XV.
Губерніи заняты были отправкой ополченцевъ; въ уѣздныхъ и губернскихъ городахъ, присланные изъ полковъ фельдфебели строили и выправляли мужиковъ, перемѣнившихъ просторные кафтаны свои на ополченскіе казакины; помѣщики помоложе щеголяли въ сѣрыхъ ополченскихъ чекменяхъ и длинныхъ русскихъ сапогахъ; начальники ополченій совѣщались съ предводителями, съ губернаторомъ о выступленіи; подрядчики и коммиссаріатскіе чиновники возились съ обращиками сапоговъ, полушубковъ, суконъ. Въ городскомъ кабинетѣ Тарханкова также лежали на полу свертки сѣраго солдатскаго сукна, стояло нѣсколько паръ новыхъ, образцовыхъ сапогъ; онъ, какъ мы сказали, взялъ подрядъ обмундировать и доставлять провіантъ на ополченцевъ своей губерніи.
Въ городѣ на вечерахъ появились два, три новые танцора въ сапогахъ съ лаковыми голенищами, въ красныхъ шелковыхъ кушакахъ по ополченскимъ, щегольски сшитымъ казакинамъ; дѣвицы съ особеннымъ удовольствіемъ шли танцовать съ ними мазурки, польки и кадрили.
По отдаленности военныхъ дѣйствій, о войнѣ толковали только тѣ чьи родственники отправились въ дѣйствующую армію. А между тѣмъ газетныя извѣстія начинали пророчить широкіе размѣры кампаніи; Англія, Франція, Австрія подымались противъ Россіи; надвигала съ Запада не малая туча. Въ служебныхъ, высшихъ сферахъ губерній поговаривали на ухо о высадкѣ Англичанъ и Французовъ въ Крымъ; но этимъ извѣстіямъ, получаемымъ изъ столицъ, не всѣ и не совсѣмъ сначала вѣрили. Наконецъ губернскія ополченія, напутствуемыя обѣдами, молебнами, наставленіями и благословеніями владыки, выступали. Въ помѣщичьихъ домахъ ожидались нетерпѣливо письма отъ ушедшихъ; губернаторы то и дѣло пллучали донесенія отъ исправниковъ о проходѣ ратниковъ, соображенія о количествѣ подводъ требующихся для ополченскихъ отрядовъ.
Павелъ Ивановичъ, озабоченный отправкой ополченцевъ, какъ предводитель и какъ поставщикъ, жилъ, въ послѣднее время, почти безвыѣздно въ городѣ. Губернаторъ выѣхалъ наконецъ въ Петербургъ, и слухи о запискѣ по дѣлу Тарханкова съ Лучаниновыми возобновились въ обществѣ. Говорили что Тарханкову не сдобровать, и по временамъ довольно громко и открыто начали порицать его поступокъ. Пока везетъ человѣку, всѣ сквозь пальцы смотрятъ на его грязноватые поступки; но покачнись немного пьедесталъ на который судьба поставила счастливца, тотчасъ всѣ нападутъ на него съ негодованіемъ, подымутъ старое, всѣ прежніе грѣхи и грѣшки. Поговаривали въ обществѣ что имѣнье непремѣнно перейдетъ къ законнымъ наслѣдникамъ, что Тарханковъ скрылъ документы, подкупилъ кого нужно было, и что попадетъ онъ за эту продѣлку подъ уголовный судъ. Павелъ Ивановичъ не падалъ однако нисколько духомъ; онъ продолжалъ съ достоинствомъ принимать у себя дворянъ, дѣлать визиты, тонко намекая при случаѣ что у него много враговъ и завистниковъ, но что человѣкъ чистый не боится клеветы.
