XIV.
Въ кругу московскихъ знакомыхъ старика Лучанинова, состоявшемъ изъ разныхъ княгинь-старушекъ, вдовъ, присутствующихъ и неприсутствующихъ сенаторовъ, меломановъ и собирателей сомнительныхъ Рембрантовъ и Мурильйо, ходили цѣлые разказы о похожденіяхъ Петра и Владиміра Алексѣевичей. Обиженные нѣсколько тѣмъ что молодые Лучаниновы оставили ихъ скучноватыя гостиныя, вдовицы порицали безпечность и распущенность братьевъ.
-- Какъ это не хлопотать, лишиться такого имѣнія! толковали онѣ.-- Ну, положимъ, Pierre молодъ, вѣтренъ, а старшій-то?
-- Старшій, возражалъ на это какой-нибудь звѣздоносецъ, аматеръ живописи,-- не безплодно проводитъ время въ Италіи есть чѣмъ полюбоваться.
-- Да какое тутъ любованье! съ негодованіемъ, смѣривъ звѣздоносца, говорили вдовицы.-- Ему надо служить, il mangé а fortune; вѣдь отъ вашихъ Рафаэлей сытъ не будетъ. Нѣтъ, c'est impardonable, непростительно съ его стороны, какъ вамъ угодно.
Нѣкоторыхъ политиковъ и дипломатовъ воображеніе увлекало еще дальше; они не шутя увѣряли что поѣздка старшаго Лучанинова заграницу накодится въ тѣсной связи съ венгерскою революціей и славянскимъ вопросомъ; они разказывали что Лучаниновъ въ Прагѣ, или гдѣ-то въ Пештѣ, имѣлъ продолжительное тайное свиданіе съ новыми вождями революціоннаго движенія въ Венгріи. Старушки, покачивая головами, замѣчали на это что все можетъ быть, приводя въ подтвержденіе горячія рѣчи студента о Славянахъ.
-- Какая революція! спорили меломаны:-- я достовѣрно знаю что онъ ѣздилъ въ Италію, просто, учиться, пѣть.
-- Пѣть? съ ужасомъ опрашивала одна сенаторша.-- Это что еще? Какъ пѣть? Ужь не на сцену ли онъ хочетъ поступить? Вотъ одолжитъ. Со старинною-то дворянскою фамиліей, да вдругъ въ актеры. Отъ него станется.
-- Да что же, позвольте васъ спросить, въ этомъ худаго? возразилъ было одинъ изъ меломановъ.-- Искусство....
-- Полно, полно, батюшка.... Вотъ, вы эти идеи и распространяете, вспыхнувъ, перебила меломана старушка.-- Дворянинъ на сцену.... Развѣ нѣтъ тамъ за границей Итальянцевъ? Захотимъ слушать пѣніе, Италіянца наймемъ.... А то, родовое дворянство вдругъ рулады начнетъ выдѣлывать.... На это есть Италіянцы.
Въ кругу молодыхъ профессоровъ, гдѣ еще студентомъ бывалъ старшій Лучаниновъ, онъ былъ причтенъ теперь къ разряду героевъ тогдашнихъ повѣстей, въ родѣ Рудиныхъ и другихъ. "Умный, живой человѣкъ, но не приложимый, по недостатку ли усидчивости, или отъ того что наша русская жизнь такъ уже сложилась", говорили о немъ профессора. Оцѣнка людей у дѣловой, занятой своимъ спеціальнымъ предметомъ публики, читающей изящную словесность въ минуты отдыха, нерѣдко дѣлалась тогда по мѣркѣ данной любимымъ писателемъ. Къ типу изображенному въ послѣдней повѣсти Тургеневымъ пригонялся у нихъ каждый оцѣняемый. Это Рудинъ, это такой-то, говорили безъ церемоніи оцѣнщики, не приглядываясь къ чертамъ, иногда своеобразнымъ и довольно яркимъ въ оцѣниваемой личности. Владиміръ Алексѣевичъ толкнулся было въ этотъ кругъ по возвращеніи изъ Италіи; пріѣхавшаго изъ-за границы тогда принимали вездѣ охотно; съѣздить за границу въ то время было даже чѣмъ-го въ родѣ повышенія, полученія чина, ордена. На разныхъ профессорскихъ четвергахъ, субботахъ, заговорилъ онъ объ искусствѣ; сначала его слушали, но съ выраженіемъ на лицахъ: "знаемъ, братъ, мы тебя; толкуешь ты красно, а все-таки ничего путнаго изъ тебя не выйдетъ." Недѣли чрезъ двѣ его начали сбывать изъ кабинетовъ, гдѣ шли спеціальныя бесѣды, въ гостиную занимать профессоршъ. Профессорши живѣе относились къ жаркимъ трактатамъ объ антикахъ, но къ концу вечера и онѣ принимались потихоньку зѣвать, окачивая, изъ деликатности, разкащика, будто холодною водой, замѣчаніями что Италія, должно-быть, точно что страна прелюбопытная. Владиміръ Лучаниновъ и сюда пересталъ ѣздить. Не въ осужденіе будь сказано, въ средѣ нашихъ ученыхъ рѣдко встрѣтятъ развитаго эстетически человѣка; есть исключенія, но ихъ гораздо меньше чѣмъ въ латинской грамматикѣ. Въ квартирахъ ученыхъ, по крайней мѣрѣ того времени, не встрѣтишь, бывало, ни картины, ни гравюры; висятъ одни дешевые портреты знаменитостей науки, да ландкарты.
