XI.
Утромъ, часовъ въ восемь, патеръ и Лучаниновъ сидѣли у окна въ вагонѣ, другъ противъ друга; ихъ поѣздъ летѣлъ подлѣ самаго моря; мѣстами длинныя груды лавы чернѣли надъ лазурною, тихою поверхностью воды; онѣ производили впечатлѣніе какое бы произвели похоронныя дроги попавшія въ самую середину шумной и пестрой гулянки. Среди ликующей природы, на лазурномъ фонѣ моря и безоблачнаго неба, дымокъ Везувія вдали и эти груды лавы были совершенное "memento mori" нечаянно произнесенное среди веселой, огненной тарантеллы.
-- Torre del Annunziata, громко проговорилъ кондукторъ, войдя въ вагонъ. Паровикъ убавилъ ходу и черезъ двѣ, три минуты остановился у станціи. Патеръ и Лучаниновъ вышли, и усѣвшись въ извощичью коляску, отправились въ гостиницу.
-- Вонъ за холмомъ синѣетъ и Помпея, сказалъ патеръ, указывая на линію вдали, съ обозначившимися неясно на ней развалинами.
Уступаемъ перо самому Лучанинову; на счастье, намъ сообщено письмо его къ Варварѣ Тимоѳеевнѣ (сосѣдкѣ по имѣнію, кумѣ покойнаго Алексѣя Андреевича).
"Письмо ваше (писалъ онъ) я получилъ предъ отъѣздомъ въ Неаполь, въ Римѣ; я перечитывалъ его разъ десять и точно побывалъ, вмѣстѣ съ вами, въ нашемъ (тяжело вымолвить) уже разрушенномъ гнѣздѣ, въ саду, повидался съ няней, кормилицей, съ крестьянами. Отвѣчаю вамъ тоже съ развалинъ, только не Васильевскаго, а Помпеи. Вы входите въ городъ съ домами безъ крышъ; мостовыя изъ овальнаго, крупнаго булыжника, мѣстами даже со слѣдами отъ колесъ; фонтаны безъ воды, водопроводы. Точно вчера только перебрались куда-то съ пепелища жители. Мы, то-есть я и одинъ французскій священникъ, страстный археологъ (съ его словъ я могъ бы написать вамъ цѣлое изслѣдованіе о Помпеѣ, еслибы не боялся усыпить васъ), вошли прямо на форумъ, окруженный съ трехъ сторонъ портиками; между колоннъ стоятъ мраморныя подножія статуй знаменитыхъ гражданъ. Въ концѣ площади храмъ; широкая лѣстница ведетъ къ жертвеннику и мѣсту гдѣ помѣщалась статуя Юпитера, громадная, судя по найденной головѣ. (Какъ видите, дѣло было не шуточное; Зевесъ потерялъ голову.) Съ обѣихъ сторонъ статуи колоннады: за ними три небольшія комнаты, вѣроятно, для жрецовъ. На лѣвой сторонѣ форума храмъ со статуями Венеры и Гермафродиты, весь въ колоннахъ; на пьедесталахъ высѣчены имена жертвователей. Направо полукруглая курія съ сѣдалищами и нишами; рядомъ съ ней пантеонъ, гдѣ, посрединѣ открытаго двора, возвышается жертвенникъ, окруженный двѣнадцатью пьедесталами двѣнадцати великихъ божествъ; въ глубинѣ пантеона святилище (sanctarium), гдѣ найдены статуи Августа, Друза и Ливіи.... Но что же это? Я толкую вамъ точно наемный чичероне. Какъ передать, однакожь, впечатлѣніе произведенное на меня развалинами Помпеи? Дома небольшіе, вѣрнѣе, домики, съ расписанными внутри al fresco видами, миѳологическими сценами; полы во многихъ мозаичные. Въ Помпеѣ, въ вещахъ помпейскихъ, статуяхъ, картинахъ, во всемъ и всюду улыбается великая и кроткая наставница Италіи, Греція. Въ гордомъ, царственномъ Римѣ идея земнаго величія, горделивое величанье своею военною славой, гражданскою доблестью, вытѣснили почти совсѣмъ грацію и наивный, греческій юморъ; всюду тріумфы, геніи съ трубами и лавровыми вѣтвями; на аркахъ побѣдители въ вѣнцахъ, въ торжественныхъ колесницахъ, влекомыхъ гордыми конями; вокругъ знамена съ орлами, воины со львиными головами на оплечьяхъ; за колесницей, въ цѣпяхъ, со связанными назади руками, идутъ, понуривъ головы, плѣнники. Я люблю Римъ временъ Перуджино, и особенно Джіотто и Рафаеля (съ его картинъ, Парнасса напримѣръ, вѣетъ воздухомъ, не Рима, Греціи). Я люблю римскую развалину Кампаньи, увѣшанную вьющимся плющомъ и виноградомъ: люблю глушь, горную деревню, съ красивыми одеждами чочарокъ, такъ похожими на крашенинный, русскій сарафанъ; расшитые, бѣлые рукава ихъ рубашекъ совершенно наши крестьянскіе. Въ безжизненномъ, но все-таки прекрасномъ ликѣ Помпеи сильнѣе чѣмъ въ гордой, величавой осанкѣ Рима семейное сходство съ красавицей праматерью Элладой.
"Картина Брюллова, о которой нельзя не вспомнить говоря о Помпеѣ.... Но я боюсь говорить (вы такъ ее любите). Мнѣ кажется, не довольно обыденны, хоть и живы, изображенныя на ней сцены; отъ нихъ вѣетъ студіей, трагедіей Расина, разыгранною не сухими декламаторами, правда, а талантливою труппой. Послѣдніе его жанры заставляютъ думать: не рано ли Брюлловъ взялся за этотъ сюжетъ? По-моему, весь ужасъ этого дня гнѣва состоялъ именно въ томъ, что люди, городъ, были застигнуты врасплохъ; раскаленный пепелъ съ горящей сѣрой и камни, подъ глухой подземный гулъ, низринулись на жителей во время ихъ обыденныхъ, мелочныхъ занятій. Жрецъ сидѣлъ, обѣдалъ въ своей комнатѣ, при храмѣ Изиды; съѣлъ рыбы, курицу, очень удачно поджаренную на этотъ разъ, выпилъ свою обычную порцію фалерно и только что собрался отдохнуть, какъ вдругъ.... Крестьяне расплатились съ хозяиномъ гостиницы, возвратясь съ рынка, и укладывали на телѣги купленную провизію; вакханка одѣвалась, собираясь идти на праздникъ; прачки весело возвращались домой, получивъ давнишній долгъ съ промотавшейся матроны; патрицій нѣжился въ термахъ, любуясь на двухъ красивыхъ силачей, борцовъ пріѣхавшихъ изъ Байи потѣшать Помпейцевъ. Матроны сплетничали, возлежа въ триклиніумѣ за роскошнымъ обѣдомъ; Діомедъ съ женою, на своей загородной виллѣ, увидавъ изверженіе и наступающій мракъ, принялся укладывать, вмѣстѣ съ прислугой, что поцѣннѣе, велѣлъ закладывать проворнѣй лошадей, чтобы уѣхать отъ катастрофы; амфитеатръ готовился къ сегодняшнему представленію (какъ гласитъ афиша написанная на стѣнѣ); но приготовленные для зрѣлища восемь львовъ безжалостно изжарены Везувіемъ въ своихъ подземныхъ клѣткахъ; трагическій поэтъ, полулежа, спокойно перелистывалъ новую свою піесу; заранѣе слышалъ онъ клики одобренія, любуясь удачными мѣстами; воображалъ какъ силенъ выйдетъ тотъ или другой стихъ въ устахъ перваго трагика, въ маскѣ и котурнахъ вышедшаго, при рукоплесканіяхъ толпы, на scenium. Хотите войти въ домъ писателя? Войдемте. "Cave canem", гласитъ надпись на полу, въ сѣняхъ, подъ мозаичнымъ изображеніемъ цѣпной собаки; сѣни расписаны al fresco, сценами, быть-можетъ, изъ его трагедій: Ахиллъ прощается со своею Бризидой, Менелай съ Еленою, тутъ и чудакъ Икаръ, задумавшій поближе подлетѣть къ солнцу. Вотъ библіотека; въ ней на стѣнахъ написаны виды, можетъ-быть, дальней родины поэта; въ нишахъ нашли нѣсколько свитковъ чистаго папируса; въ lararium (кіотѣ) стоитъ статуя Бахуса.... Вы видите, что и тогда поэты теплили предъ нимъ неугасимую лампаду.
