X.
Отъ пристани бѣжали, на встрѣчу парохода, лодки; на берегу стояла толпа. Весело глядѣлъ, ярко освѣщенный выбившимся наконецъ изъ-за тучъ жаркимъ солнцемъ, городъ; пассажиры ожили, увидавъ берегъ; ужасная ночь, буря съ зіяющею бездной точно и не бывали. Такъ, дай судьба минуту счастія человѣку, глядишь, забылъ онъ и минувшее горе, года грозившіе напастями.... Ушибся больно ребенокъ,-- нянька тряхнула побрякушкой, и улыбается дитя, сквозь слезы, сверкающія какъ алмазы на рѣсницахъ. Пассажиры шутили, перелѣзая съ мѣшками въ лодки; одинъ желчный патеръ не утратилъ горькаго выраженія въ лицѣ и упорно молчалъ, усѣвшись въ небольшую лодку вмѣстѣ съ раскисшею толстою барыней, любительницей фруктовъ. Толпа носильщиковъ, съ засученными по колѣно штанами, въ красныхъ неаполитанскихъ шапкахъ, похожихъ на ночной колпакъ, окружила Лучанинова, когда онъ вышелъ изъ лодки. "Vestra гоba, signori; venite а dogana", кричала сотня голосовъ; зонтикъ, мѣшокъ и пледъ вырвали у него изъ рукъ.
-- Не безпокойтесь, сказалъ ему шедшій подлѣ Италіянецъ.-- Подите въ таможню; тамъ вы найдете ваши вещи.
Таможня была въ двухъ шагахъ; вещи нашлись, но послѣ довольно продолжительной бѣготни пятерыхъ вмѣшавшихся въ это дѣло, безъ всякой просьбы, носильщиковъ; по освидѣтельствованіи мѣшка, Лучаниновъ долженъ былъ заплатить и несшимъ вещи, и тѣмъ которые отыскивали ихъ. "Я бѣгалъ вотъ за этимъ молодцомъ у котораго былъ вашъ мѣшокъ." "Я велъ васъ до таможни." "Я увязалъ вашъ пледъ." "Я вывелъ васъ изъ лодки." "Я несъ зонтикъ, exellenza", кричали всѣ вмѣстѣ носильщики. Лучаниновъ, раздавъ всю мелочь, сѣлъ, вмѣстѣ съ молодымъ священникомъ, на извощика и велѣлъ ѣхать въ какой-нибудь отель. "Я позвалъ вамъ ветуру", крикнулъ было подбѣжавшій къ нимъ мальчишка, но ветуринъ стегнулъ лошадь, и каретинка понеслась отъ таможни. Движеніе, бѣготня, ѣзда на улицахъ, ошеломили Лучанинова; тихій, безмолвный Римъ казался живописною развалиной въ сравненіи съ оживленнымъ, торговымъ городомъ. Извощичьи каретинки, кареты летѣли во весь опоръ; пѣшеходы перебѣгали опрометью улицы, чтобы не попасть подъ экипажи; въ отворенныхъ кафе сидѣли дамы, мущины съ чашками кофе и съ тарелочками sorbetto; проѣхавъ шумную, оживленную Santa Lucia, извощикъ повернулъ въ переулокъ и подвезъ путешественниковъ къ высокому отелю, стоявшему на площадкѣ. Патеръ и Лучаниновъ остановились въ одномъ номерѣ; бѣлье и платье въ чемоданахъ оказались мокрыми. Хозяинъ гостиницы, толстый, веселый Французъ, предложилъ имъ на время двѣ свои рубашки; патеръ и Лучаниновъ могли свободно оба помѣститься въ одной рубашкѣ толстяка; какъ арестованные, должны были они сидѣть въ номерѣ, пока высохнутъ вещи; спросивъ въ комнату обѣдъ, путешественники усѣлись за столъ противъ отвореннаго балкона.
Разговоръ завязался; патеръ оказался страстнымъ археологомъ; Лучаниновъ заранѣе радовался такому спутнику въ Помпею.
