IX.
Раскаленный воздухъ южнаго городскаго полудня прогналъ всѣхъ съ улицы; точно вымеръ весь городъ; деревянныя сторы, во всѣхъ домахъ, были спущены, когда Лучаниновъ возвращался на своемъ извощикѣ изъ мастерской Иванова на квартиру. Наскоро отобѣдавъ въ первой trattoria, онъ пріѣхалъ домой и разлегся на диванѣ. Картина и художникъ не выходили у него изъ головы; онъ только что расположился было, на свободѣ, отдать себѣ отчетъ въ произведенномъ на него картиной впечатлѣніи, какъ звонкій женскій голосъ зазвенѣлъ на дворѣ: "нѣтъ, такъ я не спущу тебѣ, ladro". Вслѣдъ за голосомъ раздались шлепанье по мостовой туфлями и отчаянный крикъ, вѣроятно преслѣдуемаго, пѣтуха. "А ты куда? А? Мало тебя трепали?" опять зазвенѣлъ голосъ. Лучаниновъ всталъ и поднялъ зеленую, сшитую изъ дощечекъ, стору. Черноволосая, лѣтъ тридцати съ чѣмъ-нибудь, синьйора, въ одной юпкѣ, вооруженная метлой, носилась по двору за двумя пѣтухами; имъ, вѣроятно, помѣшали окончить бой; несмотря на энергическое вмѣшательство синьйоры, пѣтухи ладили снова сшибиться; нагнувъ внизъ головы, они сбѣгались мелкою рысью и чокались такъ крѣпко, что даже летѣли у обоихъ изъ хвостовъ перья.
-- Ахъ ты разбойникъ, кричала, задыхаясь отъ быстроты движенія, синьйора.
-- Con permesso, позвольте, вотъ я ихъ.... вмѣшался выскочившій изъ подвала толстенькій, невысокій старичокъ-точильщикъ, въ шапочкѣ и синей шерстяной фуфайкѣ.
Проговоривъ это, точильщикъ прицѣлился и пустилъ долотомъ въ одного изъ бойцовъ такъ мѣтко, что пѣтухъ припрыгнулъ и вслѣдъ затѣмъ заковылялъ; одна нога у него была перешибена.
-- А кто васъ просилъ, согро di diavolo? Э? Кто васъ просилъ? Вы искалѣчили моего пѣтуха, съ рыданіями закричала синьйора.-- Вы мнѣ отвѣтите, отвѣтите за это мнѣ, Джакомо.
Точильщикъ растерялся.
-- Я хотѣлъ, синьйора, началъ было онъ, подымая долото съ мостовой.
-- Что вы хотѣли? Какого чорта вы хотѣли? Это низко, подло съ вашей стороны! Что онъ вамъ сдѣлалъ, мой пѣтухъ? наступала синьйора.
Изъ оконъ высунулись женскія головы; патеръ, съ намыленною щекой и съ бритвой въ рукѣ, тоже уставилъ, въ одно изъ оконъ, красное, упитанное лицо свое, проговоривъ: "А что тамъ такое?" Синьйора продолжала кричать, потрясая метлой. Точильщикъ вдругъ изъ кроткаго человѣка превратился въ свирѣпаго.
-- Да что вы расходились съ вашимъ пѣтухомъ, говорилъ онъ потряхивая головой.-- Что мнѣ пѣтухъ?
-- Какъ вы могли, какъ смѣли вы чужую птицу.... кричала вмѣстѣ съ нимъ синьйора.
-- Вы сами птица, per diavolo, произнесъ вспыльчивымъ, хриплымъ голосомъ, старикъ.
-- Я птица? Какъ? спросила оскорбленная синьйора, швырнувъ метлу и принявъ величавую позу, одну изъ тѣхъ какія принимаютъ актрисы въ роляхъ Антигонъ и Ифигеній.-- Вы смѣли мнѣ въ глаза сказать, что я.... я птица? спрашивала, подходя величественною походкой къ точильщику, синьйора.