Между тѣмъ Барскій возился съ доморощеннымъ оркестромъ; каждое утро музыканты сыгрывались; дѣло шло, конечно, лучше прежняго, но недостатокъ слушателей отбивалъ охоту у капельмейстера. Музыканту нужна аудиторія, какъ рыбѣ вода; нельзя играть съ удовольствіемъ только для самого себя; самый громадный талантъ чахнетъ безъ возможности подѣлиться. Охотнѣе занимался Барскій съ гобоистомъ; замѣчательное дарованіе юноши развивалось быстро подъ руководствомъ дѣльнаго наставника. Чрезъ Палашова Барскій хлопоталъ помѣстить пѣвицу Грушу въ театральную школу; слухъ объ этомъ, чрезъ камердинера, дошелъ до Павла Ивановича, и музыкантъ выдержалъ два, три непріятныя объясненія съ помѣщикомъ по этому поводу. Тарханковъ прямо сказалъ что Барскій дѣйствовалъ подло, обратившись, безъ его вѣдома, съ просьбой о Грушѣ къ Палашову.
У музыканта начиналось уже страшное состояніе, знакомое людямъ со врожденною способностью, съ любовью къ своему дѣлу, лишеннымъ почему-либо возможности работать; у него, что называется, отнимались руки. Нерѣдко талантъ, махнувъ рукою на все, чтобы позабыться, заморить лихорадочною возню непримѣненныхъ къ дѣлу силъ своихъ, прибѣгаетъ къ чаркѣ. Барскій не дошелъ какъ-то до этого, но энергія начала оставлять его; онъ не дотрогивался по недѣлѣ до своей скрипки; по утрамъ, зѣвая, дирижировалъ оркестромъ, а день лежалъ, читая старыя газеты, или ходилъ къ прикащику поболтать о пустякахъ. Даже въ лицѣ его стала замѣтна страшная усталость отъ бездѣйствія и окружающей пустоты. Изрѣдка получалъ онъ письма отъ Сѣткиной; отецъ ея умеръ: она жила бѣдно, на той же квартирѣ, пробавляясь двумя, тремя рублевыми уроками и шитьемъ платьевъ; онъ угадывалъ это, хотя дѣвушка не говорила въ письмахъ ни слова о своихъ денежныхъ средствахъ.
Дворня и взрослые музыканты дичились Барскаго, страха ради Іудейска; онъ не винилъ ихъ, зная что отъ помѣщика дѣйствительно могло достаться бѣднякамъ за расположеніе къ человѣку состоящему подъ барскою опалой; тѣмъ не менѣе положеніо его среди дворовыхъ дѣвалось невыносимымъ. Гоненія отъ Павла Ивановича продолжались: напивалась волторна, контрабасъ, неспокойный во хмѣлю, сворачивалъ въ сторону амбушуръ кларнетисту, колотили флейту мужики за излишнее вниманіе къ прекрасному полу, камердинеръ доносилъ барину, и Барскій былъ за все въ отвѣтѣ. "Какой ты братецъ, капельмейстеръ." говорилъ ему при такихъ случаяхъ помѣщикъ; "ты тряпка; всякая баба осмѣетъ тебя: оркестръ никогда у меня не былъ такъ распущенъ."
Лѣтомъ Барскій часто уходилъ въ лѣсъ и лежалъ тамъ иногда по цѣлымъ часамъ; осенью же, въ дождливую погоду волей-неволей приходилось сидѣть въ мрачномъ, грязномъ флигелѣ. Въ городѣ онъ бывалъ разъ въ мѣсяцъ, но къ Палашову боялся заходить, ибо каждый шагъ его извѣстенъ былъ чрезъ камердинера Павлу Ивановичу. Причиной этой преслѣдованія, злорадства со стороны камердинера была отчасти любовь возгорѣвшаяся въ душѣ господскаго любимца къ Грушѣ; хлопоты Барскаго о помѣщеніи дѣвочки въ театральную школу лишали влюбленнаго надежды на обладаніе любимымъ существомъ. Груша, какъ на грѣхъ, не отвѣчала ему, какъ онъ ни преслѣдовалъ ее нѣжностями; дѣвочка платила за нихъ гримасами, бранью, а подъ часъ и плевками чуть не въ лицо селадону. Главнымъ же поводомъ къ ненависти было другое: Барскій, какъ всякій человѣкъ выросшій на волѣ, будучи совершенно неспособенъ примиряться съ рабскимъ положеніемъ крѣпостнаго Тарханкова, стоялъ живымъ укоромъ предъ камердинеромъ, давно продавшимъ все дорогое, и свободу, и свою совѣсть, за скудную, подчасъ злѣйшую брани, помѣщичью ласку.