Ученый съ невѣдѣніемъ дикаря говорилъ о Россіи; она представлялась ему чѣмъ-то въ родѣ мордовской деревушки, занесенной по крыши снѣгомъ, а населеніе какимъ-то Ерусланомъ, сильнымъ, но глуповатымъ малымъ. Онъ откровенно сознавался въ этомъ взглядѣ, оговорившись что Лучанинова считаетъ исключеніемъ; недовѣрчиво слушалъ онъ разказы Владиміра Алексѣевича о нашихъ ученыхъ, художникахъ, о Кипренскомъ, котораго портретъ отца въ Неаполѣ приняли за картину кисти Вандика.
-- Какъ, и поэты есть у васъ? спрашивалъ патеръ.
-- Этотъ вопросъ вашъ страненъ, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Поэты могутъ быть у дикарей.
-- Да, но..., сомнительно покачивая головою, возражалъ священникъ, весь погруженный въ свою археологію.
"Русскій медвѣдь, другое дѣло", вѣроятно думалъ онъ, но "русскій поэтъ", эти два слова, замѣтно, не умѣщались рядомъ въ головѣ его. Почти до полуночи тянулась бесѣда; Лучаниновъ съ жаромъ говорилъ о Россіи, Славянахъ; переводилъ какъ могъ наши пѣсни, описывалъ образы богатырей созданные народомъ.... Умный патеръ, сочувственно пожимая ему руку предъ тѣмъ какъ они вспомнили что надо спать, произнесъ:
-- Вы меня заставляете вѣрить въ великое будущее вашего народа.
Лучаниновъ, какъ каждый нервный человѣкъ, погасивъ свѣчу, долго не могъ заснуть; разговоръ о Россіи, о ея будущемъ, любимый разговоръ каждаго сколько-нибудь живаго русскаго человѣка, поднялъ въ немъ цѣлую вереницу думъ, воспоминаній, бесѣдъ съ людьми разнообразныхъ мнѣній. Одни, вспоминалъ онъ, не задумываясь о послѣдствіяхъ утраты своего народнаго типа, ждали спасенія въ превращеніи Русскихъ въ космополитовъ, въ Европейцевъ безъ родины, какихъ едва ли отыщешь и за границей; другіе -- въ возвращеніи къ своей старинѣ видѣли спасеніе. Къ послѣднимъ болѣе лежало сердце молодаго поэта. Но усвоенные имъ съ дѣтства идеалы не уживались, ссорились съ лѣтописными и пѣсенными образами старины. Самый языкъ прошлаго, слова, въ которыя новое время влагало свои, чуждыя старинѣ понятія, звучали для него какъ-то дико. Онъ, напримѣръ, не могъ переварить слова: "кормленіе". Какъ это воеводу посылаютъ въ волость "кормиться", точно коня на подножный кормъ? Къ тому же пресловутый недостатокъ борьбы, недостатокъ, который тогда было въ ходу объяснять невѣжествомъ и равнодушіемъ къ свободѣ русскаго народа. Все это отталкивало молодежь отъ своего неказистаго прошедшаго, и зазывало на чужую, красивую дорогу. "Смотрите, эта битва за свободу", думала молодежь, "Гёрги, Бемъ, поэтъ Пётоефи рядомъ съ сѣдымъ отцомъ стоящій за родную Венгрію." Этимъ не могъ не любоваться Лучаниновъ.