Болѣе желаннымъ гостемъ старшій Лучаниновъ былъ въ средѣ молодыхъ живописцевъ, скульпторовъ. Забравшись, въ тѣсную комнатку, увѣшанную этюдами, онъ просиживалъ тамъ иногда до-свѣта. У молодаго художника вопросъ объ искусствѣ есть вопросъ жизни; слѣдовательно онъ говоритъ о немъ не отъ нечего дѣлать, не изъ желанія прослыть знатокомъ, не для того чтобъ убить какъ-нибудь вечеръ. И чѣмъ менѣе извѣстно имя художника, тѣмъ чище и честнѣе относится онъ къ искусству; попавъ въ знаменитости, перемѣнивъ чердакъ за роскошную мастерскую, художникъ почти всегда измѣняется. Какъ ни толкуй онъ всѣмъ что онъ все прежній, глядишь, вмѣсто восторженныхъ юныхъ рѣчей о своемъ дѣлѣ, пошли пересуды, сплетни, толки о соперникахъ; просторнѣе квартира, а дышется въ ней не такъ легко какъ дышалось когда-то въ тѣсной комнаткѣ, обители грезъ, молодыхъ надеждъ и юношеской вѣры въ богатырскую мощь творчества.
Бываютъ рѣдкіе счастливцы, которымъ какъ-то удается до могилы сохранить значительную долю молодаго огня, долю весенней чистоты и свѣжести. Плохо живется таковымъ; какъ уцѣлѣвшему, зачѣмъ-то, среди высохшаго кустарника растенію, имъ много требуется внутренней силы чтобы не заглохвуть, не пропасть подъ кучей хвороста. На нихъ отдыхаетъ за то нѣсколько взоръ человѣка, попавшаго въ этотъ, загроможденный мусоромъ, забытый уголъ.