Барскій замѣчалъ страсть камердинера къ Грушѣ и оттого, дѣйствительно, хлопоталъ какъ можно поскорѣе отправить дѣвочку въ Москву. Палашовъ писалъ два раза въ Москву кому-то, но отвѣта еще не было.
Толки объ освобожденіи самого Барскаго стихли въ губернскомъ городѣ. "Для чего вытащила меня судьба, когда я былъ ребенкомъ, изъ этого болота?" думалъ бѣднякъ, перебирая на досугѣ свое прошедшее. "Для чего я встрѣтился съ ней, съ этимъ заброшеннымъ, бѣднымъ созданіемъ, не имѣя возможности быть подлѣ нея, помочь ей?" -- "Вы сила," припоминались ему слова Владиміра Алексѣевича. "Безъ этихъ бѣдъ вы не умѣли бы плакать на вашей скрипкѣ." -- "Хороша сила! Да если и есть она, на что ее употребить? Чтобы произвесть изъ этого даровитаго мальчика мученика? А плакать? Разливайся плачемъ этихъ стѣнахъ; прикащикъ, одобрительно кивнувъ головою, скажетъ: "золотыя руки у тебя, Захарушка": да Василій Семеновъ услыхавъ "Степь," либо "Лучинушку" напьется до безчувствія."
Отправивъ ополченіе, Тарханковъ возвратился въ деревню; однажды утромъ (это было осенью), часовъ въ восемь утра, Барскій сидѣлъ за самоваромъ; гобоистъ разливалъ по обыкновенію чай: въ комнатѣ трещала топившаяся печка; музыканты еще не сходились: дежурный мальчикъ убиралъ музыкантскую.
-- Пожалуйте къ барину, Захаръ Петровичъ, тоненькимъ голоскомъ произнесъ вбѣжавшій казачокъ.
Щипнувъ мимоходомъ дежурнаго, онъ выбѣжалъ изъ музыкантской.
-- А что у насъ, никто никого не побилъ? Не слыхать ничего? спросилъ гобоиста Барскій, поднимаясь съ дивана.
-- Нѣтъ, не слыхать, Захаръ Петровичъ: миръ и тишина покуда, разсмѣявшись, отвѣчалъ гобоистъ.
Надѣвъ пальто и шляпу, Барскій вышелъ изъ флигеля. На шляпу его тоже непріязненно посматривалъ Павелъ Ивановичъ; прочіе дворовые не смѣли ходить въ шапкахъ господскомъ дворомъ, и прикащикъ, изъ доброжелательства, не разъ замѣчалъ Барскому: "напрасно ты, братъ, шляпу надѣваешь; далеко ли черезъ дворъ перебѣжать? Онъ у насъ не любитъ этого; неуваженіемъ считаетъ." Мѣстоименіями "онъ", "нашъ" и существительнымъ "медвѣдь" величала дворня заглазно помѣщика. Барскій, страдавшій нерѣдко мигренемъ, не рѣшался отказаться, зимою и осенью, отъ роскоши носить шапку.
-- Пожалуйте въ кабинетъ, угрюмо произнесъ, не глядя въ глаза Барскому, камердинеръ.
Музыкантъ раздѣлся, оставилъ шляпу, какъ знакъ неуваженія, въ передней, оправилъ волосы и отправился чрезъ залу къ кабинету. Каждый разъ когда онъ брался за блестящую бронзовую ручку двери барскаго кабинета, болѣзненно сжималось у него сердце; кромѣ оскорбленій, ничего не слыхалъ онъ за этою дверью; ласковый тонъ, принимаемый помѣщикомъ въ милостивомъ расположеніи духа, звучалъ для Барскаго оскорбительнѣе самыхъ выговоровъ; въ тонѣ помѣщичьихъ похвалъ и ласки Тарханкова сквозила гордость обладателя; такъ, казалось, продавецъ негровъ хвалитъ невольницу умѣющую щегольнуть формами и нарядомъ предъ покупателями. Барскій отворилъ дверь и сталъ у стѣны, при входѣ Павелъ Ивановичъ полулежалъ на диванѣ, въ халатѣ, покуривая трубку.
