинокая жизнь въ новомъ, незнакомомъ углѣ Россіи; въ занятіяхъ, подчасъ въ упорно-тяжкомъ умственномъ трудѣ, летѣло быстро время; одиночество было бы благомъ въ настоящую переходную пору для Лучанинова, еслибы не налетала къ нему дума о братѣ и о собственномъ будущемъ; безденежье черезъ годъ, много черезъ два, грозило имъ обоимъ. Надежда на литературные труды была плоха покуда. Переходное состояніе убѣжденій самое трудное для писателя. "Исписался", говорятъ про литератора извѣстнаго, если онъ броситъ на время непослушное перо свое. "Онъ бездарность, гордъ, слишкомъ требователенъ къ себѣ, вообразилъ что геній", толкуютъ о начинающемъ художникѣ, если онъ медлитъ писать изъ боязни произнесть незрѣлое слово. "Служилъ бы лучше; изъ чего хлопочетъ, коли дѣло не ладится?" совѣтуютъ практики. По пословицѣ: "чужую бѣду руками разведу, къ своей ума не приложу", каждый предлагаетъ свое, и бѣда человѣку если онъ, не слушая внутренняго голоса, пойдетъ бродить по указаннымъ совѣтниками дорогамъ; они же первые посмѣются надъ его недоноскомъ твореніемъ, первые скажутъ: "эхъ поторопился".
"Бросить это безцѣльное чтеніе, думы о писательствѣ и приняться служить какъ слѣдуетъ", приходило не разъ на умъ, въ тяжелые часы неудачъ, и самому Лучанинову. Онъ выпрашивалъ у правителя дѣло, обкладывался томами свода законовъ и принимался составлять отношенія и докладныя записки; усиленно отгоняя мысль о любимомъ трудѣ, корпѣлъ онъ дня по два, по три за новымъ занятіемъ. "Надо, нельзя", ободрялъ онъ себя, но холодъ и пустота являлись на душѣ: безжизненнымъ трупомъ казался онъ самому себѣ; весь міръ, квартира глядѣли какою-то тюрьмой. Тогда возвращалось въ канцелярію толстое дѣло, развертывались лѣтописи, Олеарій, снималась узда съ порывавшагося на волю воображенія, и снова свѣтало за душѣ, въ мірѣ и на квартирѣ
Соежуживцы, не видя никакихъ такъ-называемыхъ "произведеній" Лучанинова, и между тѣмъ замѣчая что онъ корпитъ въ библіотекѣ и дома надъ стариною, искренно жалѣли его. "Онъ любитель наукъ, изящнаго, Schöngeist", опредѣлялъ его умный правитель дѣлъ, Нѣмецъ, полюбившій потомъ Лучанинова, несмотря на его длинные волосы и бородку. "жаль что онъ не богатъ; будь онъ съ деньгами, онъ былъ бы полезнѣйшимъ дѣятелемъ, меценатомъ." Къ службѣ всѣ, начиная отъ правителя до писца, единогласно отрицали въ меценатѣ всякую способность.
Настроенный чтеніемъ путешественниковъ семнадцатаго вѣка по Россіи и самимъ краемъ, богатымъ историческими воспоминаніями, развалинами рыцарскихъ замковъ, Лучаниновъ задумалъ написать романъ изъ времени Ливонскихъ войнъ Ивана Грознаго; исписавъ чуть не цѣлую десть, онъ вздумалъ прочесть написанное, романъ начинался непремѣнными двумя всадниками, ѣдущими по опушкѣ лѣса; прежде объявленія читателю кто они такіе, шло описаніе ихъ наружности. Одинъ, ѣхавшій задумавшись, былъ, какъ водится, молодой бояринъ, другой постарше. За описаніемъ всадниковъ слѣдовалъ скучнѣйшій очеркъ времени... Не только планъ, пріемы, но и самый языкъ показался молодому писателю до того избитымъ, казеннымъ, что онъ, даже не дочитавъ, отправилъ рукопись въ топившуюся кстати печку. Всѣ произведенія его этого времени подвергались, къ счастію читающей публики, той же участи.