Такимъ оазисомъ для Владиміра Лучанинова былъ домъ скульптора Б. Жаркая, умная рѣчь хозяина, самыя стѣны, увѣшанныя эскизами, картинами и подмалевками славныхъ сверстниковъ мучителей хозяина; статуи, эскизы изъ глины, рѣдкіе эстампы и рисунки,-- все это сразу заводило посѣтителя въ волшебный край. "Посидишь у васъ, точно въ Римѣ побываешь", говаривалъ хозяину Владиміръ Алексѣевичъ. Разказы Б. о пребываніи своемъ въ Италіи, анекдоты о старыхъ, знаменитыхъ профессорахъ нашей академіи, Шебуевѣ, Егороввѣ, Ивановѣ (отцѣ), Брюловѣ, были живою лѣтописью русскаго искусства; мѣткая оцѣнка великихъ мастеровъ, умѣнье сразу опредѣлить отличительную особенность мастера,-- уловить мысль творенія, дѣлала бесѣды Б. болѣе интересными чѣмъ иная лекція присяжныхъ чтецовъ теорій и исторій образовательныхъ искусствъ. Б. хорошо владѣлъ перомъ; перо и было волшебнымъ жезломъ посредствомъ коего держалъ лнъ въ нѣкоторомъ подчиненіи у себя иныхъ, даже высокородныхъ и превосходительныхъ художниковъ. Эти не долюбливали Б., но посѣщали его вечера, несмотря на то что нерѣдко имъ приходилось выслушивать тамъ несладкія истины. "Лучшіе пусть обругаетъ на словахъ; все-таки легче чѣмъ печатно", думали превосходительные Фидіи и Апеллесы. Въ домѣ Б. они дѣлались какъ-то кротче даже со своими подчиненными; впрочемъ, іудейскій страхъ быть обличеннымъ печатно преслѣдовалъ ихъ и на службѣ; и тамъ мерещился имъ Б. со статьею подъ мышкой, и тамъ задумывались они надъ многимъ, надъ чѣмъ безъ наблюдательнаго ока Б. пожалуй бы и не задумались. За то съ какимъ негодованіемъ; съ какимъ благороднымъ жаромъ говорили они на ушко кому слѣдуетъ о порокахъ Б.; какъ соболѣзновали они, напримѣръ, что такой талантъ какъ Б.-- выпиваетъ иногда лишній стаканъ вина. Сами они напивались до потери всѣхъ пяти чувствъ на завтракахъ задаваемыхъ подрядчиками, но объ этомъ скромно умалчивалось во время соболѣзнованій о собратѣ.
Молодые художники, учемики, льнули къ Б.; и не въ одномъ, во многихъ зажгла пламенная рѣчь его любовь къ своему дѣлу. Ею уроки, пересыпанные разказами, примѣрами, изрѣченіями великихъ мастеровъ не забылись и не забудутся сто учениками. Какъ сейчасъ вижу я его небольшую, но приземистую, сильную фигуру въ блузѣ, среди каркасовъ, гипсовъ и формъ, среди веселыхъ, свѣжихъ лицъ молодежи.
Даже натурщики, Ярославцы; формовщики, эти подспудныя силы мастерской скульптора, любили Б. И самъ онъ пламенно любилъ русскаго человѣка; цѣнилъ высоко его умъ, сметку, находчивость. Художникъ, воспитанникъ времени слѣпаго поклоненія антику, Б. чутьемъ угадывалъ изящество въ русскомъ, своемъ. Произведенія учениковъ его, скульпторовъ Крестьянскій мальчикъ съ шайкой, Рыбакъ, доказываютъ лучше моихъ словъ какъ онъ умѣлъ указать грацію въ родномъ, простомъ и обыденномъ образѣ. Кто не видалъ русскую, бѣшеную тройку, вылѣпленную другимъ ученикомъ Б.? Какая жизнь, поэзія и правда во всемъ, отъ коренной, задравшею голову подъ самую дугу, до ямщика, откинувшаго руку и обернувшагося къ молодой сосѣдкѣ!....
Какъ наставникъ, Б. великъ былъ своею способностью воспламенить, зажечь въ ученикѣ страсть къ дѣлу; одушевить юношу важнѣе всего; онъ самъ примется усердно за изученіе техники, буде загорится любовью къ творчеству. Досадное неумѣнье выразить родившуюся мысль прикуетъ его къ рѣзцу, карандашу сильнѣе чѣмъ всѣ карцеры и понуканья.
Большое вліяніе на Лучанинова произвело знакомство съ Б. Теплая душа художники отзывалась на все, театръ, литература, музыка, все было ему дорого и близко.
Въ этихъ посѣщеніяхъ, по вечерамъ, и безплодныхъ разъѣздамъ по присутственнымъ мѣстамъ, адвокатамъ, днемъ, текло время у Владиміра Алексѣевича. Между тѣмъ сильнѣе и сильнѣе разгорались толки о войнѣ. Чрезъ Москву проходили, то и дѣло ополченія, полки; тянулись вереницы пушекъ, грозно гремя, цѣпями и стуча лафетами; но въ одной семьѣ были проводы, разставанія, слезы.... Владиміръ Лучаниновъ тоже снаряжалъ брата, рѣшившагося ѣхать вмѣстѣ съ Конотпскимъ для поступленія въ тотъ же гусарскій полкъ.