Точильщикъ принужденно хохоталъ, подбоченясь, но отступая къ двери своей крѣпости. Между тѣмъ на квадратномъ дворѣ собралась толпа; появился низенькій, квадратный господинъ во фракѣ и желтыхъ панталонахъ, высокій малый въ изношенномъ пальто и соломенной, надѣтой на затылокъ шляпѣ; тутъ же расхаживалъ красивый молодой парень, повертывая на головѣ палетку съ желтою глиной, вѣроятно нетерпѣливо ожидаемою заказавшимъ ее скульпторомъ; на крыльцѣ показалась самодовольная фигура толстяка-хозяина, въ плисовыхъ короткихъ брюкахъ, бѣлыхъ чулкахъ и въ рубахѣ.
"Синьйоръ Джакомо, синьйора", обращались къ диспутантамъ нѣкоторые изъ толпы; но разгорѣвшіеся враги, не слушая никакихъ убѣжденій, подносили другъ другу подъ носъ кукиши, высовывали языки и кричали на весь дворъ. Тогда изъ толпы выступилъ сухой, длинный старикъ, въ коричневой суконной курткѣ и въ зеленомъ, высокомъ картузѣ, съ четырехъ-угольнымъ длиннымъ козырькомъ.
-- Позвольте, началъ онъ;-- извините, синьйора.... Позвольте, Джакомо; позвольте.... Вашъ пѣтухъ? спросилъ онъ, разставивъ свои длинныя, сухія ноги, обутыя въ громадные порыжѣлые башмаки.
-- А чей же? Чей же онъ? истерическимъ контральто отвѣчала синьйора.-- Я сама.... сама купила его, на собственныя деньги. Я не воровка какая-нибудь....
-- Хорошо, заложивъ руки за спину и кивнувъ длиннымъ козырькомъ картуза, продолжала коричневая куртка.-- Вы сознаетесь что переломили ему ногу, Джакомо?
-- Да, чортъ же это зналъ что я переломлю ему ногу, размахивая руками, вспыльчиво отвѣчалъ точильщикъ.
-- Хорошо. Позвольте, разсуждалъ, опустивъ внизъ голову, причемъ козырь совсѣмъ закрылъ ему лицо, обладатель коричневой куртки.-- Съ намѣреніемъ, или не намѣренно вы перешибли ему ногу?
-- Чортъ васъ всѣхъ побери, неожиданно вскричалъ точильщикъ; произнеся это, онъ вбѣжалъ въ свой подвалъ и сильно захлопнулъ дверь.
-- Э! Нѣтъ, anico no.... Нѣтъ, я не оставлю этого, съ благороднымъ негодованіемъ на это внезапное исчезновеніе, заговорила синьйора.
Подбѣжавъ къ двери, она принялась стучать въ нее что есть мочи обоими кулаками.
-- Я жалобу подамъ.... А! Ladrone, убѣжалъ, бѣжалъ отъ женщины, подлецъ, разбойникъ, трусъ, кричала она на весь дворъ, продолжая барабанить въ двери.
Дверь отворилась, на порогѣ появилась неожиданно толстенькая фигура точильщика.
-- Оставьте меня въ покоѣ, синьйора, или дѣло можетъ кончиться худо, произнесъ онъ съ величественнымъ, худо разыграннымъ спокойствіемъ, и удалился.
Синьйора свирѣпо взглянула на него, подхватила, подковылявшаго къ подвалу, раненаго пѣтуха и, со сдержанными ругательствами, исчезла въ одной изъ дверей дома. Побѣдитель-пѣтухъ, противникъ раненаго, оправлялъ между тѣмъ броню свою, сидя на каменномъ заборѣ; онъ, видимо, самъ былъ искренно тронутъ несчастіемъ случившимся съ его врагомъ; приведя въ порядокъ перья, онъ расхаживалъ, съ явнымъ негодованіемъ, взадъ и впередъ по верхушкѣ стѣны, думая, вѣроятно, про себя: "открытый, благородный бой другое дѣло, но вдругъ, въ благороднѣйшую птицу, пустить изъ-за угла чортъ знаетъ чѣмъ, какимъ-то подпилкомъ, это.... этому не приберешь названія". Толпа, подъ руководствомъ логика съ четырехъ-угольнымъ козырькомъ, продолжала съ жаромъ уяснять себѣ существо дѣла. Хозяинъ хохоталъ, продолжая стоять на крыльцѣ, подпершись въ бока руками.