Онъ пробовалъ не разъ изобразить въ разказѣ, въ повѣсти, перечувствованное имъ въ темные и свѣтлые дни самовоспитанія, но подобная мысль могла родиться только въ головѣ неопытнаго писателя; описывать можно только пережитое; въ страдательномъ состояніи человѣческій духъ не въ состояніи вполнѣ сознавать, трезво мыслить о своемъ положеніи. Воспоминаніе дѣтскихъ годовъ, вотъ что удавалось ему, и жаль что онъ не напечаталъ двухъ, трехъ изъ этихъ, слышанныхъ одними друзьями, разказовъ; онъ послалъ нѣкоторые изъ нихъ въ журналы, но редакціи уже раздѣлились въ это время на лагери; признавая "несомнѣнный" (какъ они выражались) талантъ въ новомъ писателѣ, но не встрѣчая въ его разказахъ сочувствія къ своему направленію, редакторы клали, разумѣется, подъ сукно его творенія. Нѣкоторые изъ знакомыхъ совѣтовали Лучанинову писать "въ духѣ" того или другаго періодическаго изданія, но онъ не могъ на это рѣшиться. Въ журналистикѣ, впрочемъ, начинало появляться много свѣжаго; одни изъ лагерей, если и ударились послѣ въ крайность, пробуждали въ обществѣ мысль о живыхъ, общественныхъ вопросахъ, знакомили съ результатами добытыми Западомъ на этомъ поприщѣ; другіе стали пристальнѣе, глубже, вглядываться въ русское прошедшее. Большинство, оторванное отъ своего гувернерскимъ воспитаніемъ, сочувственнѣе относилось, конечно, къ голосу перваго стана. Лучаниновъ отъ одного лагеря отсталъ, а къ другому не присталъ, и потому стоялъ совершенно одиноко. Ему совѣтовали сблизиться съ тѣмъ, съ другимъ, но врядъ ли изъ этого сближенія онъ вынесъ какую-либо для себя пользу, нельзя шагать по лѣстницѣ самосознаванія черезъ пять, шесть ступеней; человѣка, общество нельзя воспитать публичными и непубличными лекціями, если оно само не будетъ работать. Только добытое трудомъ дѣлается неотъемлемымъ, прочнымъ достояніемъ духа.
Писемъ отъ брата, кромѣ одного, полученнаго вскорѣ по пріѣздѣ Лучанинова сюда, не было; онъ написалъ въ прежнюю главную квартиру полка, но отвѣта не было; какъ ни объяснялъ онъ себѣ это молчаніе передвижкою войскъ, недосугомъ, но начиналъ уже безпокоиться. По временамъ на него, какъ на человѣка нервнаго, нападалъ паническій страхъ; будущее свое, и особенно брата, являлось ему тогда со всѣми ужасами безденежья и нищеты; а между тѣмъ не предвидѣлось, покуда, никакой надежды отвратить грядущую невзгоду. Ему, конечно, многое казалось въ преувеличенномъ видѣ, но тѣмъ не менѣе мучило, нагоняло хандру, начинавшую, подчасъ, мѣшать даже любимымъ его занятіямъ Товарищи по службѣ совѣтовали ему, для развлеченія, познакомиться съ тѣмъ, съ другимъ, бывать почаще въ обществѣ; подобные совѣты нѣсколько похожи на то, еслибы кто вздумалъ уговаривать стоящаго на эшафотѣ преступника, покуда до прихода палача, почитать газету или разглядывать картинки. Читатель скажетъ, можетъ-быть, что я тоже преувеличиваю ужасъ положенія моего разорившагося героя; однако быть разжалованнымъ изъ богача извѣстной фамиліи въ Лучаниновскаго, въ человѣка съ сомнительною метрикой и несомнѣнною сумой на плечѣ, чего-нибудь стоитъ; не казнь, конечно, но полная неизвѣстность, да смутная надежда на талантъ, а рядомъ съ этими туманами ясный какъ день недостатокъ прочныхъ средствъ существованія; небольшой