Старшій Лучаниновъ, какъ ни добивался узнать отъ Конотопскаго о любви его къ прекрасной Полячкѣ, не могъ добиться, ничего кромѣ отговорокъ что "это была блажь, что Полька съ мѣсяцъ ужь какъ замужемъ" и т. п.
Образъ жизни Лучаниновыхъ значительно измѣнился, сузился; нужда, хоть ждали еще, но уже начала злобно показывать зубы; небольшой, тысячъ въ пять, капиталъ изъ опекунскаго совѣта, положенный на имя Лучаниновыхъ, не выдавало Лучаниновскимъ (какъ теперь они именовались). Конотопскій съ Корневымѣ посовѣтовали Владиміру Алексѣевичу искать мѣста, и онъ рѣшился поступить на службу въ западныя губерніи, къ занимавшему въ одной изъ тѣхъ губерній значительное мѣсто, знакомому отца. Онъ выбралъ этотъ край отчасти и потому что здѣсь начинали смотрѣть на него знакомые съ сожалѣніемъ; разыгрывать роль обманутаго по неопытности юноши казалось зазорнымъ почти тридцатилѣтнему человѣку. Перемѣна фамиліи также нерѣдко заставляла краснѣть обоихъ братьевъ. Владиміръ Алексѣевичъ написалъ письмо къ будущему начальнику и ждалъ отвѣта. Конотопскій и Петръ Лучаниновъ собирались въ полкъ.
Гаврило Алексѣевъ убѣждалъ Владиміра Алексѣевича подать прошеніе по дѣлу объ имѣніи на высочайшее имя.
-- Утруждать государя, не имѣя никакихъ доказательствъ, нельзя, отвѣчалъ на это Владиміръ Алексѣевичъ.-- А я поѣду въ Петербургъ и явлюсь къ Аристархову; ясно что это его дѣло; онъ знаетъ гдѣ документы.... Я прямо отнесусь къ его совѣсти....
-- Ну, это, Богъ вѣсть, поможетъ ли, сомнительно покачивая головой, замѣтилъ Семенъ Ивановъ.
-- Поможетъ, горячо перебилъ Конотопскій.
Гаврило Алексѣевъ и Крупчатниковъ улыбнулись.
-- Я вѣрю, говорилъ старшій Лучаниновъ,-- что у каждаго, и у злодѣя, есть доля добра.... Не устоитъ никто отъ прямаго слова.... Есть лучъ любви во всякомъ; вѣдь совершеннаго мрака нѣтъ ни въ физическомъ, ни въ нравственномъ, душевномъ мірѣ.
-- Это правда, поѣзжай; поможетъ, говорилъ Конотопскій
Радушный отвѣтъ будущаго начальника обрадовалъ и вмѣстѣ напугалъ Владиміра Лучанинова; до полученія отвѣта у него была слабая надежда что онъ можетъ еще, не попавъ почему-либо на службу, приняться за любимое занятіе стариной; теперь спасенья не было; Конотопскій и Корневу какъ Кочкаревъ Подколесина, принялись понукать его ѣхать и опредѣлиться; надо было садиться за отношенія, рапорты, сообщенія, справки, надо было, волей или неволей, уѣхать, какъ сказочному царевичу, въ бумажное царство. "Житъ литературою, писать," подумалъ было онъ, но тутъ же порѣшилъ что это невозможно; разказы, этюды, безъ тенденціи врядъ приняли бы журналы, уже начинавшіе дѣлиться довольно ясно на лагери. А онъ не принадлежалъ ни къ одному. Сильное дарованіе могло бы быть, конечно, замѣчено, но онъ не признавалъ въ себѣ сильнаго дарованія. "Итакъ, въ страну чиновъ и вицъ-мундировъ", порѣшилъ молодой человѣкъ. Ходилъ слухъ что въ городѣ, куда онъ ѣхалъ, есть собранная встарину іезуитами библіотека, весьма богатая иностранными писателями о Россіи; это утѣшало его; запасъ лѣтописей, четь-минею, историческіе акты бралъ онъ съ собою.
