XIII.
-- Ну, врешь, игралъ; игралъ опять вчера? Меня, братъ, не надуешь, говорилъ Конотопскій, сидя въ рубашкѣ и рейтузахъ у письменнаго стола и оттачивая на ремнѣ бритву.-- Признавайся.
-- Червонецъ поставилъ, заѣхалъ къ Фогелю, отвѣчалъ лежавшій съ сигарою на диванѣ, въ русской, шелковой, рубахѣ, младшій Лучаниновъ, Петръ Алексѣевичъ.
-- Вотъ видишь, видишь, бездѣльникъ, вскочивъ со стула, перебилъ Конотопскій.-- И вѣрно не червонецъ, а побольше просадилъ.
-- Какъ честный человѣкъ, червонецъ только проигралъ а тотчасъ же уѣхалъ къ Корневу, узнать не получалъ ли онъ письма отъ брата изъ Италіи, отвѣчалъ Петръ Алексѣевичъ, отряхнувъ пепелъ съ сигары.
-- Ну, а отъ Корнева куда проѣхалъ, негодяй? Гдѣ былъ ты послѣ Корнева? допрашивалъ Конотопскій.
-- Отъ Корнева домой проѣхалъ....
-- Врешь, возразилъ Конотопскій.
-- Спроси Петрушу. Жаль, я послалъ его за хлѣбомъ.... Вотъ спроси, придетъ, защищался Лучаниновъ.
-- Спрошу, говорилъ Конотопскій, возвратившись къ столу и уставляя, для бритья, дорожное зеркало.-- Но все-таки, ты негодяй, продолжалъ онъ, намыливая щеки.-- Далъ слово не играть, нѣтъ таки....
-- Да развѣ это называется играть, поставить пять рублей для шутки? Развѣ это игра? говорилъ Лучаниновъ.-- Пріѣзжаю, сидятъ, играютъ; дай попробую.... Ну что такое пять рублей?
-- Не пять рублей, а слово дорого. Ты далъ мнѣ слово не играть! запальчиво закричалъ, повернувшись къ Лучанинову, Конотопскій.-- Понимаешь ты это, извергъ?
-- Будетъ, надоѣлъ; давай, вотъ, лучше чай пить, отвѣчалъ, поднявшись съ дивана и уходя въ другую комнату, Лучаниновъ.
-- А!... надоѣлъ! замѣтилъ Конотопскій, уставляя на щекѣ бритву.
Разговоръ этотъ шелъ утромъ, въ кабинетѣ московскаго дома Лучаниновыхъ. На креслахъ лежалъ гусарскій ментикъ Конотопскаго; на окнѣ стоялъ футляръ съ киверомъ; въ углу красовался небольшой, открытый чемоданъ, набитый бѣльемъ и платьемъ; на полу валялись веревки и клочки сѣна, вѣроятно захваченные изъ перекладной, вмѣстѣ съ вещами. Конотопскій пріѣхалъ въ Москву наканунѣ разговора, утромъ, изъ деревни; онъ пробирался въ полкъ, двинувшійся, по случаю войны, въ Бессарабію.
Петръ Алексѣевичъ воротился въ кабинетъ со стаканомъ чаю.
-- Когда же ждешь ты брата? спросилъ его Конотопскій, вытирая одеколономъ выбритый подбородокъ.
Онъ любилъ бриться и считалъ себя, не безъ основанія, мастеромъ этого дѣла.
-- Да со два на день жду; ужь онъ писалъ мнѣ изъ Венеціи, отвѣчалъ Лучаниновъ, усаживаясь со стаканомъ къ столику -- Странный онъ человѣкъ.... Тутъ дѣла, и какія еще, а онъ, знай, разъѣзжаетъ по Италіи....
-- А ты на что здѣсь, шелопай? Ты что сидишь? говорилъ Конотопскій.-- Я думалъ, онъ все сдѣлалъ, разузналъ, а онъ.... Ты просто варваръ, кровопійца.... Чѣмъ брата обвинять, ты за себя взгляни.... Ты что здѣсь дѣлаешь?
-- Да что же мнѣ-то дѣлать? Ну? Я былъ у трехъ адвокатовъ, посылалъ въ Петербургъ; никакихъ слѣдовъ нѣтъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Что бы ты сдѣлалъ?
-- Я? Самъ поѣхалъ бы; кричалъ бы вездѣ, жаловался.
-- На кого? На самихъ себя? спросилъ Лучаниновъ.-- Съ какими данными, опровергать, доказывать? Да что тутъ толковать.... Я давно плюнулъ на это дѣло. Надоѣло мнѣ это переливанье изъ пустаго въ порожнее.
Конотопскій задумчиво ходилъ изъ угла въ уголъ.
-- Чортъ побери, началъ онъ, послѣ нѣкотораго молчанія;-- въ самомъ дѣлѣ.... Ну, видишь ясно, что подлость сдѣлана, явная подлость, а какъ открыть ее? Я начинаю вѣрить, послѣ того что случилось съ вами, въ существованіе чертей. Законные наслѣдники, несомнѣнные, и нечѣмъ доказать.... Это, какъ хочешь, чертовщина.
-- Выпьемъ по рюмкѣ коньяку для разрѣшенія этого запутаннаго вопроса, сказалъ, поднявшись съ кресла, Лучаниновъ,
-- Давай, отвѣчалъ Конотопскій.-- Да вѣдь ты задуришь, варваръ?
-- Вотъ еще. Петруша! крикнулъ Петръ Алексѣевичъ.
Вошелъ Петруша.
-- Дай вамъ коньяку и сыру. Да чаю налей ему.
Конотопскій продолжалъ ходить по комнатѣ, обдумывая что-то.
-- Вотъ что.... вскрикивалъ онъ по временамъ.-- Да нѣтъ, оканчивалъ, опровергая тутъ же, блеснувшую мысль.-- Я бы, знаешь, что сдѣлалъ?... Впрочемъ.... Да, чортъ возьми, дѣло обдѣлано жестоко ловко.