-- Здравствуй, произнесъ онъ, какимъ-то таинственнымъ, особымъ тономъ, въ отвѣтъ на поклонъ музыканта.
Затѣмъ послѣдовало молчаніе, во время котораго Павелъ Ивановичъ пыхтѣть и пускалъ дымъ изъ трубки. На овальномъ столикѣ, предъ диваномъ, лежали письма и какой-то документъ на гербовой бумагѣ.
-- Желая сдѣлать для тебя добро и вмѣстѣ... поощритъ, или же, вѣрнѣе сказать, началъ наконецъ съ нѣкоторою торжественностью Павелъ Ивановичъ, и замялся; онъ вообще былъ плохъ на поприщѣ ораторскаго краснорѣчія.-- Дать, продолжалъ онъ, -- можно сказать, дальнѣйшій, полный ходъ твоему таланту, я рѣшился споспѣшествовать.... (Въ концѣ послѣдняго слова Павелъ Ивановичъ даже закашлялся.) Рѣшился, продолжалъ онъ,-- сдѣлать тебѣ благодѣяніе; хотя при этомъ я и теряю, но.... Вотъ видишь, добавилъ онъ, приподнявшись съ дивана,-- ты ненавидѣлъ меня, я это знаю; эту исторію съ дѣвчонкой я не забылъ, но знай что я не лгалъ, сказавъ что позабочусь о твоей участи. Въ глуши, я вижу, было бы жаль тебѣ... Подумай, сдѣлалъ ли бы это кто другой? Помни это благодѣяніе.
Барскій ничего ровно не понималъ и молча стоялъ предъ Тарханковымъ.
-- Одно условіе, пустое, но.... мнѣ бы хотѣлось, такъ какъ.... продолжалъ свою таинственную рѣчь ораторъ.-- По крайней мѣрѣ на афишахъ называй себя ты, братецъ, Барскій-Тарханковскій.... Понимаешь? Барскій, потомъ тире и.... Тарханковскій.... Это, конечно, такая бездѣлица о которой.... Но ты долженъ это сдѣлать, въ память о моемъ благодѣяніи; потомъ, наконецъ, образованіемъ своимъ ты все-таки обязанъ главнымъ образомъ намъ, Тарханковымъ. Ты могъ остаться кучеромъ, лакеемъ. Если у тебя нѣтъ денегъ на проѣздъ, я могу дать тебѣ нѣсколько взаемъ, или, это еще лучше, концертъ можешь устроить въ городѣ желаю тебѣ успѣха. Вотъ твоя вольная, окончилъ наконецъ Павелъ Ивановичъ, передавая Барскому гербовый, исписанный листъ, лежавшій на столикѣ
Музыкантъ взялъ бумагу и, ничего не понимая, продолжалъ стоять у притолоки. Тарханковъ раскурилъ потухшую было трубку и прошелся по кабинету; ошеломленный Барскій что-то пробормоталъ, поклонился въ спину помѣщику и брался поминутно за голову, желая убѣдиться, вѣроятно: не сонъ ли это?
Тарханковъ всталъ противъ него и засмѣялся.
-- Что, братецъ?... Не ожидалъ?... А?... весело началъ онъ.-- Вѣрь въ благородство души дворянина. Вѣрь, братецъ, прибавилъ онъ уже почему-то нѣсколько злобно.-- Я кажусь медвѣдемъ, чортомъ, и дѣйствительно, встрѣтивъ непослушаніе, грубость, я подчасъ чортъ.... Но подъ этимъ наружнымъ холодомъ, ты видишь, бьется благородное сердце.
Тарханковъ наградилъ себя огромнымъ клубомъ дыма за удавшуюся фразу.
-- Ступай же пока. Мы еще увидимся. Вотъ что, можетъ ли этотъ мальчикъ гобоистъ дирижировать оркестромъ? Наблюдать за поведеніемъ я поручу другому.