Появившіеся проекты фаланстеровъ, коммунъ, для многихъ изъ молодежи порѣшили вопросъ, и толпа пылкихъ головъ ринулась за ними. "Тамъ все", думала она,-- "свобода, равенство, просвѣщеніе; туда, туда, за передовыми; тамъ путь въ землю обѣтованія." Здѣсь художественная натура Лучанинова спасла его; онъ остался, почти одинъ, на распутіи. Необдуманный шагъ стоилъ дорого нѣкоторымъ изъ друзей его, стоилъ дорого и Россіи, лишившейся многихъ полезныхъ силъ, годныхъ на лучшую ей послугу. Лучанинову противными казались эти фаланстеры, насилующіе природу человѣка, невозможными общества, миръ и согласіе которыхъ основывались на строгомъ, безпощадно сухомъ разчисленіи силъ человѣческихъ, свободнаго труда, доходовъ, почти шаговъ каждаго члена. "Да гдѣ же моя личная свобода? Гдѣ жь это самое дорогое мое достояніе?" думалъ онъ.
Романы Жоржъ-Занда, эти мастерскія иллюстраціи соціальныхъ ученій, читались и перечитывались молодежью, готовою для идеи простить и промахи рисунка, и вычурную ложь образовъ, писанныхъ безъ натуры. Художественному чутью Владиміра Лучанинова видна была фальшь: "какъ это при нарушеніи физіологическаго закона не происходитъ никакихъ перемѣнъ ни въ душѣ, ни въ тѣлѣ? Ни у одного героя не вскочитъ синяка послѣ порядочнаго удара вискомъ объ стѣну?" Онъ много спорилъ съ пріятелями Жоржъ-зандистами; но можно ли доказать человѣку лишенному музыкальнаго уха что оркестръ фальшивитъ?
Стоитъ задуматься надъ Жоржъ-Зандомъ, какъ художникомъ: творческая дѣятельность этого великаго художественнаго таланта, прикованнаго къ предвзятымъ теоріямъ, была похожа на полетъ сокола привязаннаго къ длинной веревкѣ; по временамъ, почуявъ прирожденную мощь свою, онъ обрывалъ досадную веревку, взмывалъ высоко въ высь, и тогда нельзя было не любоваться, какъ, то стрѣлой носился онъ по лазуревой шири, то, распустивъ крылья, медленно плавалъ по ней, какъ будто не нарадуясь своей свободѣ. Мнѣ возразятъ: "художникъ долженъ проводить современныя идеи, трогать вопросы дня сего". Все тронетъ онъ, на все откликнется, всему отвѣтитъ, лишь дайте ему волю; ему, какъ соловью, прирожденному жильцу лѣсовъ, полей, небесной, вольной выси, плохо поется въ вашихъ удобныхъ клѣткахъ, на вашемъ должикѣ. Это сознаетъ сама Жоржъ-Зандъ, и говоритъ не разъ въ своихъ воспоминаніяхъ, мѣстами покрытыхъ, будто флеромъ, глубокою грустью; невольно миришься съ писательницей, слушая эту задушевную исповѣдь честнаго женскаго сердца.
Родная старина пріютила оставшагося почти одинокимъ Владиміра Лучанинова; онъ принялся за чтеніе русскихъ лѣтописей; читалъ, безъ разбора, что ни попадалось, и скоро такъ затянулся въ туманную даль роднаго прошлаго что бросилъ все, и философію, которой отдался было на нѣкоторое время, и музыку; сталъ даже меньше прежняго заниматься славянскими языками. Къ послѣднимъ влекло его еще племенное родство и рѣчи, и понятій, даже образовъ. Одинъ изъ даровитыхъ профессоровъ, замѣтивъ склонность студента къ занятіямъ русскою исторіей, пригласилъ его къ себѣ, познакомилъ съ литературой предмета, далъ даже тему, помнится, "о духовныхъ завѣщаніяхъ". Лучаниновъ принялся за сочиненіе, но работа не клеилась. Разбирая длинные, ветхіе столбцы, вмѣсто того чтобы выбирать изъ нихъ нужныя для сочиненія цитаты, онъ представлялъ себѣ княжой старинный теремъ, съ лежащимъ подъ образами умирающимъ старцемъ хозяиномъ, бѣготню слугъ, робкій шепотъ сѣнныхъ дѣвушекъ, тревогу въ домѣ, площаднаго подъячаго, выводящаго замысловато-кудрявую заставную букву завѣщанія. Профессоръ не дождался сочиненія и не мало былъ удивленъ плохими отвѣтами Владиміра Алексѣевича на экзаменѣ. Лучаниновъ самъ говаривалъ товарищамъ что любитъ старину, "но странною любовью", по извѣстному выраженію Лермонтова о любви къ родинѣ. Зная довольно близко простой русскій народъ, Лучаниновъ имѣлъ въ немъ какъ бы натурщика для старины; это помогало ему воскрешать въ воображеніи типы старины и мѣшало отдаться изученію одной какой-либо стороны древняго быта. Онъ, въ этомъ случаѣ, напоминалъ ботаника залюбовавшагося превосходнымъ видомъ; позабытъ имъ гербаріумъ, забыта цѣль для которой онъ попалъ въ живописную мѣстность. "Какія тутъ микроскопическія наблюденія?" думаетъ онъ, разлегшись на берегу тихой, широкой рѣки, съ бѣлѣющими парусами барокъ, съ городомъ вдали, озареннымъ утреннимъ солнцемъ. "А этотъ темный сосновый боръ, задумавшійся надъ водою? А воздухъ? Нѣтъ; въ другой разъ примусь за наблюденія, а теперь полюбуюсь."
Нерѣдко упрекалъ онъ себя въ этомъ безцѣльномъ препровожденіи времени, давалъ себѣ слово приняться за серіозный трудъ, садился, выписывалъ нѣсколько цитатъ; но послѣ двухъ, трехъ дней насилія надъ собою опять пускался бродить по лѣтописи словно по картинной галлереѣ. Онъ цѣлые часы могъ просидѣть предъ стариннымъ портретомъ, предъ попавшеюся картиной изъ Олеарія, надъ мѣднымъ тѣльникомъ, монетою, найденными землекопомъ. Скоро онъ просто влюбился въ прошедшее; уже понятна стала ему красота кроткихъ образовъ старины; христіанскіе типы тружениковъ князей нашихъ сдѣлались больше по душѣ ему чѣмъ закованное въ латы гордое средневѣковое западное рыцарство. Попавъ на эту трудную, заросшую дорогу, Лучаниновъ, первое что сдѣлалъ, сжегъ всѣ свои стихи, разказы, и благодарилъ судьбу что ничего не удалось ему до сихъ поръ напечатать.
Вотъ та ступенька на которой стоялъ онъ когда пріѣхалъ въ Римъ; онъ чувствовалъ что идеалъ его еще смутно рисуется въ душѣ, что длинна, крута будетъ его дорога, что не близко даже до той станціи съ которой, наконецъ, съ нѣкоторою ясностью обрисуется желанный предметъ, завѣтная цѣль странствія; онъ чуялъ что не доставало ему чего-то важнаго, существеннаго, безъ чего не помогутъ ни подробное, вѣрное изображеніе тогдашней обстановки, ни копированіе съ натуры, ни пылъ самаго громаднаго воображенія; онъ чуялъ что есть связь у насъ, живая связь съ прошедшимъ. что смутно предчувствуется эта связь съ нимъ всѣми Русскими. Но въ чемъ же она? спрашивалъ онъ себя, и не находилъ отвѣта. Чтобъ отвѣтить на это нужно было ему испытать многое, пройти не малое пространство по шероховатой жизненной дорогѣ; ибо отвѣты на подобные вопросы вычитываются не изъ книгъ, а изъ опыта, изъ жизни.
Патеръ давно храпѣлъ, а Лучаниновъ все еще лежалъ въ потьмахъ съ открытыми глазами; наконецъ и его стала одолевать дремота. Сознаніе попробовало было разъ, другой схватиться съ нападавшимъ сномъ, но не осилило; сонъ одолѣлъ и сразу перепуталъ стройную вереницу мыслей, какъ шалунъ мальчикъ смѣшиваетъ шахматы на самомъ рѣшающемъ моментѣ трудной партіи.