наличный капиталъ оставшійся послѣ отца ему и брату таялъ какъ снѣжная глыба ежедневно; по именнымъ билетамъ Лучаниновыхъ опекунскій совѣтъ, какъ мы уже сказали, не выдавалъ братьямъ Лучаниновскимъ. "Взять мѣсто", скажутъ можетъ-быть нѣкоторые; "будто нѣтъ людей получающихъ жалованье, а между тѣмъ не Богъ знаетъ какихъ служакъ." Такимъ нужно напомнить что это былъ человѣкъ только что оставившій аудиторій; мысль получать деньги даромъ въ это время врядъ ли приходитъ кому въ голову; въ послѣдствіи, къ несчастію, многіе мирятся съ этою мыслію и черезъ два, три годика по окончаніи курса примѣняютъ ее къ дѣлу съ невозмутимымъ спокойствіемъ душевнымъ; нѣкоторые, разчувствовавшись, въ дружескомъ кругу, называютъ даже такое препровожденіе времени "зарабатываніемъ себѣ и семейству, честнымъ образомъ, куска хлѣба". Существующіе у насъ комитеты для ловли праздношатающихся, ложныхъ нищихъ, не преслѣдуютъ, конечно, этого, опрятнаго только снаружи, дармоѣдства, но въ душѣ у молодежи есть другой, неутомимый преслѣдователь всего неблагороднаго, это, неподкушенная еще благами міра, чистая какъ струя ключевой воды, совѣсть. "Но у меня есть, хоть небольшой, талантъ", приходила по временамъ утѣшительная мысль въ голову, но рядомъ съ нею приходила другая: "а сколько талантовъ и побольше твоего умирало чуть не съ голоду; почитай жизнеописанія художниковъ и ученыхъ". Седмистолпный храмъ мудрости богатъ невещественными благами, а не золотомъ. От! чего же, возразятъ мнѣ, занятія наукой, искусствомъ тоже даютъ доходъ, и иногда не маленькій? Справедливо. "Наука для однихъ богиня, для другихъ дойная корова", есть даже изреченіе, кажется, Шиллера. Но муза вѣдь не оставляетъ безъ наказанія людей не признающихъ ея божественнаго происхожденія; она за это превращаетъ ихъ самихъ изъ мудрецовъ чуть-чуть не въ скотниковъ.
Думая иногда ночи за пролетъ о своемъ положеніи, Лучаниновъ близокъ былъ, въ иные часы, къ совершенной апатіи ко всему, къ равнодушію ко всякому дѣлу и своему, въ самомъ дѣлѣ безтолковѣйшему, положенію. Дѣло его было одно изъ тѣхъ вопіющихъ дѣлъ, гдѣ явная интрига была прикрыта соблюденіемъ малѣйшихъ формальностей, одеждою строжайшей справедливости. "Записка о дѣлѣ твоемъ", писалъ, на этотъ разъ разборчивѣе, Корневъ, "говорятъ, подана губернаторомъ -- Какое подлое дѣло, сказалъ Государь, прочитавъ записку; въ запискѣ, говорятъ, не упомянуто лицъ, но не скоро найдешь приличное наименованіе поступку съ вами Тарханкова и неизвѣстныхъ его сотрудниковъ. Мудрено ли что благородная душа Государя была возмущена до глубины при чтеніи записки? Тарханковъ подалъ уже прошеніе объ увольненіи его, по домашнимъ обстоятельствамъ, отъ должности губернскаго предводителя", писалъ далѣе Корневъ. "Я его видѣлъ въ Москвѣ, въ театрѣ; не помню кто мнѣ указалъ его; говорятъ, онъ здѣсь проѣздомъ въ Крымъ; имъ взятъ подрядъ доставлять провіантъ и одежду для нѣкоторыхъ полковъ дѣйствующей арміи и ополченцевъ. Барскій, представь, освобожденъ; онъ женился на Сѣткиной и принятъ опять въ театральный петербургскій оркестръ." Письмо оканчивалось извѣстіями о литературныхъ новостяхъ и совѣтами Лучанинову воротиться въ Москву. "Мѣсто отыщешь и здѣсь", писалъ пріятель.