"Уже стемнѣло среди дня, точно въ могилѣ, когда поэтъ со слугою, мальчикомъ, едва отыскавъ лючерну, торопливо вздули огонь и вышли на улицу.-- Куда мы? робко спросилъ мальчикъ; но ничего не отвѣтилъ ему, поблѣднѣвшій мгновенно трагикъ, вслушиваясь въ раздирающіе вопли столпившихся около дома женщинъ; толпа изъ конныхъ, пѣшихъ, перепутавшихся колесницъ, съ крикомъ и проклятьями напирала къ дому, запрудивъ узкую улицу. Гудѣлъ подземный громъ; пепелъ, черною пеленой, стоялъ надъ городомъ.... И среди этого ада представьте озаренную внезапно краснымъ свѣтомъ факеловъ мимо тѣснящейся толпы, пьяную, смѣющуюся рожу бронзоваго фавна; среди общаго отчаянья, подъ ужасающій хоръ предсмертныхъ стоповъ, гуляка пляшетъ, прищуривъ отяжелѣвшіе отъ хмѣля вѣки и прищелкивая пальцами. Думалъ ли ваятель статуи что его фавнъ такъ безпощадно посмѣется надъ людскимъ ничтожествомъ?
"Мракъ былъ таковъ что въ Римѣ исчезло солнце, разказываетъ Плиній Младшій, свидѣтель катастрофы. Пепелъ доносило до Египта, Сиріи. "Мать уговаривала меня," говорилъ онъ, "спасаться самому, бросивъ ее; но я, взявъ ее за руку, принудилъ идти за мною. Уже пепелъ начиналъ падать на насъ; я обернулся,-- вижу, дымъ клубомъ догоняетъ насъ; онъ бѣжалъ, подобно потоку по землѣ. Покуда еще было довольно свѣтло, я крикнулъ матери: "своротимъ съ большой дороги; толпа раздавитъ насъ". Едва мы отбѣжали въ сторону, какъ темнота увеличилась до того что мы очутились среди темной, безлунной полуночи, или, вѣрнѣе, въ комнатѣ безъ оконъ, гдѣ потушили свѣтильники. Въ густой толпѣ ничего не слыхать было кромѣ женскихъ воплей, плача дѣтей, крика мужскихъ голосовъ; кто звалъ отца, кто жену, кто сына; не узнавали голосовъ другъ друга. Были такіе которые какъ величайшей милости просили смерти; одни еще взывали къ богамъ о помощи, другіе думали что все кончено, считая этотъ мракъ вѣчною ночью, которой суждено поглотить вселенную. Я утѣшалъ себя тѣмъ что умру и кричалъ въ ужасѣ: "міръ погибаетъ". Это разказъ Плинія.
"Вы спросите: "да какъ же это они не ожидали подобнаго, живя такъ близко отъ вулкана?" А мы? отвѣчу я. Да много ли, позвольте васъ спросить, прочнѣе эта плева, называемая нами грунтомъ, почвою, материкомъ и другими, успокоительными, но далеко не точными, именами? А думаемъ ли мы о ней?
"Весталка, съ бронзовымъ, зажженнымъ фонаремъ въ рукѣ, бѣжала было въ храмъ, но клубы раскаленнаго песку сломили ее съ ногъ, и дѣва грянулась безъ чувствъ предъ преддверіемъ. "Матерь Изида. Посейдонъ! Спасите!" отчаянно взывалъ вдали дряхлый, старческій голосъ. Въ отвѣтъ на этотъ зовъ звенятъ треножники, подъ гулъ подземныхъ, роковыхъ, ударовъ, колеблются подножія и, озарившіеся на мгновенье, мраморные лики глядятъ, какъ изумленные, на мрачный праздникъ разрушенія и смерти. Тутъ, вмѣсто своего младенца, второпяхъ, схватила молодая мать ненужный узелъ съ тряпками.... Тамъ на одрѣ недвижный старецъ зоветъ родныхъ, друзей, бѣжавшихъ въ страхѣ изъ дома; вотъ вѣтромъ распахнуло настежь двери, съ трескомъ летятъ стропила, бѣлая пыль рухнувшаго на полъ перистиля съ ногъ до головы осыпала старца; исчезъ подъ грудою каріатидъ, карнизовъ, обломковъ мрамора, старикъ, чтобы черезъ тысячу лѣтъ явить некрасивый скелетъ свой новому, чужому поколѣнію.