-- Можетъ, Павелъ Ивановичъ, но ему не худо бы.... началъ было Барскій.
-- Что? Не въ Петербургъ ли? Не на волю ли тебѣ хотѣлось бы и его? Нѣтъ, ужь это, братъ, извини.... Что жь мнѣ, остаться безъ оркестра? перебилъ Тарханковъ.-- Подумай лучше о своемъ концертѣ. До свиданія.
Барскій вышелъ; въ передней онъ чуть не надѣлъ, вмѣсто своего пальто, шубу Тарханкова. Камердинеръ, не замѣчая музыканта, сложивъ на груди руки и задумавшись, глядѣлъ въ окошко.
Въ музыкантской гремѣла Гайденовская симфонія, управляемая гобоистомъ, когда Захаръ Петровичъ вошелъ въ свою комнату. Не снимая пальто, онъ сѣлъ на диванъ и принялся читать бумагу: "дано сіе бывшему крѣпостному человѣку моему Захару Петрову" и г. д. "Да, вольная," провѣрялъ себя музыкантъ. Прочитавъ, онъ положилъ бумагу на столъ, перекрестился и провелъ рукою по волосамъ, опять стараясь убѣдиться не на шутку: не спитъ ли онъ? Оркестръ кончилъ шумными аккордами симфонію; въ комнату вошелъ гобоистъ.
-- Прочти, пожалуйста, сказалъ ему Барскій, передавая бумагу.
Гобоистъ, читая, покраснѣлъ.
-- Вольная, вѣдь, это?
-- Вольная, Захаръ Петровичъ. Поздравляю васъ.
Они обнялись; у мальчика навернулись слезы; стараясь скрыть ихъ, онъ опять уставился въ бумагу. Флейтиста, подслушавшій у двери разговоръ, успѣть передать новость товарищамъ; положивъ инструменты, музыканты шепотомъ спорили между собою; одни говорили: "быть не можетъ"; другіе возражали: "въ Петербургѣ кто-то хлопоталъ; стало-быть выкупили; такъ онъ не отпуститъ." "А мы тутъ вотъ дуди себѣ, а что вы дудимъ?" замѣтилъ первый волторнистъ, продувая волторну. Нѣкоторые разсмѣялись, другіе вздохнули въ отвѣтъ на остроту волторниста.
------
Тяжко человѣку сознаніе что онъ игрушка чужой прихоти; съ какою завистью, я помню, глядѣли подневольные виртуозы на ѣдущаго мимо оконъ музыкантской съ возомъ сноповъ крестьянина. Занятіе искусствомъ безъ призванія, безъ смысла, хуже занятія всякаго ремесленника; послѣдній утѣшается тѣмъ что дѣлаетъ вещь полезную, нужную всѣмъ; музыкантъ-ремесленникъ, да еще крѣпостной, глядѣлъ на себя положительно какъ на вещь нужную только для потѣхи барина, какъ на побрякушку. Нѣкоторыхъ тянуло къ ремеслу; изъ музыкантовъ выходили столяры, механики-самоучки. Свободный духъ человѣка пробивалъ себѣ иногда тропинку, но чаще искажался, гибъ подъ гнетомъ скучнаго, безплоднаго труда, какъ гибнетъ птица съ обрѣзанными шалуномъ мальчишкой крыльями.
Черезъ день, утромъ, Барскій, со скрипичнымъ ящикомъ на колѣняхъ, трясся на телѣгѣ, подпрыгивавшей по мерзлой, шишковатой дорогѣ. Старикъ Сидорычъ, въ сѣромъ армякѣ своемъ, сидѣлъ на облучкѣ, покрикивая на разгонную пару. Утро было сѣрое, но морозное; луговины заснѣжились мѣстами; лужи подернулись ледкомъ.
-- Морозецъ хоть куда, началъ, поеживаясь, Сидорычъ, видимо желая завязать бесѣду съ задумавшимся музыкантомъ.-- Правда ли, въ застольной толковали вчера, будто бы вольвую далъ тебѣ медвѣдь-то? Гдѣ чай? Врутъ, поди. Дождеінься отъ него, скалдыги, вольной.