Читатель видѣлъ младшаго Лучанинова цвѣтущимъ юношей, почти ребенкомъ; въ короткій, годовой промежутокъ времени онъ возмужалъ; лицо утратило, замѣтно, юношескую свѣжесть; походка, манеры сдѣлались полновѣснѣе, тяжелѣе. Сложень онъ былъ атлетомъ; высокая грудь, развитыя мышцы рукъ, походка, обличали человѣка сильнаго; онъ и былъ силенъ физически, но совершенно безсиленъ волею. Отличительною, главною чертой его характера было то что онъ подчинялся встрѣчному и поперечному, иногда человѣку пустому, стоявшему далеко ниже его по дарованіямъ, уму и по развитію. Попадалъ ли онъ въ кучку кутящихъ, молодыхъ купчиковъ, въ четверть часа былъ съ ними свой, сходился на "ты", пѣлъ съ ними "Волгу" звонкимъ своимъ теноромъ, ѣхалъ къ цыганамъ, и если насильно не вырывали его изъ этого пошлаго общества, онъ оставлялъ тамъ всѣ наличныя, а подъ часъ туда же, вслѣдъ за ассигнаціями, шла и шуба. Случалось, попадалъ дорогой, если ѣхалъ, разумѣется, одинъ, на сельскій храмовой праздникъ; и тамъ пѣлъ въ хороводѣ, пилъ съ мужиками брагу и вино, и проживалъ часто дней пять, недѣлю. Встрѣтившись съ игроками, дѣлался игрокомъ; игра, впрочемъ, не была у него страстью. Больше всего его тянуло къ пѣснѣ русской, къ кутежу, разгулу, во всю ширь, съ цыганами, съ пляской, подъ звонъ бубна, или торбана; тутъ онъ, какъ одурѣлый, готовъ былъ пить недѣлю. Одинъ онъ пить не могъ; ему былъ нуженъ собутыльникъ; но трудно было угадать съ кѣмъ онъ сойдется сегодня; случалось, Петръ Алексѣевичъ сидѣлъ цѣлый вечеръ въ трактирѣ, попивая коньякъ съ какимъ-нибудь отставнымъ пѣвчимъ, слушая его разказы о своихъ похожденіяхъ. Въ связи съ любовью къ пѣснѣ, была у Петра Лучанинова страсть къ русской тройкѣ, къ зимней ѣздѣ, съ громомъ бубенцовъ и колокольчика. Онъ былъ красивъ въ дубленомъ полушубкѣ, въ армякѣ на распашку, въ бараньей, заломленной на бокъ шапкѣ, и мастерски правилъ тройкой.
Брата любилъ Петръ Алексѣевичъ страстно; потеря отца еще крѣпче связала братьевъ. Старшаго Лучанинова не на шутку тревожила распущенность Петра Алексѣевича; онъ принимался не разъ серіозно говорить съ нимъ, но Петръ Лучаниновъ начиналъ смѣшить разказами о своихъ похожденіяхъ, и наставленіе оканчивалось общимъ хохотомъ, если выговоръ дѣлался при друзьяхъ. Пробовалъ смотрѣть Владиміръ Лучаниновъ на проказы брата какъ на шалость; но шалость, думалось ему, можетъ превратиться въ привычку; шутить съ хмѣлемъ точно также опасно какъ съ огнемъ. Кромѣ того, разнообразныя встрѣчи во время кутежей съ людьми пустыми, несносными отъ пустоты своей, вліяли на молодаго человѣка не совсѣмъ благодѣтельно. Петръ Алексѣевичъ, сойдясь съ иными на "ты" во время пирушки, не рѣшался, считалъ неловкимъ, даже несправедливымъ, раззнакомиться, хотя и понималъ что они стоятъ, и по образованію, и по характеру, далеко съ нимъ не вровень. Такимъ образомъ въ домѣ Лучаниновыхъ иной разъ собиралось общество самое разнообразное.
Конотопскій любилъ обоихъ братьевъ, но за Петромъ Алексѣевичемъ ухаживалъ какъ нянька за ребенкомъ; онъ отыскивалъ его по всей Москвѣ, когда Петръ Лучаниновъ пропадалъ, выручалъ изъ пьяной компаніи, бранилъ; но и его обезоруживалъ Петръ Алексѣевичъ, сообщая свои путевыя наблюденія и встрѣчи. Смѣшнѣе всего было когда Конотопскій, разсердившись на какую-нибудь новую выходку своего любимца, кричалъ на него:
-- Слушай, я тебя изломаю.
И атлетъ Лучаниновъ, не возражая, робко укладывался на диванъ и извинялся:
-- Ну, не горячись; не буду больше, извини; точно что глупо. Петръ Алексѣевичъ перешелъ, какъ мы говорили, изъ университета въ Одесскій лицей; по смерти отца онъ вышелъ, не кончивъ курса; въ Одессѣ онъ прожилъ значительную часть оставшихся послѣ отца денегъ, и пріѣхалъ въ Москву чтобы хлопотать по дѣлу объ имѣньи, отдать внаймы домъ и т. д. Домъ не сдавался; отъ дѣла ихъ отказывались лучшіе адвокаты, по причинѣ неимѣнія данныхъ доказывающихъ бракъ, и молодой человѣкъ жилъ въ Москвѣ безъ цѣли. Конотопскій, вглядываясь въ него, замѣчалъ въ немъ большую, опасную перемѣну. Петръ Алексѣевичъ сталъ задумчивъ; во время пирушекъ дѣлался мраченъ, придирчивъ; это давало поводъ думать что онъ началъ заливать виномъ снѣдающую его тоску.
"Надо напиться мнѣ съ нимъ", думалъ Конотопскій, "и вывѣдать вѣрна ли моя догадки Если вѣрна, дѣло изъ рукъ вонъ плохо; малый можетъ пропасть."
Петруша принесъ бутылку съ коньякомъ и сыръ.
-- Пей, не умѣя скрыть своего намѣренія и наливая рюмки, началъ Конотопскій.
Лучаниновъ, знавшій пріятеля насквозь, догадался и захохоталъ.
-- Хитришь, братъ, Константинъ Михайловичъ, сказалъ онъ.
-- Пей, говорятъ тебѣ, извергъ, повторилъ Конотопскій, топнувъ ногою такъ что зазвенѣла шпора.
-- Не хочу, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- А, негодяй, боишься! Ну, чортъ съ тобой. Дай чаю мнѣ, Петруша, сказалъ Конотопскій, закуривая сигару и соображая какъ бы потоньше подойти къ рѣшенію занимавшаго его тяжелаго вопроса.
Трудно опредѣлить что сближаетъ людей проведшихъ порознь дѣтство, что связываетъ ихъ въ ту пору когда еще не установились убѣжденія. Есть какое-то родство помимо кровнаго. Ударьте струну на инструментѣ; другая, одинаково съ ней настроенная, въ сосѣдней комнатѣ, непремѣнно отвѣтитъ, повторитъ изданный сосѣдкой тонъ. Мнѣ скажутъ: одинаковая степень развитія. Нѣтъ, это родство можетъ существовать между людьми далеко не ровесниками по развитію; его скорѣе можно назвать природною одинаковостью умственнаго строя, породы. Жизнь, обстоятельства, могутъ разссорить этихъ близкихъ людей, поставить во враждебныя отношенія, но никакая сила не въ состояніи нарушить духовнаго сходства; пусть одинъ изъ этихъ сходныхъ людей измѣнитъ правдѣ, практически (какъ говорятъ и ошибаются) выбравъ вмѣсто прямой, честной дороги, кривые, подозрительные проселки,-- другой тотчасъ узнаетъ въ немъ, встрѣтившись послѣ долгой разлуки, близнеца, узнаетъ, точно такъ какъ узнаются знакомыя черты въ обезображенномъ тлѣніемъ трупѣ; съ ужасомъ отвернется, можетъ-быть, узнавшій, отойдетъ чтобы не видать искаженія, но унесетъ съ собою мысль: "да, онъ родня мнѣ, онъ изъ нашихъ".
