XII.
Въ губернскомъ городѣ всѣ, начиная отъ губернатора до послѣдняго копіиста въ управѣ благочиній, толковали о неожиданномъ переходѣ огромнаго имѣнія Лучаниновыхъ къ Тарханкову. Павелъ Ивановичъ смиренно продолжалъ приписывать открытіе безбрачнаго происхожденія дѣтей Алексѣя Андреевича ролѣ Провидѣнія. Всѣ находились съ нимъ, впрочемъ, въ прежнихъ отличныхъ отношеніяхъ, хоть и подумывали про себя: "толкуй, братъ, знаемъ мы что это твои денежки сдѣлали". Справедливость требуетъ сказать что были и такіе которые звали Тарханкова молодцомъ, на основаніи пословицы: "на то и щука въ морѣ чтобы карась не дремалъ". Поговаривали что губернаторъ везетъ въ Петербургъ объ этомъ дѣлѣ докладную записку; онъ дѣйствительно сталъ сухо обращаться съ Тарханковымъ, иногда даже довольно явно выказывая ему свое негодованіе. Павелъ Ивановичъ замѣчалъ эту перемѣну и побаивался; хотя дѣльце было обдѣлано на славу, всѣ концы за которые можно бы уцѣпиться были припрятаны, "но все-таки, при моемъ положеніи въ обществѣ", думалъ Павелъ Ивановичъ, "дойдетъ до министра, а пожалуй и выше.... Не хорошо, чортъ побери... Надо разузнать, и если въ самомъ дѣлѣ подаетъ губернаторъ записку, поговорить съ нимъ или самому, или черезъ другихъ."
-- Я замѣчаю, ваше превосходительство, началъ онъ однажды, встрѣтясь съ губернаторомъ на съѣздѣ дворянства по случаю набора ополченія,-- я замѣчаю, съ прискорбіемъ, нѣкоторую перемѣну въ расположеніи которымъ вы меня прежде удостоивали.... Отыскивая, не подалъ ли я какого-либо повода къ этой перемѣнѣ, и не будучи въ состояніи отыскать, я, признаюсь, осмѣливаюсь думать ужь не оклеветали ли меня предъ ватамъ превосходительствомъ; у меня столько завистниковъ что....
-- Я клеветниковъ не слушаю, и какъ вамъ не стыдно было подумать что я способенъ вѣрить сплетнямъ! горячо возразилъ губернаторъ.
Онъ былъ человѣкъ въ высшей степени честный, но не большой знатокъ законовъ. Угадывая чутьемъ что въ основаніи дѣда лежитъ какой-нибудь подлогъ, обманъ, онъ досадовалъ всего больше на себя. "Знай я основательнѣе свое дѣло, законы, я увѣренъ, этого бы не случилось", думалъ губернаторъ.
-- Какъ я могу думать, продолжалъ Тарханковъ, чтобы ваше превосходительство слушали клеветниковъ; но до меня долетаютъ разные намеки касательно полученія мною этого несчастнаго наслѣдства.... Между тѣмъ это дѣло къ которому я, что называется, ни душой, ни тѣломъ не былъ причастенъ.... я пальцемъ д.тя него не пошевелилъ.... Конечно, нынѣшняя, невѣрующая молодежь (при этомъ Павелъ Ивановичъ вздохнулъ и поднялъ глаза къ небу), я знаю, назоветъ случаемъ, но я.... я называю это волею Провидѣнія.
Губернаторъ вспыхнулъ, быстро отвернулся и отошелъ, не отвѣтивъ ему ни слова. Павелъ Ивановичъ погладилъ усы, поправилъ галстукъ предъ зеркаломъ, и пройдясь раза два по задѣ, усѣлся съ достоинствомъ въ предводительскія кресла Во все продолженіе засѣданія губернаторъ, относясь къ нему глядѣлъ или въ столъ, или въ какую-нибудь бумагу.