-- Это удивительно, говорилъ онъ, по временамъ прислушиваясь къ голосамъ разъяснителей;-- куріозный человѣкъ этотъ Джакомо; дерутся пѣтухи; ну и пусть ихъ дерутся, если подрались.... Какое ему дѣло до чужихъ пѣтуховъ? Странный человѣкъ.... Ну, подрались, и пускай дерутся, повторялъ онъ, обратившись къ вышедшей на крыльцо женѣ своей, тощей, не молодой женщинѣ.-- Представь, подрались два пѣтуха; вдругъ этотъ странный человѣкъ, Джакомо....
-- Когда человѣкъ хочетъ говорить о чемъ-нибудь, онъ долженъ знать о чемъ говоритъ, дрожащимъ отъ гнѣва голосомъ, громко замѣтилъ ему появившійся неожиданно на порогѣ точильщикъ.
-- Что долженъ знать? спросилъ, озадаченный его внезапнымъ появленіемъ, хозяинъ.
-- Знать о чемъ говоритъ, а болтать пустяки стыдно, глупо, отвѣчалъ точильщикъ.
-- Да что я вамъ сказалъ? началъ уже серіознѣе хозяинъ.-- Что ты присталъ ко мнѣ, оселъ?
-- Пойдемъ, оставь его, тащила за рукавъ рубахи хозяина жена.
-- Я не оселъ и не буду осломъ, потому что мнѣ пятьдесятъ два года, а ты.... ты боровъ, отвѣчалъ точильщикъ, проворно захлопнувъ за собой дверь подвала.
-- Почему? спросилъ, вдругъ поблѣднѣвъ, хозяинъ.-- Почему боровъ?
-- Пойдемъ, уговаривала жена.
-- Нѣтъ.... Какъ идти? Постой; я спрошу его: почему я боровъ? освобождаясь отъ нея, говорилъ хозяинъ.
-- Уведите его, синьйора, вмѣшался подошедшій обладатель длиннаго козырька и коричневой куртки.-- Уйдите, ради Бога, maestro; съ вашимъ тѣлосложеніемъ вредно такъ горячиться. Синьйора, уведите его.
-- Somaro, повторилъ на весь дворъ хозяинъ, и уходя прибавилъ, обратясь къ толпѣ:-- я этого такъ не оставлю, signoria; я непремѣнно спрошу при всѣхъ, при васъ, эту подвальную крысу, почему я боровъ?
Толпа мало-по-малу разошлась; на дворѣ водворилась снова тишина. Лучаниновъ опустилъ стору и улегся на диванъ. Чрезъ нѣсколько минутъ въ корридорѣ раздались тяжелые шаги и голосъ хозяина:
-- Нѣтъ, я пойду въ оффицію.... Какъ это такъ оставить? Пусть узнаетъ это животное.... Я собственникъ; у меня домъ, восемь лошадей у меня, ветуры.... Я служилъ у кардинала въ конюхахъ шесть лѣтъ. Пусть онъ мнѣ скажетъ тамъ въ оффиціи, при всѣхъ пусть скажетъ: почему я боровъ?
Такъ маловажныя обстоятельства ведутъ иногда за собою чуть не міровые перевороты; со дня этой катастрофы, на квадратномъ дворѣ, мѣстѣ дѣйствія описанныхъ нами трагическихъ сценъ, не было минуты чтобы не стояли два-три синьйора или синьйоры, занимаясь разъясненіемъ дѣла точильщика съ хозяиномъ и съ владѣтельницей пострадавшаго пѣтуха; иногда, во время разъясненія, вдругъ высовывалась изъ окна женская голова; помотавъ отрицательно пальцемъ и проговоривъ: "non е vero; padrone di casa первый назвалъ его осломъ", голова изчезала такъ быстро что разсуждающіе на дворѣ не успѣвали возразить ей. Видно было что эта съ перваго взгляда незначительная исторія сдѣлалась животрепещущимъ, современнымъ вопросомъ околотка. Точильщикъ дня три куда-то поминутно бѣгалъ; въ одно утро онъ вывезъ изъ сарая телѣжку на двухъ колесахъ, уложилъ на нее свои пожитки, напялилъ сверхъ куртки черный поношеный сюртукъ, шапочку замѣнилъ измятою шляпой, и выѣхалъ со своею телѣжкой за ворота. Подвалъ опустѣлъ, но черезъ два дня появился въ немъ необыкновенно дѣятельный бочаръ, день и ночь колотившій въ свои бочки. Хозяинъ, со дня катастрофы, сдѣлался задумчивъ, мраченъ; болтливость его исчезла; когда Лучаниновъ платилъ ему деньги, хозяинъ молча выдавалъ росписку и, вмѣсто длинныхъ разговоровъ, уходя произносилъ отрывисто: "еслибы вамъ понадобилась ветура".... Нерѣдко, стоя у воротъ дома или, понуривъ голову, проходя мимо оконъ въ кафе, онъ вдругъ ни съ того, ни съ сего произносилъ про себя: "гмъ, боровъ".