Такое родство связывало Лучаниновыхъ съ Конотопскимъ, Корневымъ и еще двумя-тремя университетскими товарищами. Что-то неизмѣнное лежало въ основаніи ихъ сходства, ихъ сродства, во что именно, трудно опредѣлить. Это была не слѣпая дружба, которая глядитъ въ розовыя очки на любимаго человѣка; они видѣли ясно недостатки, слабости другъ друга; въ ихъ привязанности другъ къ другу лежалъ законъ какой-то необходимости: имъ нельзя было не быть близкими.
Помимо этой неясной, но существовавшей связи, Конотопскій любилъ въ младшемъ Лучаниновѣ себя; онъ любовался имъ какъ своимъ собственнымъ портретомъ, снятымъ въ юности. Надобно сказать что Конотопскій былъ старше младшаго Лучанинова лѣтъ на пять, а по опытности и больше; разгулъ, любовь къ пляскѣ, пѣснѣ, напоминали Конотопскому собственные молодые года; Лучаниновъ зналъ это, и обходился съ Конотопскимъ какъ баловень ребенокъ съ любящею его нѣжно нянькой. Конотопскій былъ ровесникъ Владиміру Лучанинову по годамъ и умственному возрасту. Распущенность Петра Алексѣевича начинала безпокоить Конотопскаго, и онъ нетерпѣливо ждалъ возвращенія Владиміра Алексѣевича изъ Италіи чтобы посовѣтоваться съ нимъ какъ помочь Петру Алексѣевичу.
-- Послушай. Вѣдь тебѣ нельзя сидѣть безъ дѣла, началъ Константинъ Михайловичъ, снова принимаясь расхаживать по комнатѣ.-- Поступай въ нашъ полкъ.
-- А деньги гдѣ? спросилъ Лучаниновъ.
-- Вотъ вздоръ. Да я тебѣ примѣръ; я бѣднякъ, а служу же! горячо возразилъ Конотопскій.-- Ѣмъ солдатскія щи, кашу.... Ты баловень. Что дѣлать? Привыкай. Да и что за военный, кто не можетъ ѣсть что Богъ послалъ. Деньги, это вздоръ.
-- Да у меня и бумаги-го, чортъ знаетъ, какія-то спорныя.... Не примутъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- А свидѣтельство изъ лицея. Вздоръ, примутъ. Поступай, Петрусь! упрашивалъ Конотопскій, взявъ его за руку.-- Теперь война; ты здоровъ, молодъ; люди нужны.
-- Надо подумать; вотъ не подъѣдетъ ли братъ, говорилъ Петръ Алексѣевичъ.-- Околировка дорога....
-- Околировка будетъ; я беру на себя, убѣждалъ Конотолскій.-- Коня дадутъ казеннаго; ѣздишь ты порядочно.... По рукамъ что ли?
-- Да что тебѣ такъ хочется? спросилъ Лучаниновъ.
-- А вотъ что, вспыльчиво заговорилъ Конотопскій.-- Ты здѣсь, вотъ ты увидишь, пропадешь; дрянь ты сдѣлаешься здѣсь. Связался ты чортъ знаетъ съ кѣмъ; будешь ты пьянствовать, играть, пока совсѣмъ не оберутъ тебя.... Вѣдь это, знаешь ты, чѣмъ кончится?
-- Чѣмъ? спросилъ Лучаниновъ.
-- Ты сдѣлаешься шутомъ у какого-нибудь кутилы-купчика, негодяя; шутомъ.... Да; за рюмку водки будешь ты плясать, паясить. Вотъ чѣмъ кончится.
Лучаниновъ поблѣднѣлъ и налилъ рюмку коньяку. Конотопскій боязливо поглядѣлъ на него, но промолчалъ.
-- Ты говоришь, началъ, поднимаясь съ дивана, Петръ Алексѣевичъ,-- я шутомъ буду? Вотъ что я сдѣлаю съ тѣмъ подлецомъ который вздумаетъ позволить себѣ пошутить со мной.
Стоявшій у дивана стулъ полетѣлъ въ другой конецъ комнаты и разлетѣлся въ дребезги.
-- Не той породы мы; не той породы Лучаниновы чтобы кто-нибудь осмѣлился шутить надъ ними! горячо продолжалъ молодой человѣкъ.-- И какъ тебѣ-то, какъ тебѣ не грѣхъ? Ты знаешь и меня, и брата, Конотопскій. Тебѣ бы грѣхъ такъ думать про меня, окончилъ онъ уже сквозь слезы.
-- Обними за это... говорилъ, растерявшись, Конотопскій.-- Я пробовалъ чѣмъ мнѣ тебя пронять, изверга, и пронялъ.... Обними.... Ей-Богу пробовалъ....
Пріятели обнялись.
-- Себя не жаль мнѣ, говорилъ Петръ Алексѣевичъ,-- хоть я и баловень, но сила есть, здоровье.... Хлѣба кусокъ достану честнымъ образомъ, не шутовствомъ....
-- Ну, будетъ объ этомъ; говорятъ тебѣ: проба, перебилъ Конотопскій, притворяя дверь.
-- А вотъ кого мнѣ жаль; жаль брата, говорилъ Петръ Алексѣевичъ; при этомъ слезы брызнули у него изъ глазъ.-- Жаль мать, продолжалъ онъ шепотомъ.-- Тар-хан-ковъ, произнесъ онъ, разставляя слоги фамиліи.-- Съ нимъ я раздѣлаюсь когда-нибудь. Онъ тварь. Я никому не говорилъ.... Тебѣ скажу: я вызывалъ его; писалъ два раза, подлецу.... Онъ оскорбилъ не насъ, а.... Ну, да.... Будетъ. Я не люблю заглазной брани. Богъ дастъ, мы встрѣтимся съ этимъ Тар-хан-ковымъ.
Молодой человѣкъ сѣлъ къ столу и налилъ еще рюмку.
-- Будетъ тебѣ, подсѣвъ къ столу, замѣтилъ Конотопскій.-- Въ такомъ настроеніи пить вредно.
-- Отчего вредно? Вѣдь въ гусары? отвѣчалъ разсмѣявшись Лучаниновъ.
Други, помню васъ и я,
Испивающихъ ковшами,
И сидящихъ вкругъ огня,
Съ красно-сизыми носами,
продекламировалъ онъ.-- А вѣдь серіозно помню; покойный дядя былъ пріятелемъ Дениса Давыдова.
Въ передней послышался звонокъ.
-- Не принимать бы, произнесъ Конотопскій, сморщившись и торопливо надѣвая ментикъ.
Но въ комнату вошелъ уже человѣкъ лѣтъ двадцати пяти, съ испитымъ, безцвѣтнымъ лицомъ; онъ шелъ присѣдая то на одну, то на другую ногу, и слегка пошевеливая плечами, какъ это дѣлаютъ въ канканѣ шикары театральныхъ маскарадовъ и нынѣшнихъ танцклассовъ.
-- Здравствуй, Петя, обратился онъ, развязно протянувъ блѣдную, длинную кисть руки къ Лучанинову.
-- Здравствуй, отвѣчалъ Лучаниновъ, взявъ его за руку.-- Рекомендую, Тушкановъ комерсантъ, Конотопскій.