Поговаривали что въ консисторіи идетъ, по порученію архіерея, секретное дознаніе по дѣлу Лучаниновыхъ; владыка, дѣйствительно, говоря однажды съ губернаторомъ о дѣлѣ, выразилъ сожалѣніе объ ограбленныхъ молодыхъ людяхъ. Слухъ же о дознаніи распустила одна старуха, замѣтившая что во время всенощной владыка, проходя мимо Тарханкова съ кадиломъ, произнесъ: "отврати лице Твое отъ грѣхъ моихъ." Повѣрьте, что не даромъ онъ прочелъ этотъ стихъ псалма, поравнявшись съ Тарханковымъ, говорила старушка. Это дознаніе, а главное записка которую везетъ, какъ слышно было, губернаторъ въ столицу, произвели сильное впечатлѣніе на чиновное сословіе губернскаго города. Чиновники какъ-то притаились; лица нѣкоторыхъ надворныхъ и титулярныхъ совѣтниковъ приняли такое выраженіе невинности и чистоты душевной, какое развѣ было у Адама до его грѣхопаденія. Такъ и хотѣлось имъ сказать: "эге, голубчики, какими преподобными, однако, вы прикинулись". Нѣкоторыя изъ губернскихъ Евъ также уменьшили расходы на костюмъ и, къ удивленію знакомыхъ, являлись на вечера въ одномъ и томъ же платьѣ. О Владимірѣ Лучаниновѣ дамы сожалѣли особенно, потому что онъ поэтъ и, говорятъ, хорошъ собою.
-- А что вы думаете, mesdames, говорила одна молодая, полнокровная вдова, любительница Лермонтова,-- можетъ-быть, прочувствовавъ ужасъ своего положенія, онъ подаритъ насъ чѣмъ-нибудь въ родѣ Лермонтовскаго: "и скучно, и грустно". Можетъ-быть, ему именно нужно потрясеніе для развитія таланта, добавила румяная поклонница мрачной поэзіи, любуясь глубиной своей мысли.
-- Не знаю я, нужно ли ему это, отвѣчала губернаторша,-- я убѣждена, почему-то, только въ томъ что съ Лучаниновыми поступлено подло.
-- Que voulez vous? Это судьба поэтовъ, отвѣчала ей любительница Лермонтова, откинувъ локоны и закативъ глаза подъ лобъ.
-- Ему бы не худо перешибить одну ногу, вмѣшался Палашовъ.-- Можетъ-быть онъ тогда, какъ Байронъ, разсердясь на свою хромоту, излилъ бы въ звучныхъ стихахъ свое негодованіе за міръ, за природу.
Вдова съ улыбкою сожалѣнія посмотрѣла на него, и сказала что всякую истину можно представить въ смѣшномъ свѣтѣ
-- Вотъ бы вы шли въ ополченіе, Сергѣй Александровичъ, сказала губернаторша, желая перемѣнить тему разговора, изъ спасенія чтобы Палашовъ не принялся подтрунивать надъ поклонницей мрачной поэзіи (онъ часто доводилъ ее почти до слезъ своими насмѣшками).
-- Я думалъ, отвѣчалъ Палашовъ,-- да не чувствую въ себѣ ни малѣйшихъ воинственныхъ наклонностей; развѣ войти въ компанію съ Тарханковымъ.
-- А что жь Тарханковъ? спросили въ одинъ голосъ дамы.
-- Что жь Тарханковъ? спросила, ковыряя тамбурною иглой кусокъ кисеи, молчавшая весь вечеръ родительница четырехъ перезрѣлыхъ дѣвицъ.
Родительница вообще удерживалась порицать Павла Ивановича, думая про себя: "подлецъ, подлецъ, а все-таки богатый холостякъ и Катерину мою часто ангажируетъ на кадрили".
-- Тарханковъ? продолжалъ Палашовъ, закуривая сигару.-- Онъ взялъ подрядъ шить полушубки, казакины, сапоги на ратниковъ и доставлять провіантъ; всякій служитъ отечеству по-своему.
