XVI.
Утромъ въ десятомъ часу, на другой день пріѣзда, Владиміръ Алексѣевичъ отправился къ Аристархову. Гаврило Алексѣевъ увѣрялъ, его предъ отъѣздомъ что дѣло обдѣлано непремѣнно Васильемъ Савельичемъ; хоть отъ свиданія съ нимъ Лучанинова старикъ не ждалъ ни малѣйшаго толку, но повидаться все-гаки совѣтовалъ. "Какъ, теперича, знать, чего не знаешь," заключилъ онъ, прощаясь на станціи желѣзной дороги съ отъѣзжающимъ. Слухи долетавшіе, по временамъ, изъ губернскаго города, подтверждали то же; наконецъ, Лучаниновъ слышалъ отъ людей, отъ того же управляющаго, что Аристарховъ былъ свидѣтелемъ на свадьбѣ. Сообразивъ планъ предстоящаго разговора, молодой человѣкъ подъѣхалъ къ великолѣпному дому адвоката и позвонилъ. Швейцаръ въ черной ливреѣ, съ плерезами, отворилъ рѣзную, дубовую дверь, и Лучаниновъ, снявъ пальто, вошелъ вверхъ по устланной мягкимъ ковромъ лѣстницѣ.
-- Пожалуйте. Василій Савельичъ ждутъ васъ, отвѣчалъ слуга, отворяя дверь залы, когда вошедшій сказалъ ему свою фамилію.
На встрѣчу госгя, своею беззвучною поступью, въ бархатномъ, черномъ сюртучкѣ, шелъ Василій Савельичъ.
-- Сынъ моего почтеннаго друга, началъ онъ, протягивая руку Лучанинову.-- Давно желалъ познакомиться... Но.... позвольте, продолжалъ онъ, отступивъ нѣсколько шаговъ:-- Какое сходство! Боже мой! Какъ же похожи вы на батюшку!... Лобъ, профиль.... Вотъ сюда, пригласилъ онъ, отворивъ дверь кабинета.-- Сюда, къ камину; здѣсь удобнѣе.... Какое сходство! Боже мой.... Садитесь. Сигару не угодно ли?
Лучаниновъ поблагодарилъ. Хозяинъ, усаживая его у пылающаго, мраморнаго камина, безъ умолку говорилъ о старикѣ Лучаниновѣ, о пріятностяхъ дней проведенныхъ съ нимъ въ юности, о незабвенныхъ музыкальныхъ вечерахъ въ его домѣ. Эта болтливость показалась гостю нѣсколько подозрительною; она напоминала притворную безпечность опытнаго преступника предъ допросомъ. Замѣтно было что во время болтовни своей онъ внимательно вглядывался, изучалъ гостя; глаза его то воровски обѣгали костюмъ, то останавливались на лицѣ новаго знакомца. Гость тоже осторожно наблюдалъ хозяина, но трудно было прочитать что-нибудь на улыбающемся, сіяющемъ довольствомъ лицѣ и въ большихъ, открытыхъ глазахъ Аристархова.
-- Однажды, какъ теперь помню я, продолжалъ онъ непрерываемую рѣчь свою, -- покойный вашъ батюшка, я и одинъ знаменитый виртуозъ,-- да вы, вѣроятно, слышали о немъ, -- это былъ славный Ромбергъ, віолончелистъ, отправились, представьте, ночью, въ лодкѣ, на острова; вообразите, луна, лѣтняя прелестнѣйшая, ночь, ну, юность ко всему этому; мы говорили объ искусствѣ... А какъ вашъ батюшка говорилъ о немъ, вы, вѣроятно, помните. Знаете что, мнѣ кажется, въ немъ погибъ положительно геніальнѣйшій художникъ. Музыкантъ онъ былъ; въ душѣ музыкантъ; но потомъ, меня просто изумляли всегда его сужденія о живописи.... Вы знаете, вѣдь онъ писалъ; да; онъ писалъ масляными красками и весьма недурно.... У меня даже есть одинъ его опытъ, пейзажъ.... Я какъ-нибудь покажу вамъ эту вещицу.
-- Извините, Василій Савельичъ, что я перебиваю васъ, сдержанно произнесъ Лучаниновъ.
Молодаго человѣка начинала коробить нахальная безцеремонность съ которою Аристарховъ относился къ тѣни отца его.