Пожавъ Конотопскому руку, Тушкановъ поставилъ бѣлую, высокую шляпу на окно, закурилъ папироску и развалился на диванѣ, положивъ на ближайшія кресла свои длинныя ноги. Онъ весь былъ какой-то бѣлесоватый: свѣтло-сѣрые зрачки его исчезали на разстояніи пяти, шести шаговъ; жилетъ на немъ былъ бѣлый; пальто, брюки и галстукъ блѣдногороховаго цвѣта. Тушкановъ, развалившись, смѣрялъ Конотопскаго, который, въ свою очередь, непріязненно поглядывалъ на него изподлобья.
-- Что это? Коньякъ? спросилъ онъ, взглянувъ на ярлыкъ бутылки.-- И сыръ; отлично, прибавилъ онъ, нагнувшись худымъ, длиннымъ туловищемъ къ столу и наливая рюмку.-- Вчера, братъ, скромно, впрочемъ, мы вели себя.
-- А гдѣ ты былъ? спросилъ Лучаниновъ.
-- Въ балетѣ. Только три бутылки втроемъ, отвѣчалъ комерсантъ.-- Но дебютантка, братецъ, чудо! Что за формы! Просто, братъ, очарованіе! прибавилъ онъ, проглотивъ рюмку коньяку и закусывая кускомъ сыра.-- Ты знаешь, вѣдь Семенъ пріѣхалъ. Онъ хотѣлъ сегодня быть у тебя. Но, братецъ, вотъ измѣнился-то; то-есть просто, чортъ его знаетъ что изъ него вышло; отсталъ отъ вѣка. Вотъ она провинція-то матушка, и потомъ жена.... ханжой вѣдь сдѣлался совсѣмъ. Прежде онъ все-таки почитывалъ.... Что значить отстать, опошлиться... А все среда, среда виновата. Читаетъ, напримѣръ, что, какъ ты думаешь? Священное Писаніе и Переписку Гоголя съ друзьями.
Тушкановъ захохоталъ.
-- Прекрасное чтеніе, замѣтилъ Конотопскій.
-- Для старыхъ дѣвъ и нашихъ бородатыхъ папенекъ, сострилъ Тушкановъ.
-- Отчего это? спросилъ Конотопскій.
-- Да оттого что-съ.... Чушь, галиматья, замѣтилъ, сильно затянувшись папироской, безцвѣтный комерсантъ.
Конотопскій началъ было съ нимъ спорить, но комерсантъ не слушалъ ничего и, вмѣсто возраженій, сыпалъ цѣлыя тирады выученныя наизусть изъ журнальныхъ статей. Это была одна изъ тѣхъ личностей которыя тогда выражались о себѣ что они "слѣдятъ за литературой". Эти слѣдователи за литературой читали все, были прожорливы и глотали всякую дрянь -- гвоздь попадетъ -- и гвоздь проглотитъ, подошва -- и подошву сжуетъ. Проповѣдуя, не переваривъ даже, мысли вычитанные въ послѣдней книжкѣ какого-нибудь журнала, они были невыносимо скучны. Слушая ихъ, точно, бывало, повторяешь брошенную давно подъ столъ газету, или глядишь въ окно на знакомый до тошноты пустырь, не имѣя возможности выйти изъ дому. Къ подобнымъ людямъ можно было получить отвращеніе, если почаще удушать ихъ рѣчь, испещренную модными выраженіями: "интеллигенція, индивидуумъ, моментъ, развитіе, въ девятнадцатомъ вѣкѣ, соціальныя реформы" и т. п. Вообще "въ большомъ количествѣ" такіе господа "вещь нестерпимая".
Въ своемъ кругу, особенно между молоденькими воспитанными въ пансіонѣ купеческими дочками, они слыли за геніевъ, передовыхъ. Самые ужасные изъ этихъ гильдейскихъ талантовъ, это пишущіе повѣсти; если удастся такому молодцу хоть одно изъ своихъ произведеній напечатать, тогда пиши пропало, онъ гибнетъ окончательно. Къ несчастію, какой-то журналъ дернула нелегкая напечатать разказъ Тушкавова, подъ названіемъ: Бракъ по приказу тятеньки, со времени появленія своего творенія въ печати, Тушкановъ называлъ безъ церемоніи всѣхъ купцовъ въ русской поддевкѣ свиньями, и пересталъ вовсе слушать что-либо; въ отвѣтъ на всѣ возраженія въ спорахъ, ероша свои бѣлокурые, жидкіе волосы, онъ произносилъ: "галиматья".
-- Галиматья, возразилъ онъ и теперь на замѣчанія Конотопскаго что въ Переписк ѣ Гоголя есть мѣста высоко художественныя.-- Помѣшанный. Помилуйте, сжечь второй томъ.... Религіозная манія. Чепуха
Конотопскій подвязалъ саблю и взялъ шапку.
-- Куда ты? спросилъ Лучаниновъ.
-- Нужно мнѣ. Я буду черезъ часъ, отвѣчалъ Конотопскій, пожавъ руку Лучанинову и комерсанту, и выходя изъ комнаты.
-- Что это за благочестивый гусарикъ? спросилъ Тушкановъ.-- На него рясу бы надѣть, а не ментикъ.
-- Отличный человѣкъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Ты, братецъ, сегодня какой-то, чортъ тебя знаетъ, говорилъ Тушкановъ, -- благочестивый гусаръ что ли тебя такъ настроилъ; пойми, братецъ, вѣдь онъ несетъ чепухологію.
Лучанивовъ въ самомъ дѣлѣ былъ неразговорчивъ; онъ то расхаживалъ молча по комнатѣ, то задумавшись глядѣлъ въ окно; разговоръ съ Ковотопскимъ и появленіе Тушканова, еще одного изъ лучшихъ представителей кружка въ который онъ въ послѣднее время попалъ, нагнали на него тяжелыя думы.
-- Я не читалъ тебѣ изъ новой моей повѣсти ничего? спрашивалъ Тушкановъ, перекладывая съ кресла на столъ ноги, обутыя тоже въ гороховыя, свѣтлыя ботинки.
Петръ Лучаниновъ не слыхалъ вопроса, углубясь въ тяжкую думу о своемъ безпутномъ препровожденіи времени.
-- Вотъ, братъ, гдѣ я проберу нашихъ замоскворѣцкихъ ретроградовъ. Такъ и назову "болото", продолжалъ литераторъ-комерсантъ.-- Эта среда чистѣйшее болото.... Вообрази, ты помнишь, воротился изъ Парижа я? Вотъ, братецъ, контрасть-то.... Ты вообрази, вдругъ, тамъ движеніе, борьба, цивилизація полнѣйшая, вопросы современные на череду....
-- Да вѣдь ты живмя жилъ въ Мабилѣ? Неужто и тамъ вопросы современные рѣшаются? спросилъ сердито Лучаниновъ, остановясь противъ развалившагося на диванѣ, пріятеля.
-- А что жь? Что же, по-твоему, Мабиль? отвѣчалъ Тушкааовъ.-- Тамъ шикъ, братецъ, пріобрѣтаешь. Ты посмотри у васъ канканъ, и тамъ.... Француженка, это само изящество, братецъ; она тебя облагораживаетъ; вкусу набираешься, братецъ.