Къ сожалѣнію, авторъ не можетъ сообщить читателямъ: былъ ли вытребованъ точильщикъ въ оффицію и въ чью пользу рѣшено дѣло. А жаль; не зная рѣшенія, трудно извлечь что-либо поучительное изъ описаннаго событія для любителей нравоученій. Пожалуй, можно написать страницу, другую, проведя параллель между ссорой хозяина съ точильщикомъ и пѣтушинымъ боемъ; но авторъ боится прослыть вольнодумцемъ, отыскивая общія черты въ безсловесномъ, въ какомъ-нибудь пѣтухѣ и въ "царѣ природы", какъ, не безъ основанія, самодовольно называетъ себя нашъ братъ человѣкъ, вѣнецъ творенія. Если во всякомъ изъ насъ, подчасъ, и проявляются кое-какія пѣтушьи черты, то все-таки, согласитесь, болѣе облагороженныя, болѣе крупныя. Я видѣлъ, напримѣръ, какъ ближній наступилъ одному вѣнцу творенія на ногу и позабылъ извиниться; вѣнецъ творенія не задумался отправить его за это на тотъ свѣтъ, пустивъ такимъ образомъ по міру жену и малютокъ дѣтей невѣжи-ближняго. Отдѣлавшись такъ-называемымъ покаяніемъ и арестомъ, побѣдитель, съ вызывающимъ взглядомъ, гордо расхаживалъ среди насъ, и мы не порицали его, на томъ основаніи что дуэль благородное дѣло. Что же касается до сшибокъ помельче, кто не сознается что вышибить у своего собрата пять-шесть перьевъ изъ хвоста подчасъ весьма пріятно?
Лучаниновъ ходилъ ежедневно въ Ватиканъ, бродилъ по форуму, видѣлъ служеніе папы съ вытянутою въ строй швейцарскою гвардіей и барабаннымъ боемъ въ церкви; по вечерамъ, то ѣздилъ онъ на виллу Боргезе, то бродилъ на Монте-Пинчіо. "Ватиканъ, да и весь Римъ," думалось ему, "дѣлится на двѣ части; одна часть вѣчно юная, живая, это народъ, природа, галлереи, Джіотто, Рафаэль, другая -- Римъ католическій, съ патерами въ черныхъ, съ приподнятыми полями, шляпахъ, съ монсиньйорами въ фіолетовыхъ чулкахъ и башмакахъ, съ кардиналами и папою въ каретахъ семнадцатаго вѣка." Этотъ послѣдній Римъ напоминалъ ему старинное помѣстье съ барами упрямо сохраняющими свой старинный образъ жизни и помѣщичьи привычки среди новаго, совершенно измѣнившагося быта. Желѣзные пути, изрѣзавъ всю Европу, усилили общеніе, сокративъ пространства; наука то и дѣло, съ судорожнымъ жаромъ, мѣняетъ систему за системой, не удовлетворяясь ни одною; мѣняются образы правленій; государства заключаютъ, нарушаютъ союзы, враждуютъ, сходятся, а католическій Римъ, какъ родовое, дальнее имѣніе невозмутимой старушки, совершаетъ свои средневѣковыя процессіи; святой отецъ кидаетъ, попрежнему, народу каждый праздникъ три свои индульгенціи.... Даже величавыя развалины форума и Колизея мѣняютъ нѣсколько свой видъ, бросая, словно нищему, новому времени, то часть колонны, то каріатиду, а Римъ католикъ все тотъ же какимъ былъ двѣсти, триста лѣтъ назадъ; будто тысячелѣтнимъ мертвымъ сномъ заснулъ католическій Ватиканъ, и какъ лунатики движутся подъ его безмолвными сводами патеры и кардиналы. "За то искусство здѣсь," думаетъ посѣтитель, созерцающій дива рѣзца и кисти, которыми уставлены, увѣшаны, испещрены ватиканскіе залы и переходы. "Оно не разбудитъ ли Италію?" Иль не она, а другіе народы понесутъ отсюда домой благодатные посѣвы для родныхъ, будущихъ всходовъ? Но нѣтъ; глядите, Италіянецъ нищій, piferari, ветуринъ, пастухъ, стоятъ, любуются часы, со счастливою улыбкой на загорѣлыхъ лицахъ, статуей, картинами; глядятъ не наглядятся на родное, драгоцѣнное наслѣдство. Не вѣрится чтобъ они стояли даромъ, не унесли ничего домой изъ Ватикана. Не вѣрится чтобы не ждало лучшее будущее красавицу-страну, славную правнуку прекрасной Греціи. Нѣтъ; гдѣ бы и когда бы ни загорѣлась заря будущаго преуспѣянія, гдѣ бы ни праздновался новый праздникъ свѣта, Италія будетъ всюду желанною гостьей на пиру; она внесла въ общую братчину разумѣнія неоцѣненный, дорогой вкладъ; она учила и донынѣ учитъ всѣ народы любоваться Божьимъ міромъ. Забылъ почти ее нашъ вѣкъ, ринувшійся въ торговлю и практику, но вспомнятъ, вспомнятъ ее грядущіе вѣка, которымъ дано будетъ путемъ томительной тоски дойти до убѣжденія что безъ сіянья красоты и холодно, и мрачно въ этомъ мірѣ.
"Да; этотъ Римъ не католическій," бесѣдовалъ съ собою одинокій путникъ, "это огромная мастерская подъ лазурнымъ куполомъ южнаго неба, студія уставленная остатками вѣковаго труда творящаго человѣческаго, духа. И точно цѣпью изъ драгоцѣнныхъ каменьевъ обложенъ онъ, почти кругомъ, живописными городками, какъ Альбано, Фраскати, Тиволи. А эта фіолетовая даль надъ зеленѣющею, просторною Кампаніей, гдѣ лѣтнимъ вечеромъ то зазвенятъ рожки идущихъ въ Римъ играть предъ образомъ Мадонны piferari (пастуховъ), то свѣтлымъ ручейкомъ польется пѣсня ѣдущаго на ночлегъ, въ своей узорной каретинкѣ, молодаго виноторговца?..."
Праздникомъ казался путешественнику каждый день въ этой красавицѣ-странѣ; онъ, точно закружившійся гуляка, махнулъ рукой на все, и только изрѣдка подползала къ нему, будто змѣя, тяжкая дума о своемъ непоправимомъ горѣ. Всего больше безпокоилъ его братъ; что касалось до себѣ, онъ юношески вѣрилъ что будетъ трудиться; мысль о томъ что трудъ нерѣдко дешево цѣнится, а подчасъ не даетъ ни копѣйки, могла ли придти въ голову новобранцу-труженику? Наличныхъ денегъ хватило бы другому, при экономіи, лѣтъ на пять, но недавнему богачу нелегко было вдругъ, сразу, сократить свои расходы. Положеніе его, въ этомъ случаѣ, похоже было на положеніе человѣка въ полѣ: день пока ясенъ; надвигаетъ, правда, издали туча; надо бы домой, но воздухъ такъ хорошъ, чистъ; такъ легко дышется, такъ мягко на травѣ; дай полежу еще; авось не будетъ ни дождя, ни грома.