Всѣ дамы, исключая родительницы, выразили сильное негодованіе. "Мало ему еще! и помилуйте, куда онъ копитъ? Одинъ одинехонекъ", говорили онѣ. Негодовали дамы, называя "невиданною" жадность Тарханкова, а между тѣмъ у многихъ изъ нихъ лежали, въ потаенныхъ ящикахъ шкатулокъ, сотенныя и полусотенныя, сѣмена того же тернія, залоги подобной алчности. Дамы не знали что Павелъ Ивановичъ, будучи небогатымъ прапорщикомъ, началъ точно также какъ и онѣ откладывать двутривеннички, пятачки, именуя этотъ обычай похвальною бережливостью; изъ двугривенничковъ образовались цѣлковые, потомъ червончики. Павелъ Ивановичъ сталъ любоваться ими, покуривая трубочку послѣ ученья. Черезъ какой-нибудь годъ, явилась у него довольно тяжеловѣсная стопка червончиковъ; ихъ блескъ радовалъ сердце обладателя. "Родными, кровными", называлъ онъ ихъ мысленно и мечталъ: "а что какъ выростетъ еще такая кучка? А? Вѣдь это... Ужь тогда кутну". Вмѣсто двугривенныхъ, началъ онъ откладывать уже полтинники, рубли, и черезъ полгода стояли въ его походномъ корельскомъ ящикѣ двѣ золотыя кучки. Павелъ Ивановичъ подумалъ было: "не кутнуть ли?" но при мысли что для этого нужно разстаться съ червонцами, сердце болѣзненно сжалось; онъ заперъ ихъ проворно въ ящикъ и усѣлся по-старому за солдатскія щи и кашу. "Брюхо не стеклянное, не видать чѣмъ набито", утѣшалъ онъ себя "а скоро ли ихъ опять накопишь?"
Однажды пришелъ къ нему бывшій товарищъ по службѣ, отставной, попросить рубликъ взаймы: "хочешь вѣрь, хочешь нѣтъ, семья не ѣвши другой день", говорилъ товарищъ. "Самъ, братецъ, безъ копѣйки", отвѣчалъ обладатель двухъ кучекъ золотыхъ товарищу; "отдалъ послѣднія шесть гривенъ прачкѣ." Такъ заростала незамѣтно терніемъ, крапивой и горькимъ лопухомъ душевная нива человѣка; глохло, съ каждымъ днемъ больше и больше, благодатное сѣмя любви; а между тѣмъ текло своею чередой неудержимое время, близилась зрѣлая осень, а съ нею и грозный день жатвы.
Губернское мужское общество тоже долго занималось обсужденіемъ дѣда о наслѣдствѣ послѣ Лучанинова; по пословицѣ, "чужую бѣду руками разведу", оно удивлялось безпечности, незнанію законовъ, непрактичности братьевъ Лучаниновыхъ. "Имъ надо было аппеллироватъ въ сенатъ", толковали одни. "Нельзя имъ аппеллироватъ, возражали другіе; и сенатъ ничего не сдѣлаетъ...." Нѣтъ, сдѣлаетъ.-- Нѣтъ не сдѣлаетъ, горячились разные совѣтники, ассессоры и служащіе дворяне; нѣкоторые даже перессорились.
Наконецъ всякіе толки умолкли при появленіи манифеста о войнѣ. Какъ гулъ Ивановскаго колокола, вѣсть эта понеслась по всей Россіи и заглушила всякіе мѣстные перезвоны. Дворяне снаряжали ополченіе, сбирали деньги на экипировку ратниковъ, выбирали начальниковъ. Купечество развязывало кошельки съ рублевиками и червонцами, безропотно, по-русски, жертвуя мильйоны на земское дѣло. Губернаторъ въ рѣчи своей, благодаря купцовъ за ихъ всегдашнюю готовность на послугу отечеству, припомнилъ незабвенныя слова государя: "не даромъ", говорилъ прослезившись губернаторъ, "государь сказалъ про васъ, когда вы на его призывъ помочь голоднымъ братьямъ, отвѣтили собраннымъ, едва не въ сутки, милліономъ, не даромъ онъ сказалъ тогда: -- спасибо имъ; скажите, что я иначе о нихъ не думалъ: я сердце русское знаю и этимъ горжусь.
По селамъ, деревнямъ, крестьяне собирались въ дальній, невозвратный для иныхъ походъ, словно на сѣнокосъ, безъ похвальбы, со слезой при разставаньи, но безъ ропота, безъ жалобъ.