-- Уродству набираешься, возразилъ Лучаниновъ.-- Это изящество прикащиковъ и прикащицъ съ Кузнецкаго моста, помоему, есть безобразіе; по мнѣ въ тысячу разъ изящнѣе такой Француженки наша русская, молодая, красивая крестьянка. Въ женщинѣ что изящно? Скромность, женственность, а не шикарство.
-- Ну, братецъ, уволь.... крестьянка, сарафанъ, лапти.... Нашелъ изящество, отвѣчалъ, дринужденно захохотавъ, Тушкавовъ.-- Съ Семеномъ, братецъ, пара васъ; мы свяжемъ васъ веревочкой. Ну, у того понятно, впрочемъ, потому среда. Тебѣ же, братецъ, при твоемъ развитіи, довольно дико помѣшаться на русской красотѣ, го-есть, вѣрнѣе, на отечественномъ безобразіи, уродствѣ
-- Семенъ, братъ, не дуракъ; умнѣе многихъ, отвѣчалъ Лушинювъ.
-- Напялилъ русскую рубаху, продолжалъ Тушкановъ.-- Впрочемъ, по Сенькѣ шапка.... Сапоги надѣлъ со сборками, скотина, окончилъ онъ, перекладывая на столѣ ноги.
-- Рубаха русская ужь не чета, братъ, твоему коротенькокому детандеру, горячо заговорилъ Лучаниновъ.-- Ты посмотри-ка на себя, и на Семена посмотри въ рубахѣ. Вѣдь онъ красавецъ, ну, а ты....
Тушкановъ еще болѣе побѣлѣлъ; взъерошивъ бѣлые жиденькіе волосы, онъ вскочилъ съ дивана; надѣвъ на бекрень сѣрую высокую шляпу, присѣдая и подергивая, поперемѣнно, костлявыми плечами, онъ съ ироническою улыбкой пожалъ руку Лучанинову и вышелъ, произнеся уже въ дверяхъ:
-- Съ тобой сегодня, вижу я, не стоить говорить; дичь порешь, братецъ, ты, галиматью.
Лучаниновъ сѣлъ къ столу и, подперевъ обѣими руками голову, задумался. Противнымъ казался ему, рядомъ съ Конотопскимъ, этотъ бѣлесоватый Тушкановъ и весь кружокъ съ англизированными Ванями, Андрюшами, Николями. "Нѣтъ, надо уѣхать; Конотопскій правъ; пожалуй, самъ опошлишься съ ними, сдѣлаешься трактирнымъ Ерусланомъ.... Надо уѣхать во что бы то ни стало." При послѣднемъ рѣшеніи Лучаниновъ даже зачѣмъ-то стукнулъ кулакомъ по столу, вскочилъ и подошелъ къ окошку.
-- Семенъ Иванычъ пріѣхалъ, доложилъ, съ видимымъ удовольствіемъ, Петруша, появившись въ дверяхъ кабинета.
Лучаниновъ не успѣлъ отвѣтить какъ въ комнату скромно вошелъ красивый, съ маленькою русою бородой, человѣкъ лѣтъ двадцати шести; на немъ была синяя сибирка; на ногахъ русскіе, козловые съ наборомъ, сапоги.
-- Семенъ Иванычъ! встрѣтилъ его Лучаниновъ.
Они обнялись.
-- Я переждалъ нарочно у Петруши, началъ гость, -- пока Тушкановъ уѣдетъ; не входилъ. Владиміръ Алексѣичъ скоро ли вернется?
-- Жду каждый часъ, отвѣчалъ Петръ Алексѣевичъ.
-- Какъ вы живете тутъ? спрашивалъ, поглядывая то на Петрушу, то на Лучанинова, улыбнувшись и выказавъ рядъ бѣлыхъ какъ слоновая кость зубовъ, вошедшій.-- А ты съ Тушкановымъ еще не разошелся, Петръ Алексѣичъ?
-- Нѣтъ; а что? спросилъ Лучаниновъ.
-- Да, лучше отъ него подальше, отвѣчалъ гость.-- Сталъ нехорошія дѣла онъ дѣлать по торговлѣ. Да и такъ онъ мнѣ куда какъ не по нраву. Былъ я въ Васильевскомъ; паннихиду отслужилъ по старикѣ, на могилѣ. Грустно таково стало; часу не пробылъ и уѣхалъ. На похороны не попалъ я тогда; былъ въ отлучкѣ. Садъ снялъ я у Тарханкова; садовника нанялъ, берегу чтобы хотя это, пока мы живы, сохранить. Поѣдемъ-ка вотъ лучше къ намъ, Петръ Алексѣичъ; у меня, братъ, не узнаешь мельницъ; отдѣлалъ заново; домъ новый выстроилъ, запашку завелъ, толковалъ гость, говоромъ съ мѣстнымъ оттѣнкомъ. Вотъ воротится, Богъ дастъ, Владиміръ Алексѣичъ, пріѣзжайте погостить. У насъ за Волгѣ матушкѣ не хуже вашей заграницы; выйдешь утромъ,-- тишина; расшивы на парусахъ бѣгутъ что лебеди съ низовья; на луговой сѣнокосъ, косы блестятъ; бѣлыя, красныя рубахи пестрѣютъ, словно макъ цвѣтетъ.... Пріѣзжайте, говорилъ гость, потряхивая темнорусыми кудрями и сѣвъ подлѣ задумавшагося хозяина.
На открытомъ лицѣ пріѣзжаго стояла постоянно привѣтливая улыбка; жизнію, здоровьемъ вѣяло отъ него, какъ вѣетъ свѣжестію отъ вошедшаго въ комнату, съ чистаго воздуха, человѣка; даже мѣстное нарѣчіе шло къ его искреннимъ рѣчамъ. Молодой гость былъ сосѣдъ и крестный братъ Лучаниновымъ (крестникъ Алексѣя Андреевича), купецъ Семенъ Ивановъ Крупчатниковъ. Еще дѣдъ Семена Иванова, государственный крестьянинъ, выстроилъ большую мельницу-крупчатку на рѣчкѣ впадающей въ Волгу верстахъ въ шести отъ Васильевскаго; землю онъ купилъ у Лучанинова. Дѣла у оборотливаго мужика-мельника пошли хорошо; онъ арендовалъ сначала, а потомъ купилъ еще нѣсколько мельницъ въ околоткѣ, и завелъ пять барокъ для сплава хлѣба по Волгѣ. По смерти дѣда, строителя крупчатки, сынъ его, отецъ Семена Иванова, любившій выпить, и сильно временемъ, запустилъ дѣло; мельницы продали бы за долги, еслибы не умеръ скоропостижно отецъ и не принялъ дѣлъ въ свои руки оборотливый и умный, въ дѣда, Семенъ Ивановъ. Ему было восемьвадцать лѣтъ, когда онъ началъ хозяйствовать; много помогала ему мать, умная, видѣвшая много горя на вѣку съ гулякой мужемъ, женщина. Семенъ Ивановъ женился на крестьянской, изъ богатаго дома, дѣвушкѣ; ея капиталомъ уплативъ отцовскіе долги, онъ сразу поставилъ дѣла свои на дѣдовскій ладъ.