-- Правда, отвѣчалъ музыканта.
-- О! воскликнулъ Сидорычъ, обернувшись совсѣмъ къ Барскому, желая, вѣроятно, разглядѣть не шутитъ ли музыкантъ.-- Да что ты?
-- Вотъ она, отвѣчалъ Барскій, распахнувъ бумажникъ и показавъ вольную.
-- Поди ты.... Что за оказія?... Ну, слава тебѣ Господи, произнесъ, приподнявъ плисовую, истертую шапку и перекрестившись, старикъ.-- Какъ это онъ расшибся, диво мнѣ, продолжалъ онъ, стегнувъ пристяжную и задумчиво нагнувъ набокъ сѣдую голову.-- Такъ ты, стало-быть, въ Питеръ? И не воротишься изъ города?
-- Да еще самъ не знаю; я забралъ все свое. Развѣ велитъ Павелъ Ивановичъ. А то бы незачѣмъ. Дамъ вотъ концертъ, запаасусь на дорогу деньжонками и въ Питеръ, отвѣчалъ Барскій.
-- Дѣло.... Это гожо.... Куды гожо.... Слава Богу, размышляя толковалъ старикъ.-- А я такъ думаю, выкупилъ кто ни на есть тебя; слупилъ, гляди, деньжищъ тьму тьмущую; такъ не отпустить нашъ Павелъ Ивановича. Не та кость.
-- Не знаю; я и самъ ума не приложу, отвѣчалъ Барскій.
-- Да ужь вѣрно.
Барскій, наканунѣ отъѣзда, спрашивалъ прикащика, Василья Семенова, заходившихъ поздравить его, не слыхали ли они отъ кого и какимъ образомъ шло освобожденіе, не видали ли они какой-нибудь переписки; но ни тотъ, ни другой нечего не могли разъяснить ему.
Въ минуты счастья, нахлынувшаго послѣ долговременныхъ побоевъ отъ судьбы, является какая-то робость; боишься слишкомъ предаваться радости, думая суевѣрно: "а ну какъ вдругъ опять? Какъ вдругъ сорвется, и сначала начнутся недавнія угощенія?" Такое состояніе души испытывалъ музыкантъ; онъ поминутно сдерживалъ воображеніе, начинавшее рисовать ему будущую квартиру, дѣвушку, въ ситцевомъ платьѣ, за роялемъ, концертный залъ, аплодисменты.... "Ну, концертный залъ не для тебя, на это есть заѣзжіе изъ-за границы", останавливалъ разумъ занесшееся воображеніе. Подлѣ этихъ веселыхъ картинъ стояла въ умѣ грустная фигура свѣтлорусаго юноши въ грязной, угарной и невыносимо скучной деревенской музыкантской. Жаль было съ нимъ разстаться Барскому; кромѣ таланта, онъ цѣнилъ участіе и привязанность къ себѣ мальчика. За этимъ подымалась длинная вереница догадокъ: кто бы это такой вспомнила и хлопоталъ о немъ? Припоминалась и старуха-графиня, и одинъ князь-меломанъ, какъ-то пьянѣвшій отъ игры его, и В., и Б, и еще десятки именъ, но догадки оставались догадками.
-- А вотъ что я тебѣ хотѣлъ, началъ, выходя изъ раздумья, Сидорычъ,-- ты не посѣтуй; вы, грамотѣи, знаю я, смѣетесь надъ этимъ, а.... Былъ, этта, я въ другомъ помѣстьѣ, въ Аѳанасьевскомъ, за барскою пряжей посылали, зашелъ на могилки къ твоимъ; у отца крестъ совсѣмъ свалился, а у матери плохонекъ. Чего они, кресты-те, стоятъ? а все крестъ. Наши, тамошніе столяры, много-много гривенъ шесть съ тебя возьметъ за оба-те; лѣсъ свой, а работа-то совсѣмъ пустая; однимъ получасомъ ихъ свяжутъ. Ты не посѣтуй на меня.
-- На что тутъ сѣтовать; спасибо что напомнилъ, отвѣчалъ Барскій.