Окончивъ засѣданія и выбравъ начальника губернскаго ополченія, дворянство собираюсь было разъѣзжаться по деревнямъ, гдѣ уже набирались ратники, но городской голова и купечество не хотѣли отпустить дворянъ изъ города безъ хлѣба-соли. И вотъ, въ новой, только что отстроенной залѣ благороднаго собранія, вытянулись длинные столы, уставленные плодами и бутылками; купцы въ золотыхъ медаляхъ хлопотливо бѣгали между столами, отдавая приказанія о питіяхъ и яствахъ. На устроенной въ сторонѣ эстрадѣ помѣстился оркестръ Тарханкова, усиленный театральнымъ; Барскій, во фракѣ и бѣломъ галстукѣ, стоялъ, облокотись на пюпитръ, съ капельмейстерскою палочкой.
-- Чѣмъ вы начнете-то? спрашивалъ его сѣдой, обвѣшенный медалями, красивый старикъ, градскій голова.
-- Увертюрой "на открытіе театра въ Прагѣ", увертюру Бетговена выбралъ я, отвѣчалъ Барскій.
-- Такъ.... Только вѣдь это все.... сомнительно покачивая сѣдою головой, отвѣчалъ купецъ.-- Ну, да играй, играй, коли ужь выбралъ.... Только погромче, братцы, продолжалъ онъ обращаясь къ музыкантамъ.-- На пиру надо чтобы жару поддавала музыка, чтобы подмывало въ плясъ тебя и всѣхъ; и старика чтобъ.... понимаешь? толковалъ онъ, подмигнувъ и подергивая широкимъ плечомъ своимъ.
-- Эта піеса вся написана на славянскую пѣсню, отвѣчалъ Барскій.
-- Какъ? На церковную? спросилъ съ изумленіемъ голова. Барскій растолковалъ ему что есть народныя славянскія пѣсни, чешскія, сербскія, болгарскія. Умный купецъ смекнулъ что промахнулся.
-- Такъ ты мнѣ такъ и говори. Это, стало-быть, тѣхъ Слававъ которыхъ Турка тѣснитъ? Ихнюю пѣсню намъ играй, а мы вотъ, Богъ велитъ, подтянемъ. Такъ ли, господа? спросилъ онъ, обернувшись къ столпившимся дворянамъ.
-- Богъ дастъ, подтянемъ, отвѣчали дворяне.
-- Позволь, любезный, спрашивалъ Барскаго, продираясь сквозь толпу къ эстрадѣ, краснолицый помѣщикъ; на сей разъ онъ былъ одѣтъ въ темно-сѣрый, ополченскій казакинъ двѣнадцатаго года; на груди красовался георгіевскій крестъ, рядомъ съ серебряною медалью.-- Позволь: да развѣ Бетговенъ писалъ за славянскія пѣсни варіаціи? Вѣдь онъ же Нѣмецъ, Бетговенъ?
Барскій отвѣчалъ что Нѣмецъ, а увертюра все-таки написана на славянскую тему.
-- Ты вѣрно знаешь? переспросилъ помѣщикъ, недовѣрчиво взглявувъ на капельмейстера.
-- Вѣрно, отвѣчалъ Барскій.
-- Ну, а на русскія писалъ? спросилъ краснолицый.
-- Есть у него въ двухъ квартетахъ и русскіе мотивы, отвѣчалъ Барскій.
Краснолицый отошелъ въ раздумьѣ отъ оркестра, и прибдизясъ къ столику, гдѣ стояла закуска, молча налилъ и тотчасъ выпилъ рюмку настойки. Желалъ ли онъ себя поздравить съ этимъ открытіемъ, или хотѣлъ возбудить дѣятельность облѣнившагося мозга для разрѣшенія трудной задачи: почему это Нѣмцу вдругъ взбрела на умъ русская пѣсня?