Съ Тушкановымъ онъ познакомился слѣдующимъ образомъ: Тушкановъ, вздумавъ, одно время, скупать хлѣбъ на низу, познакомился на Волгѣ съ Семеномъ Ивановымъ; онъ втерся было даже съ нимъ въ сообщество по доставкѣ хлѣба, но сметливый Семенъ Ивановъ скоро раскусилъ новаго знакомца и прекратилъ съ нимъ дѣла. "Ты, я вижу, братъ, за грошъ пятаковъ ищешь", безъ церемоніи сказалъ онъ своему компаніону, замѣтивъ его попытки ловить рыбу въ мутной водѣ. Тушкановъ началъ было просвѣщать Крупчатникова (страсть просвѣщать у подобныхъ господъ равносильна страсти къ писательству), навезъ ему журналовъ. Семенъ Ивановъ почиталъ, но мало понялъ изъ статей набитыхъ иностранными, щеголеватыми словами. Тушкановъ, про себя называя Семена Иванова кулакомъ, вездѣ разказывалъ что онъ невѣжа, порожденіе среды, скотина и т. д. Мать Семена Иванова особенно не любила Тушканова; умная старуха знала людей; всю жизнь она стояла на сторожѣ подлѣ мужа, постоянно окруженнаго всякаго рода обиралами и подлецами. Будучи грамотна, она вела всѣ счеты при мужѣ, ѣздила по присутственнымъ мѣстамъ; но безпутство старика разбивало всѣ ея планы и разчеты; впрочемъ, безъ такой жены, гуляка, конечно, спустилъ бы и капиталъ, и мельницы. Сына и дочь (выданную замужъ) старуха выучила сама грамотѣ. Покойный Лучаниновъ звалъ еще дѣда Крупчатникова и нерѣдко навѣщалъ семью; мать Семена Иванова онъ особенно уважалъ, да и нельзя было не уважать эту женщину; внутреннею силой своей держала она строй въ домѣ и въ дѣлахъ; въ дѣтяхъ умѣла она сохранить уваженіе къ отцу, несмотря на его безпорядочность.
Сколько такихъ безвѣстныхъ, скромныхъ труженицъ скрывается въ темныхъ углахъ; не слыхивали о нихъ люди, вопіющіе на то что наша женщина не дѣятель, что она не болѣе какъ самка и т. д. Всюду, знать, свѣтитъ, всюду заглядываетъ, подобно солнечному, теплому лучу, лучъ вѣкожизненной, святой любви. Всюду грѣетъ, всюду творитъ святая любовь; творитъ безвозмездно, подъ гнетомъ; иногда, страшно помыслить, подъ ударами тѣхъ самыхъ людей надъ которыми вьется она всю жизнь что ласточка надъ непрочнымъ гнѣздомъ своимъ.
Отецъ Семена Иванова былъ человѣкъ, что называютъ на Руси, "рубаха"; за штофомъ онъ готовъ былъ благодушествовать съ кѣмъ угодно; во хмѣлю раздавалъ деньги встрѣчному и поперечному, и бѣда была поперечить ему жь этомъ; скажи ему въ эту минуту жена хоть слово о бережливости, онъ выходилъ изъ себя и нарочно, на зло, разбрасывалъ остальное. Старика Лучанинова онъ уважалъ; когда видѣлъ его у себя въ домѣ, то не зналъ чѣмъ угостить, извинялся если бывалъ подъ хмѣлькомъ. "А вѣдь вотъ ты опять дуришь, Иванъ, пьешь", замѣчалъ ему Алексѣй Андреевичъ. Крупчатниковъ вставалъ на колѣни, цѣловалъ руки, плакалъ и надоѣдалъ до невозможности; но замѣчанія, несмотря на такія патетическія выраженія раскаянія, не помогали ни мало; по отѣздѣ гостя, чудакъ еще болѣе напивался, толкуя, правда, со слезами женѣ: "не хорошо; Алексѣй Андреичъ говоритъ: дуришь, Иванъ; правду онъ мнѣ сказалъ. Дурю."
Семенъ Ивановъ больше любилъ мать; старуха и по смерти отца жила вмѣстѣ съ сыномъ и невѣсткой; и теперь ею держался старый строй въ домѣ; она строго соблюдала старинные обычаи, но въ семьѣ не замѣтно было ни гнета, ни суровости, которая есть таки въ домахъ купцовъ (особенно старообрядцевъ) придерживающихся старыхъ порядковъ. Правда, что и при новомъ образѣ жизни бываетъ сумрачно и холодно въ семьѣ; не отъ порядковъ, видно, не отъ бездушной обстановки, а отъ сердца исходитъ лучъ обогрѣвающій и освѣщающій семейную обитель.
Въ дѣтствѣ поѣздки на крупчатку были любимыми прогулками молодыхъ Лучаниновыхъ; тамъ, вмѣстѣ съ сыномъ крупчатника, Сеней, они удили рыбу, искали пестрыхъ камешковъ и раковинъ въ рѣчкѣ; хозяйка угощала ихъ свѣжими сотами изъ ульевъ, пряниками, чаемъ; имъ нравилась тихая, высокая поверхность воды надъ плотиной, глухая стукотня постава и шумная работа колесъ, отъ которой дрожало, словно въ лихорадкѣ, все деревянное зданіе мельницы; нравились даже лубочныя картинки украшавшія просторныя свѣтлицы дома крупчатника: тутъ было и знаменитое погребеніе кота мышами, и объѣдало съ толстымъ пузомъ и разинутымъ ртомъ, въ который, словно въ печь, сажали на лопатахъ пироги и жареныхъ, цѣльныхъ, гусей и барановъ; и лѣкарь иностранецъ, дѣлавшій старухъ и стариковъ снова молодыми; и древо жизни человѣческой, съ надписями возрастовъ и двумя мышами подъѣдающими корень; Кутузовъ на сѣромъ конѣ, съ солдатами и цѣлымъ сраженіемъ подъ ногами лошади, Барклай де-Толли.... и чего, чего тамъ не было любопытнаго для неразборчиваго дѣтскаго вкуса.
Болѣе же картинъ и самой мельницы занимала дѣтей ярко раскрашенная, съ позолотой, почти саженная модель барки, хранившаяся въ одной изъ свѣтлицъ; модель спускалась тогда для дѣтей на воду, въ заводи ручья, и тогда радости дѣтской конца не было. Работникъ Филиппъ сажалъ дѣтей въ лодку, привязывалъ модель къ кормѣ и каталъ по заливу иногда онъ, отвязавъ, пускалъ ее, поднявъ маленькій парусъ: модель летѣла по вѣтру, накренивъ свою раскрашенную мачту и покачиваясь на мелкой зыби заливца. "А сѣсть намъ можно на корабликъ?" спрашивали дѣти. "Нѣтъ, сѣсть нельзя, потонетъ," отвѣчалъ работникъ.