Чуткіе нервы музыканта, поднятые неожиданнымъ счастьемъ, отозвались особенно созвучно теперь на теплое, простое слово старика.
-- Большое тебѣ спасибо за это, повторилъ, уже сквозь слезы, Барскій.-- За эдакую рѣчь надо благодарить, не сѣтовать.
-- Да, вѣдь.... продолжалъ Сидорычъ, стегнувъ легонько присгяжную.-- Грамотѣи нынче судятъ не по-нашему; мертвому, говорятъ, все равно; оно, положимъ, мертвому ничего не надо, а все крестъ есть, и помянуть придешь, видишь гдѣ лежатъ. Кто ни пройдетъ сотворитъ молитву, перекрестится.
Гобоистъ остался въ деревнѣ разучатъ съ музыкантами увертюру для концерта. Оркестръ долженъ былъ прибыть въ городъ наканунѣ, на крестьянскихъ подводахъ. Павелъ Ивановичъ не позволилъ музыкантамъ пріѣхать ранѣе, изъ опасенія издержекъ сопряженныхъ съ содержаніемъ тридцати человѣкъ лишній день въ городѣ.
-- А помнишь, я тебя съ жеребцомъ-то вмѣстѣ возилъ? неожиданно спросилъ, расхохотавшись, Сидорычъ.
-- Этого, братъ, я вѣкъ не забуду, отвѣчалъ, улыбаясь, Барскій.-- Чуть въ сани не вскочилъ твой жеребецъ.
-- На что ему къ тебѣ въ сани, защищалъ попрежнему жеребца Сидорычъ.-- А надулъ вѣдь нашъ-то соколъ жеребцомъ вице-губернатора.
-- Какъ надулъ? спросилъ Барскій.
-- Да какъ же не надулъ? Лошадь-то съ сапомъ, отвѣчалъ Сидорычъ.-- Любитъ онъ, чай спитъ и видитъ, какъ бы облапошить кого-нибудь.... Вотъ, кто его надуетъ, тотъ трехъ день не проживетъ; куды вороватъ, Богъ съ нимъ, окончилъ старикъ, въѣзжая въ городскую заставу.
Первымъ дѣломъ Барскаго было ѣхать къ Палашову. Сергѣй Александровичъ жилъ тамъ же все, на пустырѣ; музыкантъ засталъ его за утреннимъ чаемъ, несмотря на то что было половина втораго.
-- Кто-нибудь внесъ за васъ деньги и немаленькія, говорилъ Палашовъ, поздравивъ Барскаго.-- Ну-съ, о пѣвицѣ вашей, наконецъ, я получилъ благопріятнѣйшій отвѣтъ; ее примутъ въ московскую театральную школу, и губернаторша согласилась взять ее съ собою; она ѣдетъ на дняхъ въ Москву А голосъ, дѣйствительно, чудо; и смѣла довольно; вы напрасно писали что она застѣнчива; третьяго дня пѣла она у губернаторши. Надо чтобъ она пропѣла что-нибудь у васъ въ концертѣ.
Барскій замѣтилъ что неловко, что это можетъ раздражить Тарханкова. "Пожалуй, подумаетъ, что я ему сдѣлалъ это на зло," добавилъ музыкантъ.
-- Правда. Ну, теперь поѣду я къ редактору губернскихъ вѣдомостей; нужно пустить статью, а вы отправляйтесь къ полицеймейстеру.... Или, вотъ лучше что, поѣзжайте прямо въ часть, къ этому віолончелисту-полисмену; онъ вамъ уладитъ все, а то что жь вамъ тамъ дожидаться. За хлопоты же, въ видѣ взятки, дайте намъ слово сыграть у меня квартетъ.
Барскій поклонился въ знакъ согласія.
-- Эй, сила! Одѣваться, хлопнувъ въ ладоши, крикнулъ Палашовъ.