Однажды зимой, часовъ въ пять вечера, Лучаниновъ возвратился со службы. Онъ началъ чаще бывать въ канцеляріи; его прикомандировали къ одному начальнику отдѣленія, не знающему по-русски Нѣмцу, для перевода бумагъ; разчитывая получить хоть небольшое жалованье, Владиміръ Алексѣевичъ началъ переводить скучнѣйшіе, длинные періоды и мудреныя фразы о самыхъ простыхъ вещахъ. Въ ожиданіи самовара, который ставилъ ему хозяинъ-ткачъ, Латышъ, прикидывавшійся Нѣмцемъ, Лучаниновъ стоялъ у окна, заложивъ за спину руки. Въ мезонинѣ деревяннаго, новаго, бревенчатаго домика, противъ его квартиры, то показывался, то исчезалъ свѣтъ. Лучаниновъ, облокотясь на подоконникъ, сталъ наблюдать; черезъ минуту въ широкомъ полукругломъ окнѣ появилась, съ зажженною свѣчой въ рукѣ, дѣвушка; свѣтъ, падая ей прямо на лицо, ярко озарялъ хорошенькую темнорусую головку; во вьющихся немного волосахъ пестрѣли розовыя, голубыя и бѣлыя ленточки. Дѣвочка, замѣтно, была въ страшныхъ хлопотахъ, убирая себя чѣмъ попало; то быстро хватала она съ окна свѣчку и подбѣгала, должно-быть, къ зеркалу, то исчезала въ дверяхъ сосѣдней комнаты и возвращалась оттуда съ новымъ лучкомъ лентъ. Лучаниновъ досталъ бинокль и усѣлся у окошка. Въ окнѣ стемнѣло; полоса свѣта, лежавшая за стѣнѣ, и свѣтъ въ дверяхъ доказывали что огонь былъ въ сосѣдней комнатѣ. Черезъ четверть часа дѣвочка вбѣжала, со свѣчою, въ высокомъ, убранномъ оборками, невиданномъ чепцѣ; на узенькія, еще не развившіяся плечи накинута была красная старинная шаль съ широкою разноцвѣтною каймой; поставивъ на окно свѣчу, шалунья подбѣжала къ зеркалу и принялась завязывать подъ подбородкомъ голубыя, широкія ленты чепца. Лучаниновъ засмѣялся, поправляя фокусъ бинокля. Между тѣмъ дѣвочка завязала чепецъ и, повертываясь точно обезьянка предъ зеркаломъ, начала охорашивать на себѣ шаль, конецъ которой разстилался шлейфомъ по полу; уложивъ, какъ слѣдуетъ, складки платка, она важно прошлась нѣсколько разъ по комнатѣ; но вдругъ, прислушавшись къ чему-то, быстро сдернула съ головы чепецъ и потушила свѣчку. Минуты черезъ три свѣтъ снова появился въ окнѣ, но дѣвочка на этотъ разъ уже смирно, какъ ни въ чемъ не бывало, сидѣла въ своемъ свѣтломъ платьицѣ подлѣ окошка; на свѣтломъ фонѣ освѣщенной комнаты ясно вырѣзывался темный сидуетъ головки съ немного вздернутымъ носикомъ и какимъ-то страннымъ локономъ напереди; лентъ на головѣ уже не было. Другая фигура, старушки, подбирала тряпки, чепцы съ полу и по временамъ относилась съ укоряющими жестами къ разоблаченной щеголихѣ. Дѣвочка сидѣла неподвижно, потупивъ головку, точно статуйка, у окошка.
Въ это время въ дверяхъ квартиры Лучанинова показался низенькій, толстый старикъ хозяинъ, съ самоваромъ въ рукахъ. Лучаниновъ зажегъ свѣчку. Поставивъ на подъ кипѣвшій самоваръ, хозяинъ снялъ засаленную плисовую шапочку, и обдергивая синюю шерстяную фуфайку, началъ раскланиваться съ постояльцемъ.
-- Schön guten Abend, запищалъ онъ какимъ-то жалобнымъ голосомъ, вытирая рукавомъ фуфайки красное, тоже плаксивое лицо.-- Eitsuhuldigen Sie.... Куда прикажете поставить?
-- Да вотъ сюда потрудитесь, отвѣчалъ Лучаниновъ, указавъ на накрытый салфеткой столъ, подлѣ дивана.
Хозяинъ, крехтя, поставилъ самоваръ на указанное мѣсто, и взявъ со стула шапочку, сбирался сдѣлать реверансъ, предъ удаленіемъ.
-- А не хотите ли со мной выпить стаканъ грогу? остановилъ его Лучаниновъ.-- У меня, кажется, есть коньякъ. Вотъ вамъ сигара. Setzen Sie sich.