Наконецъ Петръ Алексѣевичъ и Конотопскій уѣхали въ полкъ. Грустно было Владиміру Лучанинову разставаться съ братомъ, но въ то же время онъ былъ радъ что вырвалъ молодаго человѣка изъ пустѣйшей, безобразной среды и бездѣйствія. Въ одно осеннее, пасмурное утро Семенъ Ивановъ, управляющій и Петруша отправились проводить и Владиміръ Алексѣевича на желѣзную дорогу. Корневъ былъ у себя въ деревнѣ. Лучаниновъ ѣхалъ на Петербургъ для того чтобы не трястись половину пути на телѣгѣ и повидаться съ Аристарховымъ.
-- А я тебя побранить хочу, Владиміръ Алексѣевичъ, сказалъ Крупчатниковъ, отводя отъѣзжающаго въ сторону въ воксалѣ.
-- За что? спросилъ Лучаниновъ.
-- Какъ же это, денегъ у чужихъ заняли, по процентамъ, съ братомъ, а мнѣ не сказали ни слова.... Словно отъ чужаго прячетесь отъ меня, отвѣчалъ Семенъ Ивановъ.
-- У меня есть безыменные билеты, но я не хотѣлъ ихъ здѣсь мѣнять, говорилъ, покраснѣвъ, Лучаниновъ.
-- Да это все едино, а меня обходить тебѣ не слѣдуетъ; грѣшно; отцы наши какъ жили межь собою, въ дружелюбіи, такъ и намъ жить велѣли, обидчиво произнесъ Крупчатниковъ.-- Нѣтъ, Володиміръ Алексѣичъ, дай ты мнѣ слово честное, будетъ тебѣ нужда, не обходить меня:. Мнѣ и матушка наказывала такъ.... А объ уплатѣ не тревожься.... Богъ дастъ сочтемся.
Лучаниновъ тронутъ былъ этимъ. Послѣ перемѣны его обстоятельствъ, многіе изъ знакомыхъ показали свою настоящкю начинку. Въ самыхъ деликатнѣйшихъ, до приторности, людяхъ объявились жесткость и грубость; нѣкоторые едва улостоивали его пожатія руки; другіе насмѣшливо отзывались, почти вслухъ при немъ, о его пустотѣ и непрактичности.... Грустно было глядѣть ему на все это не столько за себя, сколько за людей, за человѣка. "Такъ вотъ чему вы кланялись", думая разорившійся богачъ. За то, какъ вдвойнѣ дороги стали Лучанинову тѣ изъ друзей которые остались тѣми же кѣмъ были, несмотря на измѣненіе дѣлъ его. И приложилъ забытыя, видно, опытамъ, слова покойнаго отца: "деньги, это одинъ изъ пробныхъ камней человѣка; если при перемѣнѣ твоихъ дѣлъ остался твой пріятель неизмѣненъ,-- вѣрь такому пріятелю; если при раздѣлѣ наслѣдства не позеленѣли, отъ жадностіи, глаза у твоего родственника,-- не разставайся съ такимъ родственникомъ. Эти оба истинно добрые, честные люди."
-----
Прибывъ въ Петербургъ, Лучаниновъ отыскалъ одного товарища по пансіону, служившаго въ министерствѣ иностранныхъ дѣлъ, жившаго когда-то въ городѣ куда онъ ѣхалъ.
-- Хочешь, я тебя познакомлю съ людьми интересующимися славянскимъ дѣломъ? предложилъ товарищъ Лучанинову, зная что онъ занимается славянскими нарѣчіями. Владиміръ Алексѣевичъ отвѣчалъ что ему не до того телеръ и спросилъ: не знаетъ ли онъ Аристархова?
-- Знаю. А что? Ты вѣрно хочешь поручить ему свое дѣло? отвѣчалъ товарищъ.
Онъ не зналъ о прямомъ участіи адвоката въ дѣлѣ Лучаниновыхъ.
-- Да; я хочу съ нимъ посовѣтоваться, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Прекрасно сдѣлаешь. А я его предупрежу, сегодня же.... Онъ назначитъ часъ и день; инаке ты можешь не застать его, отвѣчалъ дипломатъ.
Лучаниновъ попросилъ предупредить, далъ свей адресъ и уѣхалъ. На Невскомъ встрѣтилъ онъ графа, съ которымъ познакомилъ я читателя въ Венеціи. Графъ разказалъ что ѣдетъ въ Крымъ.
-- Что жъ, въ ополченіе? спросилъ Лучаниновъ.