"Не взять ли назадъ строгую оцѣнку геніальной, все-таки, картины нашего Брюллова? Въ самомъ дѣлѣ, какая громаднѣйшая рама необходима для того чтобъ изобразить десятки, тысячи сценъ, положеній, этихъ трехъ сутокъ гнѣва; этихъ дней "града и огня, смѣшанныхъ съ кровію"?
"Былъ я и на Везувіи. Но вамъ нужно писать все по порядку; я знаю какъ вы будете читать письмо мое; усядетесь у себя въ комнатѣ, окнами въ садъ, и не отстанете отъ письма, пока воображеніе не нарисуетъ вамъ описываемыхъ зданій и мѣстностей. Поэтому-то и дѣлюсь я такъ охотно съ вами своими впечатлѣніями; вы самый благодарный читатель.
"Переночевавъ въ остеріи, на другой день, чѣмъ свѣтъ, мы сѣли на верховыхъ лошадей и поѣхали къ Везувію; проводникъ, на третьей лошади, везъ за нами корзинку съ провизіей и тремя бутылками мѣстнаго "Lagrima Christi". Миновавъ какую-то деревню, съ крестьянками одѣтыми въ синіе, русскіе наши, крашенниные сарафаны, съ бѣлыми расшитыми красною бумагой рукавами рубахъ, мы, наконецъ, увидали весь до подошвы предъ собою дымящійся волканъ. Сходство крестьянскаго женскаго наряда съ нашимъ не въ шутку заставляетъ думать: ужь не Славянки ли были Сабинки? Даже манеры ихъ напоминаютъ нашихъ крестьянокъ: та же привычка подпирать рукою подбородокъ, складывать руки на груди.
"Вотъ онъ, грозный истребитель пяти городовъ, "адъ среди земнаго рая", какъ назвалъ его Гёте. Среди роскошной растительности, веселыхъ деревенекъ окруженныхъ виноградниками, въ виду голубаго тихаго залива, Везувій въ самомъ дѣлѣ грозенъ со своею черною, дымящеюся вершиной.
"-- Верхами мы поѣдемъ на гору? спросилъ мой спутникъ, патеръ, проводника.
"-- Верхами, reverendissime, до тѣхъ поръ пока не встанутъ лошади; дальше подымемся пѣшкомъ, отвѣчалъ проводникъ, приподнявъ красный, неаполитанскій колпакъ свой.
"Откуда ни взялись еще два провожатые, и мы начали подыматься. Новые проводники шли пѣшкомъ, подгоняя хворостинами нашихъ, не слишкомъ рьяныхъ, буцефаловъ. Священникъ начинялъ меня археологіей. Онъ, между прочимъ, разказалъ, что лѣтъ за пятнадцать до послѣдняго дня, Помпея была разрушена страшнымъ землетрясеніемъ, но отстроилась. Неронъ, наканунѣ этой первой катастрофы, пѣлъ на помпейскомъ театрѣ; его предупредили что начинается terremoto, но добросовѣстный артистъ окончилъ таки любимую арію, которую пѣлъ въ это время. Едва успѣлъ выйти онъ, какъ театръ рухнулъ, пришибивъ обломками нѣсколько придворныхъ, не посмѣвшихъ удалиться до конца пѣнія; воображаю какъ они проклинали пѣвца въ душѣ, аплодируя ему подъ звуки хохота вулкана.