Между тѣмъ въ Италіи начали поговаривать о близкой войнѣ Франціи съ Россіей; офицеры стоявшихъ въ Римѣ французскихъ войскъ говорили громко вездѣ что война съ Русскими дѣло неизбѣжное. Проживъ мѣсяца два слишкомъ въ Римѣ, объѣздивъ окрестности, Лучаниновъ надумалъ съѣздить въ Неаполь и чрезъ Венецію возвратиться въ Россію. Разчитавшись со своимъ хозяиномъ, охладѣвшимъ наконецъ къ оскорбленію нанесенному ему Джакомо и снова превратившимся въ болтливаго трактирщика, Владиміръ Алексѣевичъ сѣлъ на пароходъ, идущій прямо изъ Рима, по Тибру и потомъ моремъ, въ Неаполь. Пароходъ былъ рѣчной, маленькій и довольно грязный. Пассажировъ было человѣкъ шесть; ѣхали, между прочими, два патера; одинъ молодой, изъ южной Франціи, другой Италіянецъ съ необыкновенно гладко выбритымъ голубымъ подбородкомъ и желтымъ цвѣтомъ лица; черные какъ смоль волосы еще болѣе увеличивали желтизну кожи. Желтый патеръ, узнавъ что Лучаниновъ Русскій, заговорилъ о предстоящей войнѣ.
-- Французы дадутъ вамъ себя знать, говорилъ онъ; -- народъ геройски храбрый.
Лучаниновъ намекнулъ ему на 1812 годъ. Патеръ еще больше пожелтѣлъ и началъ разказывать вслухъ французскому священнику о невообразимомъ невѣжествѣ Русскихъ, о грубости нравовъ этихъ варваровъ. Онъ, какъ замѣтно, былъ рабомъ застарѣлой болѣзни и говорилъ подъ вліяніемъ расходившейся въ немъ желчи. Ругать кого-нибудь ему надо было непремѣнно; подвернулся Русскій, варваръ кстати, давай ругать варвара.
-- Не правда ли? дерзко обратился онъ къ Лучанинову, разказавъ какъ Русскіе мучатъ своихъ женъ.
-- Не правда, рѣзко отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Въ Россіи, напримѣръ, продолжалъ онъ, -- въ присутствіи иностранца, вы не услышите чтобы говорили вслухъ что-нибудь оскорбительное для его родины; варвары никогда себѣ этого не позволятъ. Спросите своихъ соотечественниковъ бывавшихъ въ Россіи: слыхали ли они что-нибудь оскорбительное для Италіи?
Померанцевый патеръ принужденно улыбнулся, откашлялся и, не сказавъ ни слова, принялся шагать по палубѣ, разсматривая общество. Французъ-священникъ пожалъ молодому "варвару" руку и сказалъ что "защищать родину есть долгъ каждаго человѣка". Лучаниновъ подсѣлъ къ нему; они разговорились; оказалось что священникъ ѣдетъ тоже въ первый разъ въ Неаполь; оттуда думаетъ побывать на Везувіи, въ Помпеѣ.
-- Стало-быть вмѣстѣ? предложилъ ему Лучаниновъ.
Французъ согласился, и они условились вмѣстѣ объѣхать окрестности Неаполя. Въ темносинихъ глазахъ и кроткомъ, оживлявшемся при разказахъ о живописной своей родинѣ, лицѣ молодаго патера было что-то располагающее къ нему.
-- Вы давно знакомы съ вашимъ спутникомъ? спросилъ его Лучаниновъ.
-- Нѣтъ; я познакомился съ нимъ сейчасъ на пристани, отвѣчалъ Французъ.-- И вотъ, опять польется кровь; сколько семействъ осиротѣетъ, задумчиво продолжалъ онъ послѣ нѣкотораго молчанія.-- Прекратятся ли наконецъ когда-нибудь эти войны?
-- Не скоро, думаю, отвѣчалъ Лучаниновъ.-- Но согласитесь, варвары на этотъ разъ идутъ за правое дѣло, противъ Турціи: сколько времени она льетъ христіанскую кровь, и безнаказанно?
Молодой патеръ пожалъ плечами и почему-то круто повернулъ разговоръ въ другую сторону. Лучаниновъ послѣ только замѣтилъ что желтый врагъ Россіи, стоя у борта и поглаживая свой голубой подбородокъ, внимательно прислушивался къ ихъ разговору.
Почти мгновенно опустился, между тѣмъ, непроницаемый мракъ южной ночи; накрапывалъ мелкій дождь; пароходъ принялось порядкомъ покачивать поднимавшимся съ моря вѣтромъ. Въ полночь, при звукахъ отдаленнаго грома, судно выбѣжало въ море; качка усилилась. Лучаниновъ улегся, завернувшись въ пледъ, на скамейкѣ, у борта, и заснулъ сномъ варвара. Оба патера ушли въ каюту. Ночью разбудили нашего путника страшные удары грома; блескъ молніи на секунду озарялъ палубу, трубу и вырѣзывавшуюся на лѣстницѣ фигуру капитана въ кожаномъ плащѣ съ капуцомъ. Дождь лилъ какъ изъ ведра; Лучаниновъ только проснувшись почувствовалъ что промокъ до костей.
-- А destra! Si. Assai! Прибавь паровъ! Ma presto! командовалъ звонкимъ теноробасомъ капитанъ.
Матросы бѣгали; пароходъ трещалъ, то вдругъ ныряя въ бездну, будто усиливаясь достать дно, то взлетая, словно бѣшеный конь, на крутыя верхушки волнъ, чтобы снова ринуться въ пропасть. Три женщины-пассажирки рыдали на голосъ; больные бродили точно тѣни въ темнотѣ, запинаясь то и дѣло за разбросанныя веревки.
-- Вы, кажется, здоровы, signore; подайте мнѣ топоръ; онъ лежитъ недалеко отъ васъ налѣво, крикнулъ капитанъ, увидя, при свѣтѣ молніи, стоявшаго Лучанинова.
Владиміръ Алексѣевичъ поднялъ блеснувшій топоръ, но въ темнотѣ насилу отыскалъ стоявшаго вверху у мачты капитана.
-- Что, опасно? спросилъ онъ.
-- Adesso, мы въ открытомъ морѣ; меньше опасности, отрывисто, нехотя отвѣтилъ капитанъ. Моряки не любятъ вообще когда ихъ спрашиваютъ о положеніи судна.-- Нельзя, добавилъ онъ, -- поручиться гдѣ мы будемъ утромъ, на днѣ, или въ Неаполѣ.
Сначала страшно въ бурю на морѣ; потомъ тупѣетъ чувство страха, и находитъ не то равнодушіе, не то покорность судьбѣ. "Бойся, не бойся, все равно," думаетъ человѣкъ, "не поможетъ." Улегшись на скамьѣ и обвивъ рукой одну изъ снастей, Лучаниновъ продремалъ до самаго разсвѣта подъ проливнымъ дождемъ, при трескѣ только на разсвѣтѣ смолкнувшаго грома.
Дождь пересталъ; день былъ сѣрый, по небу плавали синеватыя массы разорваннаго пара; вѣтеръ часа два не позволялъ судну войти въ гавань. Когда разсвѣло, пассажиры едва узнавали другъ друга; бѣлая, намокшая шляпа Лучанинова превратилась въ черную отъ пыли каменнаго угля, развѣянной бурею по всей палубѣ. Лицо желчнаго патера, всю ночь страдавшаго морскимъ недугомъ, приняло выраженіе какое бываетъ у человѣка только что проглотившаго добрую дозу хины. Французъ-священникъ тоже стоналъ, облокотись руками на бортъ. Толстая барыня, кушавшая вчера поминутно персики и сливы, лежала плашмя на грязной палубѣ и охала. Одинъ капитанъ, красивый, здоровенный Италіянецъ, бодро расхаживалъ взадъ и впередъ отдавая приказанія. Утомленные матросы, еле двигаясь, прибирали разбросанные боченки и канаты. Пока крейсировало судно, въ виду раскинувшагося надъ моремъ города, матросы вымыли палубу, вычистили мѣдные винты, выкинули флагъ, переодѣлись, и пароходъ нельзя было узнать; нарядный, чистый, пестрый какъ игрушка, подбѣгалъ онъ къ пристани. Неаполь гигантскою подковой огибалъ синѣющую пристань; надъ городомъ, на высокой горѣ, точно желѣзный вѣнецъ, чернѣла крѣпость, въ которой жилъ когда-то бѣжавшій отъ отца царевичъ Алексѣй Петровичъ. И ему улыбнулась, предъ раннею кончиной, лазурь италіянскаго неба. Несчастный юноша буквально выполнилъ совѣтъ народной поговорки: "veda Napoli е poi mori."