Маленькаго Семена нерѣдко увозили дѣти Лучаниновы гостить въ Васильевское; тамъ мальчикъ крестьянинъ, въ свою очередь, любовался фламандцами, слушал музыку и пѣвчикъхь. Алексѣй Андреевичъ дарилъ крестнику кшижки на именины,-- на праздники. Дружба, завязавшаяся между дѣтьми, продолжалась и послѣ; уже бывши, студентами, Лучаниновы бывали на мельницѣ, и Семенъ Крупчатниковъ ѣздилъ къ нимъ часто, считая ихъ родными братьями.
-- Жена здорова ли твоя? Старушка? опрашивалъ Петръ Алексѣевичъ.
-- Вс ѣ слава Богу; кланяются, отвѣчалъ Семенъ Ивановъ.-- По веснѣ, Богъ далъ мнѣ еще сына.
-- А дѣла?
-- Дѣла, слава тебѣ Господи. Тысчонки три очистилось на прошлый годъ; хлопотъ не мало, а грѣхъ Бога гнѣвить, теперь я оперился, говорилъ Семенъ Ивановъ, увидя вошедшаго Конотопскаго и поднимаясь съ мѣста.
Лучаниновъ познакомилъ ихъ.
-- Очень радъ, оказалъ Конотопскій, пожимая руку Крупчатникову.-- Я уже знакомъ съ вами; Лучаниновы мнѣ говорили про васъ. Вы вѣдь сосѣдъ имъ?
-- Нешто. Съ одной сторонки свои, отвѣчалъ Семенъ Ивановъ.-- Вотъ только ихъ несчастіе насъ поразлучило... Мы жили, да и отцы наши, не ссорились, мы вотъ съ какихъ поръ..
Между тѣмъ поваръ накрылъ за столъ; поздоровался съ Крупчатниковымъ какъ старый знакомѣцъ, онъ тоже какъ-то привѣтливо на него поглядывалъ.
-- Вотъ, теперича, не ждали, не гадали, говорилъ Гаврило Алексѣевъ, пришедшій къ обѣду. (Семья его жила въ уѣздномъ городѣ; Петръ Алексѣевичъ насилу могъ уговорить старика обѣдать съ нимъ вмѣстѣ.) -- Анна Тихоновна, теперича, здорова ли? распрашивалъ старикъ; -- моихъ не видалъ ли?
-- Видѣлъ, отвѣчалъ Семенъ Ивановъ;-- всѣ слава Богу; велѣли кланяться; тебѣ посылка, узелокъ есть отъ хозяйки, окончилъ онъ, обращаясь къ старику.
-- Ну, сядемъ за обѣдъ; двинемъ по рюмочкѣ, Семенъ Ивановичъ, приглашалъ Петръ Алексѣевичъ, наливая рюмку.
-- Что ты это? Съ роду не пивалъ, да и тебѣ бы не велѣлъ, отвѣчалъ Крупчатниковъ.
Конотопскій надѣлъ китель, и всѣ усѣлись за обѣдъ. Поваръ не успѣлъ подать супъ, какъ послышался стукъ дрожекъ, и чрезъ минуту, ци незапертую дверь, вбѣжалъ Владиміръ Лучаниновъ. Вскочивъ изъ-за стола, всѣ бросились, поочереди, обнимать пріѣзжаго; извощикъ долго стоялъ съ небольшимъ чемоданомъ и мѣшкомъ, дожидаясь отъ кого-нибудь указанія куда поставить Семенъ Ивановъ, обращаясь то къ одному, то къ другому, хохоталъ отъ радости; Гаврило Алексѣевъ бормоталъ: "какъ вы, теперича, подкрались, батюшка, Владиміръ Алексѣевичъ... Только что мы усѣлись... Я Сенѣ говорилъ теперича, молъ, надо скоро ожидать, а вы...." Петруша, растерявшись отъ радости, насилу могъ сообразить, и спрашивалъ разъ пять пріѣзжаго сколько слѣдуетъ отдать извощику, Петръ Алексѣевичъ прыгалъ и вертѣлъ то Семена Иванова, то Конотопскаго.
-- Какъ же ты съѣздилъ? спрашивалъ Конотопскій, не зная съ чего начать разговоръ, какъ это бываетъ въ первыя минуты свиданія послѣ довольно продолжительной разлуки.
-- Съѣздилъ хорошо, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Что, Корневъ въ Москвѣ?
-- Здѣсь, отвѣчалъ Конотопскій.-- Я былъ сейчасъ у него, но не засталъ.
-- Какъ бы это послать къ нему, говорилъ Лучаниновъ.
-- Это хорошо, теперича, что вы изводили возвратится, говорилъ управляющій; -- насчетъ дѣла сами и въ Петербургъ съѣздите, и все... Петръ Алексѣичъ хлопотали, ѣздили, и къ адвокатамъ, но ихъ дѣло, теперича, молодое; гдѣ же имъ?
-- Да, я поѣду въ Петербургъ, отвѣчалъ, задумываясь, Владиміръ Алексѣевичъ,-- дѣло ужасное, Неужели ничего не отыскалось, никакихъ доказательствъ?
-- Да, ѣздилъ я, разузнавалъ гдѣ могъ.... Ничего не могъ успѣть сыскать, теперича, отвѣчалъ Гаврило Алексѣевъ.-- Вамъ, теперича, сударь, одно осталось, по моему слабому разсудку, другаго нечего дѣлать....
-- Что же ты думаешь? перебилъ старшій Лучаниновъ.
-- Подать на высочайшее имя, теперича, отвѣчалъ старикъ.
Владиміръ Алексѣевичъ задумался.
-- Но что же мы?... Давайте обѣдать, пригласилъ онъ гостей, садясь за столъ.
Всѣ сѣли. Въ половинѣ обѣда кто-то сильно зазвонилъ у двери.
-- Это должно-бытъ Корневъ, замѣтилъ Владиміръ Алексѣевичъ;-- его звонъ; никто такъ сильно не звонитъ.
Въ переднюю дѣйствительно вошелъ Корневъ; сбросивъ пальто, онъ вступилъ въ залу со словами:
-- Ну, братъ, это сердце сердцу вѣсть подаетъ. Давно ли ты пріѣхалъ?
-- Только-что, отвѣчалъ пріѣзжій, обнимая пріятеля.-- Садись обѣдать.
Послѣ стола всѣ перешли въ кабинетъ и усѣлись, съ чашками кофе и сигарами, около камина. Рѣчь шла то о дѣлѣ Лучаниновыхъ, то о Барскомъ, объ освобожденіи котораго принялась было хлопотать графиня, но дѣло почему-то заглохло, то о войнѣ; наконецъ бесѣда перешла на другую тему дня. Отрывочные разказы и замѣтки Лучанинова производили на слушателей то же впечатлѣніе какое испытываешь перелистывая книжку художника съ эскизами набросанными то карандашомъ, то акварелью; мелькнетъ предъ зрителемъ народная, бойко накиданная, съ натуры, уличная сцена; перевернешь листъ,-- ландшафтъ; дальше хорошенькая женская головка; развалина античнаго водопровода увѣшанная зеленью, а подлѣ нея осликъ щиплющій траву, съ сидящею на немъ преспокойно птицей....