-- Я пріѣхалъ переговорить съ вами о своемъ дѣлѣ; какъ вамъ извѣстно, мы лишились имѣнья, вслѣдствіе.... ошибки, вѣроятно, въ консисторіи и невозможности опровергнуть эту ошибку, доказать наше истинное происхожденіе....
-- Я знаю, слышалъ, перебилъ Аристарховъ, закуривая сигару и придвигаясь ближе къ Лучанинову.-- Это ужасно, прибавилъ онъ, бросивъ въ каминъ потухшую спичку и разваливаясь въ креслахъ.
-- Вы были свидѣтелемъ при третьемъ бракѣ моего отца; вамъ должно быть извѣстно гдѣ онъ совершенъ? проговорилъ Лучаниновъ.
-- Я былъ свидѣтелемъ, отвѣчалъ Аристарховъ,-- но, согласитесь, пространство времени, и потомъ, вы знаете какъ это случилось? Мы были оба молоды.... Я былъ пятью, шестью годами даже моложе вашего батюшки.... Знаете какъ это сдѣлалось? Въ одинъ прекрасный вечеръ, взяли мы двѣ кареты, сѣли и.... маршъ за городъ; пріѣхали въ какую-то, хоть вы меня убейте, до сихъ поръ не знаю, церковь.... Обвѣнчали и.... сейчасъ обратно въ Петербургъ. Сколько могу припомнить и сообразить, это было верстахъ въ шести, семи отъ заставы. Молодость, окончилъ онъ, поправляя лопаткой дрова въ каминѣ -- Ну, пригласи васъ, вотъ сейчасъ, пріятель (вашъ въ свидѣтели; развѣ вы станете распрашивать назваше села, прихода? Ѣдемъ? Ѣдемъ, и конецъ. Вотъ это какъ вѣдь дѣлалось и дѣлается.... Вотъ, въ лѣта зрѣлости, конечно, человѣкъ дѣйствуетъ осмотрительно, а юность?... Захотѣли вы отъ нея...
-- На сколько я знаю отца, онъ врядъ ли могъ рѣшиться на такой важный въ жизни шагъ такъ, извините, по гусарски, замѣтилъ, покраснѣвъ, Лучаниновъ.
-- Да, вѣдь, вы знали его мужемъ, человѣкомъ пятидесяти слишкомъ лѣтъ.... Вы посмотрѣли бы что былъ онъ въ двадцать лѣтъ, даже въ тридцать, отвѣчалъ Аристарховъ.-- И потомъ время; вѣдь мы были не вы, не нынѣшняя, извините, молодежь; какъ жилось тогда, такъ не живать вамъ. Старикъ, я думаю, вамъ кое-что разказывалъ изъ молодыхъ воспоминаній?
-- Я убѣжденъ что вы одни можете распутать этотъ узелъ, Василій Савельичъ, началъ Лучаниновъ.-- Мнѣ достовѣрно извѣстно что Тарханковъ, много раньше смерти отца, по крайней мѣрѣ лѣтъ за пять, началъ хлопотать.... Еслибы вы взялись, опираясь на то что были свидѣтелемъ при бракѣ, опровергнуть ошибку консисторіи....
-- Но какъ же, чѣмъ? перебилъ Аристарховъ.-- Вотъ еслибы живы были другіе свидѣтели, другое дѣло, прибавилъ онъ, грустно понуривъ голову.
-- Итакъ вы не находите возможности поправить дѣло? Нѣтъ никакой надежды? спросилъ Лучаниновъ.
-- Не вижу.... Но, впрочемъ.... Что жь я? Какъ же нѣтъ? Да отыщись свидѣтельство о бракѣ; вотъ и поправлено, отвѣчалъ Аристарховъ, какъ бы обрадовавшись осѣнившей его внезапно мысли.
-- А безъ свидѣтельства?
-- Ну, безъ свидѣтельства, не вижу.
-- И вы не знаете, не можете припомнить гдѣ былъ бракъ?
-- Не знаю....
-- По совѣсти? спросилъ, съ замѣтнымъ усиліемъ надъ собою, пристально взглянувъ на собесѣдника, Лучаниновъ.
Краска выступила мгновенно на лицѣ Аристархова; черезъ секунду кровь отхлынула, и неестественный румянецъ смѣнился блѣдностью; онъ быстро обѣжалъ глазами всю фигуру гостя.