Между тѣмъ зала собранія начинала наполняться приглашенными къ обѣду; на хорахъ запестрѣли дамскія шляпки. Мужская толпа въ залѣ какъ будто вознамѣрилась щегольнуть разнообразіемъ нарядовъ; военные, даже отставные, были въ мундирахъ; подлѣ моднаго фрака стоялъ старикъ въ мундирѣ, съ отложнымъ краснымъ воротникомъ, Павловскаго времени; возлѣ купеческой длинной сибирки сидѣлъ уланскій Александровскій колетъ, съ узенькими рукавами и фалдами; фраки были на иныхъ такіе какіе встрѣчаются на портретахъ жирондистовъ; ополченцы двѣнадцатаго года въ казакинахъ, съ саблями, расхаживали тутъ же. Наконецъ пріѣхалъ Тарханковъ, въ черномъ фракѣ съ орденомъ въ петлицѣ; вскорѣ за нимъ вошелъ въ залу губернаторъ, въ лентѣ по жилету и со звѣздой на груди. Голова встрѣтилъ его у дверей залы. Оркестръ заигралъ; громкіе аккорды торжественной музыки покрыли стоявшій въ залѣ сдержанный говоръ. Ярко освѣщенные своды высокаго зданія глядѣли еще праздничнѣе при веселомъ звонѣ оркестра. "Браво, браво!" раздалось въ залѣ, когда, разлетѣвшаяся было на тріоли, тема увертюры вдругъ закончилась громкими, могучими аккордами. "Браво!" кричало и рукоплескало общество. Барскій раскланялся. "Бисъ", требовали всѣ.-- "Бисъ!" кричалъ какъ сумашедшій Палашовъ, стоявшій противъ Барскаго на хорахъ.
-- Штука важнецъ, братъ; старика, и то въ плясъ подмываетъ, одобрительно замѣтилъ голова, проходя мимо капельмейстера за губернаторомъ.
Краснолицый выпилъ еще рюмку настойки. Оркестръ началъ снова увертюру; усѣлись за обѣдъ. Барскій, поощренный успѣхомъ піесы, дирижировалъ еще одушевленнѣе.
Одинъ музыкантъ понимаетъ вполнѣ высокое наслажденіе дирижера; вмѣстивъ въ душѣ весь стройный планъ творенія, предслышитъ онъ грядущіе, одинъ за другимъ, громы, поющій величаніе чудесный хоръ; предвидитъ и пути, и исполненіе, поставленной въ основу мысли. И вотъ, по мановенію его жезла, подымается цѣлый сонмъ служебныхъ звуковъ; звенятъ серебряныя трубы, подъ грохотаніе литавръ, подъ яркіе и блещущіе молніями звуки скрипокъ. Въ его рукѣ движеніе идеи, весь постепенный ростъ ея и совершеніе; на немъ одномъ лежитъ тяжелая отвѣтственность за неудачу; за то, ему же одному летятъ и лавры, и цвѣты; къ нему обращены горящіе восторгомъ взоры.
Въ губернскомъ городѣ шелъ слухъ что о выкупѣ Барскаго хлопочетъ одно важное лицо, но никто не зналъ ничего вѣрнаго. Тарханковъ не подавалъ никакого вида. Вообще это дѣло было покуда для всѣхъ тайною.
Обѣдъ кончился; сыграли народный гимнъ; нѣкоторые разъѣхались. Губернаторъ попросилъ Барскаго сыграть что-нибудь; онъ сыгралъ "степь". Три раза онъ долженъ былъ повторить пѣсню.
И этотъ звукъ народной пѣсни, вѣрьте, не даромъ здѣсь ударилъ по сердцамъ; онъ служилъ общему дѣлу; забылся онъ потомъ, какъ позабыта искра, отъ которой запылали сотни верстъ вѣковаго, дремучаго бора.
Оркестромъ (во время игры Барскаго) управлялъ, робко и краснѣя, гобоистъ; акомпаниментъ къ двумъ пѣснямъ былъ его сочиненія. Чего тамъ не было? И колокольчикъ заливался, гремѣли бубенцы.... А тамъ гдѣ скрипка, подражая пастушьимъ рожкамъ, играла свои двойныя ноты, пѣлъ тихо, точно задумавшійся надъ сохою пахарь, віолончель; къ концу все больше и больше брала воли скрипка; оркестръ все тише и тише провожалъ ее и смолкъ тамъ, гдѣ она всею грудью раскатила свою верхнюю, удалую октаву. Въ залѣ все замерло. Голова, заложивъ руки за спину, понурилъ свою сѣдую голову и шакалъ, стоя посреди залы; деревня, дѣтство, пахарь дѣдъ, весь родной дальній уголъ, ожили, вызванные пѣсней, въ его старой памяти.