Разсматривая этотъ длинный рядъ безсвязныхъ замѣтокъ, придетъ ли въ голову кому-нибудь, кромѣ художника, что все -- и этотъ видъ, головка, осликъ, -- ступеньки къ третьему небу, къ самоопредѣленію, безъ коего не явится твореніе исполненное мысли и гармоніи? Трудно понять, до времени, какъ вяжутся между собою эти отдѣльные, иногда блестящіе куски; точно такъ трудно показать каждую степень образованія колоса изъ зерна, а между тѣмъ, наравнѣ съ крупными градусами роста, видны мельчайшія, незримыя почти для глаза, проявленія творческой силы.
-- А знаете, говорилъ Владиміръ Алексѣевичъ,-- еслибы наши художники, помимо римскаго антика, обращались прямо къ древней Греціи, у насъ въ историческихъ картинахъ, статуяхъ (въ родѣ Минина въ римской тогѣ), въ исторической драмѣ, не было бы столько фальши; русскій старинный типъ не ладитъ съ гордымъ римскимъ типомъ; онъ ближе къ греческому, античному.
-- Пожалуй что, замѣтилъ Корневъ.
-- Увѣряю тебя... Римъ повредилъ намъ и въ этомъ отношеніи.
-- Да въ чемъ онъ не вредилъ Славянамъ, замѣтилъ Конотопскій.
-- Вы посмотрите, я попробовалъ, такъ сказать, пошибомъ Гомера, конечно съ мастерствомъ суздальскаго богомаза, разказать отрывокъ изъ нашей лѣтописи. Дай мнѣ портфель Петруша, говорилъ Владиміръ Алексѣевичъ.
-- А Рафаэль развѣ повредилъ? говорилъ Корневъ.
-- Рафаэль, rennaissance? Я говорю о древнемъ Римѣ; отъ картинъ Рафаэля вѣетъ Греціей; его самого зазывалъ туда геній.... Его Парнассъ; что тутъ римскаго? Эта грація, спокойствіе, кротость образовъ, все прямо греческое, горячился Лучаниновъ.
Петруша подалъ портфель.
-- Вотъ, слушайте, продолжалъ Лучаниновъ,-- доставая книжку съ замѣтками. Есть ли тутъ фальшь? А между тѣмъ, я даже сравненія беру цѣликомъ изъ Иліады. Да, помните вы описаніе ристанія на похоронахъ Патрокла; возницы понукаютъ лошадей: "Эй вы, любезные!" и т. д.; точно наши ямщики; чѣмъ они не дохожи на этихъ возницъ?
-- Хороши античные Греки, сказалъ, расхохотавшись, Конотопскій.-- Но, читай же.... Это любопытно.
Владиміръ Лучаниновъ началъ:
Красное солнце всходило, какъ рати сступились.
Зла была сѣча; такой на Руси не бывало;
За руки взявшись, мечомъ, топорами рубились.
Трижды сшибалися; кровь по удольямъ бѣжала,
Озимь зеленую, желтый песокъ обагряя.
Богъ пособилъ Ярославу; Святополчи вои,
Бросивъ стяги, побѣжали къ дремучему бору.
Видѣли ль вы какъ трусливыя галки, завидя,
Ястреба въ выси небесной, широкою стаей!
Носятся съ крикомъ, съ деревьевъ и кровель сорвавшись?
Такъ побѣжали дружмы гонимыя княземъ,
Княземъ хоробрымъ и доблимъ, буй-туръ Ярославомъ.
Грозно сверкая шеломомъ, летѣлъ Влдодиміръ;
Соколъ такъ, во-время спущенный ловчимъ съ шелковыхъ,
Золотомъ хитро украшенныхъ, путъ цареградскихъ,
Взмывъ къ облакамъ, низлетаетъ стрѣлой на добычу.
Стонетъ дубрава отъ конскихъ копытъ и отъ воплей
Рати бѣгущей, женущихъ дружинъ Ярославлихъ;
Стрѣлы со свистомъ, что молніи грозныя искры,
Прядаютъ съ звучныхъ тетивъ раззолоченныхъ луковъ;.
Дротики, копья трещатъ, и мечи харялужны
Глухо звонятъ о шеломы, о ратную сбрую.
Князь Ярославъ впереди, бую-туру подобный,
Конскою грудью могучей толпу раздвигаетъ
Тяжкимъ обухомъ чекана громитъ Святополчихъ.
Токи, шеломы кидая, неслись Святополчи,
Пѣши и конные, вплавь черезъ рѣчку спасались.
-- Къ стягу, вскричалъ Ярославъ, коня-льва укрощая.
Пѣну съ удилъ отряхнувъ, чалый конь богатырскій
Землю копытомъ взрывалъ, покушаяся снова
Быстро летѣть за врагомъ, но держалъ коня поводъ,
Шелковый поводъ, натянутый сильной рукою.
Звонко у стяга княжаго труба зазвенѣла,
Чаща дремучаго бора тотъ звонъ повторила;
Къ стягу отвсюду дружтна толпами валила.
Пѣшіе къ рѣчкѣ воды забѣгали напиться;
Конники, спрянувъ съ сѣдла, ослабляли подпруги.
Пѣна ручьями текла съ разгорѣвшихся коней;
Тяжко вздымались дружинниковъ мощныя перси;
Градомъ лилъ потъ отъ чела на злаченые токи.
Птицею вольной, попавшей въ силокъ птицелова,
Бились сердца, изъ-подъ панцырей вонъ вырываясь.
Князь Ярославъ держалъ рѣчь таковую къ дружинѣ:
-- Божья ты помочь, дружина моя удалая!
Такъ бы всегда поборать мнѣ враговъ супостатовъ,
Какъ Святополка мы, Новгородъ, днесь лоборали.
Зрѣли сегодня меня вы въ бою, въ бранномъ пирѣ;
Слышали думу мою ваши старцы на вѣчѣ.
Любо ль меня, Кіевляне, вамъ княземъ имѣти?
Любо ль за сына Владиміра главы складати?
Добылъ мечомъ я стола золотаго, дружинѣ;
Добылъ ли вашу пріязнь и любовь, я не знаю.
Крикомъ могучимъ отвѣтила земская сила,
"Жить намъ съ тобой, умирать бы съ тобою же, князе!
"Стольный градъ Кіевъ давно тебя ждетъ не дождется,
"Здравъ буди, князь благовѣрный!" рать-сила гремѣла.
Ожилъ дремучій лѣсъ, радостный крикъ повторяя,
Красный звонъ Кіева, стольнаго звонъ, покрывая.
-- Хорошо, произнесъ, улыбаясь, Семенъ Ивановъ.
Гаврило Алексѣичъ зѣвалъ, крестя ротъ рукою.
-- Никакой фальши!.... Славно, говорилъ Конотопскій.
-- Я бы даже убавилъ русскаго, всѣ бы эти: "буй-туръ" и тому подобное выкинулъ, и вышло бы еще болѣе по-русски; замѣтилъ Корневъ.-- Впрочемъ, Богъ знаетъ такъ ли; я не увѣренъ.... Очень хорошо; прекрасно.
Петръ Алексѣевичъ молча поцѣловалъ брата въ лобъ и принялся откупоривать бутылку запеканки привезенной Конотопскимъ изъ Малороссіи.