-- По совѣсти, произнесъ черезъ секунду. тоже съ нѣкоторымъ усиліемъ, адвокатъ, стараясь глядѣть прямо въ глаза уставившемуся на него гостю.
-- Въ такомъ случаѣ, извините; я оскорбилъ васъ зародившимся во мнѣ сомнѣніемъ.... Дѣло для насъ такъ важно что невольно, все можетъ придти въ голову.... Но теперь, прошу васъ вѣрить мнѣ, Василій Савельичъ, я не подозрѣваю васъ. Я радъ что вы возстановили во мнѣ высокое мнѣніе какое имѣлъ о васъ, до могилы, мой покойный отецъ. Я еще разъ прошу васъ извинить меня.
Сказавъ это, Лучаниновъ поднялся съ кресла. Губы его дрожали. Аристарховъ нѣсколько растерялся; онъ хотѣлъ что-то сказать, но вмѣсто того, вставъ съ мѣста, принялся жать руку Лучанинову. Замѣтно было ч то онъ ждалъ совсѣмъ другаго исхода бесѣды.
-- Вы, кажется, поэтъ? спросилъ онъ вдругъ, и покраснѣлъ, чувствуя что сказалъ глупость.
-- Какой поэтъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Кто это вамъ на меня насплетничалъ?
-- Ну, вы скрываете.... Скромность, поправился изъ кулька въ рогожу Аристарховъ, и засмѣялся принужденнымъ смѣхомъ -- Будете въ Петербургѣ, я надѣюсь....
Проводивъ гостя, адвокатъ долго ходилъ изъ угла въ уголъ по кабинету и мычалъ что-то въ полголоса; ему было какъ-то не по себѣ; то нападала за него вдругъ злоба на самого себя, на общество, за этого непрошеннаго гостя, шевельнувшаго въ душѣ его что-то такое, давнымъ давно забытое, заброшеное, глупое, молодое; то подползала къ сердцу тоска. О чемъ? Онъ самъ не могъ опредѣлить.... "Да, будто ужь старикъ и не подозрѣвалъ? Вздоръ это.... Впрочемъ, отъ него могло статься," думалъ Василій Савельичъ.
-- Дрожки готовы, доложилъ вошедшій слуга.
-- Что? спросилъ Аристарховъ.
-- Готовы дрожки, повторилъ слуга.
Василій Савельичъ молча взялъ шляпу, надѣлъ пальто, поданное слугой, и вышелъ на подъѣздъ.
-- Если пріѣдетъ этотъ, вотъ что былъ сейчасъ, говорилъ онъ швейцару, натягивая перчатки,-- не принимать.... Ты видѣлъ вѣдь его?
-- Видѣлъ, отвѣчалъ швейцаръ.
-- То-то и есть.... Онъ негодяй.... Переодѣтый, можетъ-бытъ, пріѣдетъ, вечеромъ.... Не прозѣвай, смотри, повторилъ Аристарховъ, садясь въ дрожки.
"Не можетъ быть чтобъ онъ лгалъ, размышлялъ, въ свою очередь, Лучаниновъ, шагая по троттуару. Не въ состояніи я допустить подобной низости въ человѣкѣ. Вѣдь все-таки, кромѣ добра, привѣта, помощи, онъ не видалъ ничего отъ покойнаго отца моего." Такъ утѣшалъ, старался увѣрить себя человѣкъ, обладавшій не совсѣмъ обыкновеннымъ даромъ наблюдательности; сначала показалось ему яснымъ что развязка дѣла въ рукахъ у Аристархова.... Но взвѣсивъ въ умѣ, смѣривъ степень подлости какая потребна для того чтобы такъ нагло лгать, да еще издѣваясь въ то же время надъ своею жертвой, молодой наблюдатель, не задумавшись, тотчасъ же отказался отъ своего вывода. "Нѣтъ, я ошибся; вотъ и довѣрься, послѣ этого, своему дару наблюденія," продолжалъ думать онъ, поднимаясь на лѣстницу квартиры одного университетскаго товарища.