Хозяинъ сдѣлалъ плаксивую гримасу, по всей вѣроятности исправлявшую у него должность улыбки, закончилъ предпринятый реверансъ и сѣлъ на кончикъ студа у дверей.
-- Садитесь ближе, говорилъ Владиміръ Алексѣевичъ, заваривая чай.-- Вотъ въ кресла. Да курите.
Но хозяинъ нерѣшительно глядѣлъ на него, сохраняя въ лицѣ плаксивую, означавшую улыбку, мину.
-- Что же вы не закуриваете вашу сигару? спросилъ Лучаниновъ.
-- Да какъ же я?... Позвольте мнѣ сходить, надѣть хоть сюртукъ. Какъ же я, въ этой курткѣ, Herr Gouvernements Secretaire, началъ онъ стыдливо, точно дѣвушка, оглядывая и обдергивая свою, вязаную, синюю фуфайку.
-- Lassen Sie doch. Не все ли это равно? Вѣдь мы не дамы. Для компаніи, я сейчасъ самъ сниму пальто. Вотъ только надобно завѣсить окна, отвѣчалъ Лучаниновъ; вставъ съ дивана, онъ опустилъ шторы и скинулъ съ себя пальто.
-- Ну, если уже вы извиняете, запищалъ хозяинъ, робко приближаясь къ стоду.-- А все бы приличнѣе и лучше въ сюртукѣ, прибавилъ онъ, снова осматривая старую фуфайку.
Владиміръ Алексѣевичъ налилъ ему грогъ; хозяинъ закурилъ сигару.
-- Скажите пожалуста, не знаете ли вы кто такіе живутъ противъ вашего дома, въ этомъ новенькомъ флигелѣ, на мезонинѣ?
-- Это у Клотца? Да; вотъ какъ вы думаете? запищалъ хозяинъ, прихлебнувъ грогу и закашлявшись.-- Великъ ли флигелекъ, а сталъ ему почти четыре тысячи; да еще тесъ онъ купилъ дешево, на стругахъ; а безъ этого не управился бы Клотцъ на эту сумму. Онъ видите какъ купилъ этотъ тесъ.
И хозяинъ съ мельчайшими подробностями, голосомъ едва сдерживающаго слезы человѣка, принялся разказывать какъ сосѣдъ его, прогуливаясь по набережной, замѣтилъ что какой-то помѣщикъ привезъ на стругахъ, вмѣстѣ съ овсомъ и рожью, тесъ; тесъ, почему-то, не продавался; сосѣдъ, замѣтивъ это, познакомился съ помѣщикомъ. Разкащикъ началъ было (тоже плачевнымъ тономъ) описывать костюмъ въ которомъ Клотцъ предсталъ продавцу теса, но Лучаниновъ круто повернулъ разговоръ и незамѣтно перевелъ его къ сдѣланному въ началѣ вопросу.
-- Въ мезонинѣ? Тамъ вѣдь всего двѣ комнаты; въ задней очагъ; она и кухня, отвѣчалъ тѣмъ же трогательнымъ голосомъ хозяинъ.-- Выгодно отдалъ Клотцъ, десять рублей онъ взялъ съ нихъ въ мѣсяцъ. Клотцъ fixer Kerl, gewandt. Я не умѣю говорить, а Клотцъ.... Онъ тоже ткачъ; мы были вмѣстѣ гезелями; вмѣстѣ ходили въ Кенигсбергъ, wandern; въ одинъ годъ сдѣлались мастерами.
-- А! это пріятно.... Кто же такія, вы не знаете, наняли у него въ мезонинѣ? переспросилъ Лучаниновъ.
-- Да вамъ вѣдь не годится эта квартира, Herr Secretaire, видимо испугавшись, отвѣчалъ хозяинъ.
-- Я знаю, перебилъ Лучаниновъ;-- я вовсе не желаю перемѣнятъ; мнѣ у васъ очень удобно.
-- Живетъ въ мезонинѣ, успокоившись, приступилъ наконецъ къ прямому отвѣту на вопросъ хозяинъ,-- живетъ у Клотца въ мезонинѣ одна старушка, помѣщица; пріѣхала она, должно-бытъ съ полгода назадъ, изъ Бѣлоруссіи, Полька. У нихъ было порядочное помѣстье на Двинѣ, были деньги, но добрые люди помогли; обобрали родственники, а деньги, говорятъ, пропали за однимъ барономъ; на вексель отдала ему старуха. Имѣнье одно оттягали родные, о другомъ идетъ процессъ, года четыре, кажется.