-- Можетъ-быть; тамъ увижу.
Графъ встрѣтилъ Владиміра Алексѣевича у подъѣзда гостиницы, гдѣ жилъ, и зазвалъ его къ себѣ.
-- Я слышу, здѣсь толкуютъ о Славянахъ, началъ Лучаниновъ, усаживаясь въ кресло.-- Это отрадно; вопросъ, стало-быть, занимаетъ общество.
Графъ закурилъ сигару и минуты въ двѣ молча смотрѣлъ на молодаго гостя.
-- А вы, я вижу, все тотъ же, прежній энтузіастъ, началъ онъ, улыбаясь,-- Не знаете вы, значитъ, нашего общества; я разкажу вамъ какъ занимаютъ его Славяне: пріѣхалъ въ Россію Сербъ, довольно извѣстный борецъ славянскаго дѣла; для общества находили новенькихъ. Вотъ и принялись таскать его по гостинымъ, приглашать на обѣды. Меня, напримѣръ, одолѣли кузины; узнали что я знакомъ съ нимъ по Константинополю; роди, да подай имъ Серба. Молодые дипломаты, ученые славинисты надоѣдаютъ ему, сидятъ у него по цѣлымъ часамъ, даже когда его нѣтъ дома, чтобы показать, кому вѣдать надлежитъ, какъ они глубоко понимаютъ славянскій вопросъ; это поможетъ однимъ получить мѣстечко, другимъ возвысить себя во мнѣніи знакомыхъ. "Вотъ-де какой дипломатъ, по цѣлымъ часамъ сидитъ у Серба". Есть, правда, и у насъ люди, истинно преданные д ѣ лу, но ихъ немного. А общество? У него сегодня -- Сербъ, завтра Венгерецъ, послѣ завтра Итальянецъ...... Да, признаться, и горевать объ этомъ нечего; чѣмъ бы дитя не тѣшилось, лишь бы не плакало, закончилъ графъ.
Не совсѣмъ правъ былъ, говоря это, его сіятельство. Слушая потрясающіе разказы Славянъ о бѣдахъ своихъ, общество наше искренно имъ сочувствуетъ, радушіе, съ которымъ принимаетъ оно односемьянъ дорогихъ гостей, безъ сомнѣнія, изкренно и непритворно. Грустно одно что благородные, высокіе порывы души у всѣхъ насъ остаются покуда кратковременными вспышками. Жизнь разложила свою лавочку съ игрушками, мы кинулись, и позабыты высокія душевныя движенія. Въ минуту благодушія кто необниметь, не утѣшитъ темнымъ словомъ огорченнаго брата? Это сдѣлаетъ каждый изъ насъ, сдѣлаетъ искренно, безъ лицемѣрства. Но кто пойдетъ неустрашимо дѣлить съ нимъ опасности? Въ преддверіи судилища кто не отвергнется трикраты, далеко прежде нежели пѣтелъ возгласитъ? Въ виду Голгоѳы кто изъ насъ не изречетъ: "не вѣмъ его", не отойдетъ, быть-можетъ плача горько? Почти до вечера шелъ жаркій споръ у Лучанинова съ графомъ о славянскомъ вопросѣ. Графъ, по разставленнымъ политикою шашкамъ, дѣлалъ выводы, а Лучаниновъ, вѣруя почему-то въ будущее Славянъ, говорилъ жаркія импровизаціи.
-- Дай Богъ, говорилъ на нихъ, пожимая плечами, графъ;-- что, признаюсь вамъ, плохо какъ-то вѣрится.
-- Вамъ потому не вѣрится что вы смотрите на вопросъ въ западныя стекла... Я повторяю, какъ Только перейдетъ дѣло на религіозную почву, оно рѣшится быстро, къ удивленію Запада, къ славѣ и чести для Россіи и всего славянства, горячился Лучниновъ.
-- Но для этого нуженъ вѣдь вожатый, возразилъ графъ.
-- И явится.... Повѣрьте.... Богъ воздвигнетъ потребнаго за время свое.
-- Вашими бы устами медъ пить, отвѣчалъ ни это графъ.
Лучаниновъ уѣхалъ. Въ своемъ нумерѣ онъ нашелъ записку дипломата что завтра, въ десять часовъ утра, ждетъ его Аристарховъ.