Большинство считаетъ людей подобныхъ Лучанинову почти слѣпорожденными. "Поэта малый ребенокъ проведетъ," думаетъ большинство, и думаетъ, отчасти, не безъ основанія. Умственный взоръ художника, правда, весьма рѣдко обращенъ на внѣшній міръ, на такъ-называемое "житейское"; онъ весь устремленъ внутрь, въ собственную душу. Но когда обратится этотъ взоръ на окружающую, житейскую среду, то разглядитъ, конечно, и скорѣй, и больше чѣмъ глазъ самаго тонкаго практика. Поэты рѣдко употребляютъ на житейскія выгоды себѣ этотъ великій даръ, какъ силачи рѣдко употребляютъ въ дѣло свою силу. Однако, въ чемъ же, какъ не въ этой зоркости, лежитъ причина скорби и тоски, которыми вѣдь переполнены почти всѣ пѣсни и не одного поэта?
Теперь понятнѣе, можетъ-быть, читателю честное обращеніе Лучанинова къ совѣсти, къ душѣ Аристархова. Вѣра въ существованіе доли добра въ душѣ даже злодѣя присуща каждому. Не всегда удается вызвать эту небесную искру, но она теплится тамъ въ самомъ непроницаемомъ мракѣ. И если на послѣдній вопль любви упорно промолчитъ тотъ къ кому обращенъ этотъ вопль, и не отвѣтитъ тою же любовью,-- горе ему; рано ли, поздно ли, а разгорится, запылаетъ искра, но уже только для того чтобъ освѣтить ужасающимъ свѣтомъ человѣку все имъ содѣянное.
Владиміръ Алексѣевичъ вошелъ по знакомой лѣстницѣ въ верхній этажъ и позвонилъ. Дверь отворила толстая кухарка. "Кого вамъ?" Лучаниновъ сказалъ фамилію знакомаго. "Они переѣхали въ средній этажъ, въ пятый нумеръ; снизу вторая лѣстница". Лучаниновъ спустился, отыскалъ нумеръ квартиры и позвонилъ; на звонъ вышелъ лакей, во фракѣ и нитяныхъ перчаткахъ "Видно не тутъ", подумалъ Владиміръ Алексѣевичъ. Но оказалось что тутъ; лакей пошелъ докладывать, оставивъ посѣтителя въ передней съ ясеневымъ зеркаломъ; изъ залы несло курительнымъ порошкомъ.
-- Пожалуйте въ кабинетъ, пригласилъ воротившійся съ доклада слуга, снимая пальто съ гостя.
"Что за чертовщина?" думалъ Лучаниновъ, разсматривая небольшую залу и вступая въ кабинетъ, съ коврами и чугуннымъ, щегольскимъ каминомъ; товарищъ былъ тотъ самый съ которымъ бесѣдовали (да припомнитъ читатель) Корневъ и Долгушинъ.
-- Здравствуй, голубчикъ. Какъ я радъ, началъ хозяинъ, обнимая Лучанинова.
-- Объясни мнѣ, что за перемѣна? Я было на чердакъ къ тебѣ, говорятъ, съѣхалъ, началъ Владиміръ Алексѣевичъ.
-- Женился, братъ.... Не успѣлъ, вотъ еще, васъ увѣдомить, отвѣчалъ хозяинъ.
-- Поздравляю.... И давно?
-- Да вотъ, ужь мѣсяцъ. Я познакомлю, кстати, тебя съ женой.... У меня семейный завтракъ сегодня; ея рожденіе.... Садись же.... Ну, какъ ты? Давно ли изъ Италіи? Я вѣдь писалъ тебѣ въ Венецію....
-- Недавно.... Вы написали съ Корневымъ мнѣ письмецо; хотѣлъ было я вамъ отправить его назадъ, какъ непроницаемую тайну, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Да, братъ, женатъ и секретарствую наконецъ, самодовольно приподнимаясь на носкахъ и выпятивъ округляющееся уже брюшко, говорилъ хозяинъ.
-- А на магистра думаешь держать? спросилъ Лучаниновъ.
-- Бросилъ; некогда; за двумя зайцами гнаться нельзя, отвѣчалъ, уставясь въ подъ, хозяинъ.-- Ну, что твоя литература? При твоемъ талантѣ...
-- Вѣдь это вамъ, пріятелямъ, казалось что я чуть не Пушкинъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Какъ ты женился? разкажи.
-- Когда-нибудь послѣ; это, братъ, цѣлый романъ, отвѣчалъ съ загадочною счастливою улыбкой хозяинъ.