Куда дѣвался обыкновенный, лѣнивый тонъ его; онъ оживалъ, когда дѣло касалось музыки. Выпивъ стаканъ чаю, Барскій отправился хлопотать о дозволеніи, а Палашовъ, при помощи стараго слуги, у котораго еще какъ-то больше нависли на глаза брови, сталъ одѣваться чтобъ ѣхать къ редактору. На другой день въ губернскихъ вѣдомостяхъ, дѣйствительно, явилась статья, гдѣ говорилось что "извѣстный уже публикѣ скрипачъ, господинъ Барскій, намѣренъ дать, въ непродолжительномъ времени, прощальный концертъ предъ отъѣздомъ своимъ изъ губерніи, навсегда, въ Петербургъ". Далѣе шла рѣчь о необыкновенномъ талантѣ концертиста, и наконецъ восхвалялось великодушіе Павла Ивановича, подарившаго музыканту вольную, съ цѣлію доставить ему извѣстность и болѣе широкое поприще. Въ концѣ статьи фельтонистъ не преминулъ напомнить публикѣ что Барскій "ея младшій братъ". Почему-то наша печать крѣпостныхъ и даже временно-обязанныхъ (потомъ) называла долго "младшими братьями". Слово "младшій" не исключалось даже и въ тѣхъ случаяхъ когда брату давнымъ давно стукнулъ седьмой десятокъ. Печать, употребляя это выраженіе, напоминала старинныхъ баръ, звавшихъ Алешками и Петьками своихъ восьми десяти лѣтнихъ камердинеровъ.
Участіе Палашова, частнаго и губернаторши помогли, впрочемъ, больше газетной статьи; залъ былъ полонъ; концертъ удался какъ нельзя лучше; дамы находили нѣчто геніальное въ наружности, въ лицѣ Барскаго; въ крѣпостномъ Захарѣ онѣ ничего подобнаго не замѣчали. Павелъ Ивановичъ сіялъ; общество, забывъ даже его поступокъ съ Лучаниновыми, несло похвалы его великодушію. Тарханковъ, принимая ихъ, расшаркивался, улыбался и говорилъ: "да помилуйте, такой талантъ; положимъ, у меня оркестръ; но, думаю, что жь онъ въ деревнѣ.... Подумалъ, вижу, надо дать ему извѣстность, пошире поприще". Послѣднія два выраженія, какъ видитъ читатель, были заимствованы изъ газетной статьи, которая чрезвычайно понравилась Павлу Ивановичу; читая ее онъ даже прослезился. "Тепло, очень тепло написано," замѣтилъ онъ редактору, встрѣтивъ его при входѣ въ концертный залъ. "Кто это? Вы?" Редакторъ скромно умолчалъ было имя автора; но когда Тарханковъ, крѣпко пожавъ ему лѣвою рукой локоть, прибавилъ: "вы, я знаю, вы; вашъ слогъ," редакторъ покраснѣлъ и улыбнулся утвердительно.
На другой день концерта Барскій игралъ утромъ квартетъ у Палашова; заѣхалъ проститься къ частному, Грушѣ и къ губернаторшѣ Къ вечеру, въ тотъ же день, онъ выправилъ подорожную и въ ночь выѣхалъ въ Москву. Гобоистъ зарыдалъ, прощаясь съ учителемъ; нѣкоторые изъ музыкантовъ а прикащикъ, бывшій въ городѣ, тоже прослезились. Сидорычъ, которому поручилъ Барскій устройство крестовъ на родительскихъ могилахъ, обнявъ отъѣзжающаго, проговорилъ: "Богъ тебя не забудетъ за то что ты не забываешь стариковъ своихъ". Палашовъ и частный просили переписываться и сулили Барскому, отъ его таланта, золотыя горы. Павелъ Ивановичъ тоже обнялъ отъѣзжающаго, подставивъ ему обѣ свои, раздушенныя одеколономъ, щеки. "А просьбу не забудь.... Напрасно здѣсь не выставилъ; ну да здѣсь знаютъ.... Барскій-Тарханковскій." -- "Длинна очень фамилія будетъ, Павелъ Ивановичъ," скромно замѣтилъ музыкантъ. "Напротивъ, братецъ, громче.... Что за длинна, возразилъ Павелъ Ивановичъ.... Да наконецъ изъ благодарности ты долженъ.... Я не знаю что ты находить длиннаго? Прекрасная фамилія: "Барскій-Тарханковскій".