-- А кто этотъ ребенокъ? Дѣвочка?
-- Этотъ ребенокъ? Внучка. Внучка ея.... Дочь сына старухи. Родители-то умерли; остались онѣ двѣ: бабушка да внучка, отвѣчалъ съ разстановкой, вздыхая и кашляя, старикъ.
-- А вы не знаете фамиліи?
-- Нѣтъ, знаю. Фамилія ихъ Топоровскіе.... Она была княгиня, да родные выключили изъ бумагъ, была ревизія родовъ дворянскихъ; ихъ и лишили княжескаго достоинства... Вездѣ все деньги дѣлаютъ, грустно заключилъ хозяинъ.
На форштадтѣ, гдѣ жилъ Лучаниновъ, совершенно какъ въ уѣздномъ, дальнемъ городкѣ, сосѣди знали другъ про друга все; служанка хозяина, бойкая, кривая Латышка, убирая комнату, часто для чего-то разказывала Лучанинову какъ сосѣдка вчера поколотила мужа, токаря, за то что онъ вздумалъ заигрывать со своею кухаркой, что какая-то Лизхенъ дѣлаетъ хорошую партію, выходить за трубочиста, иностранца, имѣющаго въ Пруссіи домъ и двѣ десятины земли подъ огородомъ что трубочистъ былъ бы ganz hübscher Mann, еслибы не было у него надъ самымъ носомъ черной бородавки.
-- А носите ли вы фуфайку? неожиданно спросилъ Лучанинова старикъ, допивъ свой грогъ и прослезившись отъ под нявшагося кашля.
-- А что? спросилъ, думавшій совсѣмъ о другомъ и удивленный такимъ неожиданнымъ вопросомъ, Лучаниновъ.
-- Носите, отвѣчалъ сквозь слезы старикъ.-- Въ нашемъ холодномъ климатѣ необходимѣйшая вещь фуфайка; я, напримѣръ, страдалъ я ревматизмами. И какъ страдалъ я! А вотъ сталъ носить.... Да, вѣдь, вы думаете я ношу одну фуфайку Нѣтъ; вотъ позвольте, началъ онъ, развязывая тесемки камзола; вотъ это первая, продолжалъ онъ, къ удивленію Лучанинова, снявъ, не безъ усилій, узенькую шерстяную куртку. Da habe ich noch, ваточная у меня. Вотъ видите... Подъ этою говорилъ хозяинъ, снявъ и ваточную, -- у меня опять, вотъ видите ли, вязаная.... А подъ вязаной....
-- Я вѣрю, отвѣчалъ Владиміръ Алексѣевичъ, замѣтивъ что хозяинъ сбирается снимать и вязаную.
-- Точно также и нижнее у меня, окончилъ гость, принимаясь напяливаіь обратно свои тряпки.-- И нижнее....
"Недостаетъ чтобъ онъ раздѣлся до нага," подумалъ Лучаниновъ.
-- Отъ этого вотъ вы, я полагаю, видите, я выйду на улицу, къ воротамъ, иногда зимою, безъ сюртука.... Мнѣ тепло, закончилъ уже облекшійся какъ слѣдуетъ хозяинъ.-- Schô guten Abend, ich danke sehr, сказалъ онъ наконецъ, расшаркнувшись и выходя на цыпочкахъ въ сѣни.
"Что за чудакъ?" думалъ Лучаниновъ, запирая на ключ дверь. "Съ чего онъ вздумалъ показывать мнѣ свою коллекцію фуфаекъ?" Приподнявъ немного стору, онъ поглядѣлъ въ окно; окно сосѣдокъ было завѣшено, но комната была еще освѣщена. Расхаживая изъ угла въ уголъ, Лучаниновъ нѣсколько разъ взглядывалъ на полукруглое мезонинное окно; одинъ разъ удалось таки ему поймать силуэтъ хорошенькой головки на опущенной бѣлой занавѣскѣ. "Оригинальная головка; есть сходство съ Сафо на Парнас ѣ Рафаэля," подумалъ онъ, опустивъ стору и усаживаясь за работу.