"Чѣмъ выше подымались мы, тѣмъ растительность становилась бѣднѣе; виноградныя лозы будто томились на почвѣ, слишкомъ нагрѣтой подземнымъ очагомъ; на рубежѣ растительности одиноко росли фиги, необыкновенно сладкія; наконецъ и фиги исчезли, и началась темносѣрая, мрачная степь, съ извивающимися, мѣстами, желтыми полосами застывшей сѣры. Наши кони, пошатываясь и оступаясь, съ храпомъ подымались по сыпучей дресвѣ въ гору. Утро было туманное; яркая синева моря, полосками, кой-гдѣ свѣтилась сквозь туманъ; острова совсѣмъ потонули въ утренней мглѣ. Наконецъ, взмыленныя лошади выбились изъ силъ, и несмотря на энергическія понуканья нашихъ провожатыхъ, стали. Мы слѣзли и отправились пѣшкомъ въ гору; два проводника надѣли на себя что-то въ родѣ бурлацкихъ лямокъ съ веревками; взявшись за концы этихъ веревокъ, мы, точно барки на буксирѣ, потащились къ вершинѣ. Нерѣдко скользила нога проводника, и я вмѣстѣ съ нимъ летѣлъ шаговъ десять назадъ. Слабогрудый спутникъ мой, священникъ, чуть было не отказался идти дальше; чѣмъ ближе была цѣль, тѣмъ гора становилась круче. Я тоже раза два спрашивалъ: "а что, не воротиться ли?" Кратеръ дымился; послѣ немалыхъ усилій, наконецъ, поднялись мы къ самому жерлу, пройдя мимо потухшаго отверстія, изъ котораго засыпана Помпея. Сильный вѣтеръ на высотѣ заставилъ насъ покрѣпче надѣть шляпы. На горѣ, къ удивленію, нашли мы Англичанку, женщину лѣтъ подъ сорокъ; она срисовывала видъ на заливъ и ночевала одна-одинехонька на Везувіи.
"-- И вы не боялись? спросилъ я.
"-- Чего? спросила меня, съ изумленіемъ, храбрая дочь Британіи на ломаномъ французскомъ.
"-- Васъ могли ограбить, сказалъ я.
"-- Я вооружена, отвѣчала туристка, приподнявъ висѣвшій на ремнѣ черезъ плечо револьверъ.-- Вотъ, жаль, нельзя работать; туманъ, добавила она, доставая изъ мѣшка завтракъ.
"Дѣвочка лѣтъ двѣнадцати принесла ей въ кувшинѣ воды; миссъ умылась и принялась за свой походный завтракъ. Мы пошли вокругъ кратера. Солнце, мало-по-малу, пробивалось сквозь туманъ; озаренные его лучами острова, словно янтарные, выплывали изъ-за тумана. Сильный сѣрный запахъ иногда заставлялъ насъ кашлять; пепелъ около кратера мѣстами такъ горячъ что теплота чувствительна сквозь тонкую подошву. Обойдя кратеръ, что потребовало почти три четверти часа времени, мы сѣли завтракать; проводникъ въ минуту испекъ яйцо въ одной изъ небольшихъ, дымящихся горнушекъ. Туманъ рѣдѣлъ, и скоро заливъ и острова предстали намъ во всей красѣ своей; позади насъ, внизу, зеленѣла долина, съ деревушками и городками. Спускаться было несравненно легче чѣмъ всходить; положивъ другъ другу на плечи руки, мы, съ провожатымъ, бѣгомъ спустились къ мѣсту гдѣ ждали насъ отдохнувшія лошади. Патеръ, путаясь въ длинныхъ полахъ сюртука, не могъ бѣжать и не надолго отсталъ отъ меня. Въ Castel а mare я разстался съ нимъ; онъ поѣхалъ въ Неаполь, чтобы тотчасъ же отправиться во Францію, а я въ Сорренто, гдѣ и пишу вамъ эти строки.
"Народное преданіе гласитъ что Сорренто построено сиренами; я совершенно вѣрю ему, несмотря на доводы археологовъ, будто бы не сирены, а разчетливые Финикіяне основали Сорренто. Когда плывешь въ лодкѣ мимо крутыхъ, украшенныхъ природными нишами, порталами, гранитныхъ береговъ Сорренто, такъ и ждешь,-- вотъ выплывутъ веселою гурьбой, изъ-подъ портала грота, основательницы города. На Капри, когда я, лежа въ маленькой лодкѣ, юркнулъ вмѣстѣ съ волною въ лазурный гротъ, шалуньи чуть не сорвали съ меня шляпу, пустивъ на встрѣчу вѣтеръ изъ пещеры.
"Завтра я уѣзжаю въ Римъ чтобъ отправиться въ Россію. Пора за дѣла. Страшно подумать, отъ картоновъ Рафаэля за гербовую бумагу, изъ лазурнаго грота въ губернскую консисторію!"