-- Кто урожденная твоя супруга?
-- Ты не знаешь.... Дочь моего бывшаго начальника отдѣленія, отвѣчалъ хозяинъ.-- Моя ученица даже, но объ этомъ, что называется, "сидя не разкажешь". Что твое дѣло по имѣнью?
-- Дѣло проиграно....
-- Это ужасно.... И надежды нѣтъ?
-- Никакой, говорятъ; я былъ сейчасъ у одного адвоката, говоритъ: ничего нельзя сдѣлать. Я рѣшилъ, "предавъ его, какъ говорится, волѣ Божіей," сшить по листамъ и сдать въ архивъ; быть-можетъ, пригодится романисту какъ сюжетъ со временемъ. Вотъ въ этомъ я, дѣйствительно, нѣсколько смахиваю на поэта.... Что слышно о войнѣ?
-- Дѣло разгорится жарко, говорятъ.
Сказавъ это, онъ повелъ длинную рѣчь о политикѣ; обвинялъ Австрію, забывшую такъ скоро нашу помощь, и т. п. Сужденія его вертѣлись около газетныхъ статей, но онъ говорилъ ихъ на ухо, съ важностію дипломата; по временамъ называлъ имена консуловъ, чиновниковъ посольствъ, которые будто бы сообщили ему, по секрету, вещи, давно однако извѣстные слушателю. Лучаниновъ глядѣлъ за пріятеля во всѣ глаза и не узнавалъ его; хозяинъ, какъ будто, даже нѣсколько стѣснялся его посѣщеніемъ; замѣтивъ это, гость поднялся съ мѣста.
-- Куда же ты? У меня соберутся кое-кто сегодня.... Жена, жаль, одѣвается.... Ты, правда, не во фракѣ, да это ничего, уговаривалъ нерѣшительно хозяинъ.
-- Нѣтъ, извини за этотъ разъ; въ другой разъ я уже попрошу представить меня твоей супругѣ, но сегодня я уѣзжаю, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Куда?
Лучаниновъ сказалъ; хозяинъ одобрилъ "благое намѣреніе", какъ онъ выразился, поступить на государственную службу. Гость вышелъ изъ кабинета; въ залу вошедъ, въ то же время, старикъ во фракѣ, со звѣздой; онъ оглядѣлъ пустую залу и сдѣлалъ непріятное лицо; вѣроятно, онъ не любилъ пріѣзжать въ гости первымъ; хозяинъ кинулся къ нему со словами: "вашему превосходительству". Генералъ смѣрялъ Лучанинова, пожалъ руку хозяина, и подтянувъ бѣлую перчатку, пошелъ въ гостиную; между тѣмъ изъ передней повадили разодѣтыя дѣвицы, дамы, офицеры, толстые и тоненькіе чиновники. Пропустивъ эту, довольно длинную, вереницу гостей, Лучаниновъ вышелъ въ переднюю.
-- Прощай, Владиміръ Алексѣичъ, выглянувъ въ дверь, крикнулъ ему хозяинъ.-- Какъ жаль что ты....
Лучаниновъ пожалъ ему еще разъ руку и уѣхалъ. Въ сумерки онъ выѣзжалъ уже изъ Петербурга въ тряской почтовой кибиткѣ, тройкой. Темная осенняя ночь, моросившій дождикъ, были какъ-то по душѣ ему; на душѣ у него тоже было холодно и мрачно по-ноябрьски. Завернувшись въ шубу, онъ закурилъ сигару и разлегся въ кибиткѣ.
Есть своего рода поэзія въ положеніи человѣка одиноко ѣдущаго на житье въ неизвѣстный, дальній край; на путевомъ досугѣ, то припоминаетъ онъ прошедшее, то гадаетъ о томъ что ждетъ его среди новыхъ людей, въ незнакомомъ, дальнемъ краѣ. А звонъ колокольца и подъ него, порой, унылый ямской покрикъ, какъ будто говорятъ: "эхъ, не гадай; повѣрь, вездѣ одно и то же: всюду старинная борьба правды съ кривдою, разладъ людскихъ рѣчей съ дѣлами; повсюду тотъ же жизненный базаръ съ запросами и уступками, со сбытомъ, подъ шумокъ, негоднаго товара. Есть о чемъ думать; не въ гору вѣдь живется, подъ гору.