VIII.
Лучанинову такъ по душѣ пришелся тихій переулокъ Рима, съ высунувшимся нежданно античнымъ карнизомъ преддверія, что онъ въ тотъ же вечеръ нанялъ комнату въ одномъ изъ сосѣднихъ съ нимъ домовъ, въ переулкѣ. Хозяинъ, толстый, упитанный содержатель ветуриновъ (то-есть извощиковъ), самъ помогъ перевезти ему вещи изъ отеля; разставляя стулья и столы, онъ порядочно успѣлъ надоѣсть, въ первый же день, Лучанинову похвалами новому жилищу.
-- Vedete, signore, говорилъ онъ,-- какое спокойствіе; нужно вамъ что-нибудь, вода нужна вамъ, или мало ли что можетъ понадобиться человѣку,-- дерните за снурокъ, служанка тотчасъ принесетъ что вамъ угодно. Нуженъ вамъ ветуринъ, продолжалъ онъ, поясняя жестами почти каждое слово,-- вы позвонили, и чрезъ моментъ здѣсь, у крыльца, стоитъ для васъ ветура... Верховая лошадь понадобилась вамъ,-- у меня есть отличнѣйшія верховыя лошади. Вы сами видите изъ этого какое здѣсь для васъ удобство. А почему? Потому, продолжалъ онъ, засучивъ рукавъ куртки и принимаясь, вѣроятно для большей ясности, высчитывать по пальцамъ свои качества: вопервыхъ, потому что я,-- вотъ поживите, вы меня узнаете,-- я ненавижу безпорядки; у меня, если работникъ провинился, баста, разчетъ сейчасъ же. Вовторыхъ, продолжалъ онъ, загнувъ слѣдующій жирный палецъ,-- жена моя, я женатъ на второй, хозяйка; она все, овесъ ли выдать, сѣно, вездѣ сама; adesso, втретьихъ...
Но Лучаниновъ сказалъ что онъ желалъ бы отдохнуть; что уже поздно.
-- Отдохнуть? спросилъ хозяинъ, все еще продолжая держать, подъ самымъ почти носомъ слушателя, толстую руку съ двумя загнутыми пальцами.-- Вамъ отдохнуть? Сейчасъ; вы не успѣете раздѣться какъ служанка приготовитъ вамъ постель; улица у насъ тихая; вотъ развѣ ветуры возвратятся, но у меня ни крику, ничего не допускается.... У меня убрали лошадей, овса задали, или всѣ спать тотчасъ же; у меня....
Лучаниновъ зѣвнулъ.
-- Но.... Buona notte, замѣтивъ утомленіе слушателя, произнесъ хозяинъ.-- Вотъ, поживете, увидите; сами будете говорить: "Domenico правду мнѣ сказалъ; въ домѣ его я нахожу порядокъ и спокойствіе". А отчего вы это скажете? Оттого что я далъ себѣ слово, signore, говорить всегда, вездѣ, всякому, чистую правду. Buona notte, окончилъ наконецъ говорунъ, шаркнувъ обтянутою въ бѣлый нитяный чулокъ, ногою.-- Buona notte.
"Если эти длинныя проповѣди ты станешь повторять мнѣ каждый день, чортъ бы тебя побралъ съ твоимъ спокойствіемъ", подумалъ Лучаниновъ, притворивъ дверь и принимаясь раздѣваться. Постель, дѣйствительно, скоро была приготовлена женщиною лѣтъ сорока, съ необыкновенно недовольнымъ, почему-то, выраженіемъ лица; она сердилась на все: на свою косу отдѣлившуюся отъ гребенки, на сѣрную спичку потухшую въ ту самую секунду какъ она поднесла было ее къ лючернѣ, на пуховикъ (какими покрываются за границей) не сразу помѣстившійся на кровати какъ ему слѣдуетъ. Служанка вышла, сердито захлопнувъ дверь, не плотно пригнанную къ косяку и потому тоже не совсѣмъ послушную. Лучаниновъ улегся; возвращавшіяся ветуры съ часъ не давали ему спать; топали долго лошади по деревянному помосту стойлъ; ветуринъ пѣлъ все одну фразу знакомой аріи; голосъ хозяина раздавался порою. Наконецъ усталость взяла свое, и путешественникъ заснулъ.
Утреннее солнце уже озаряло комнату, когда онъ проснулся; проворно одѣвшись, молодой человѣкъ отдалъ сердитой служанкѣ ключъ и отправился въ ближайшую кофейную позавтракать. Хозяинъ съ коротенькою трубочкой въ зубахъ стоялъ, безъ куртки, подлѣ дома.
-- Какъ спали? обратился онъ къ Лучанинову, приподнявъ плисовую, засаленную шапочку.
-- Хорошо, отвѣчалъ Лучаниновъ.
-- Видите. Я говорилъ вамъ; у меня вы не найдете роскоши; у меня, продолжалъ онъ, принимаясь раскуривать потухающую трубку,-- спокойствіе. А что всего дороже для человѣка? Всего дороже для него спокойствіе. Я всегда говорю женѣ, я на второй женатъ, я говорю ей: mia cara, что нужно намъ? А rivederla. Если вамъ понадобится ветура, одно слово скажите мнѣ или прислугѣ, и вотъ у этого крыльца, чрезъ минуту же, будетъ стоять для васъ ветура.
Лучаниновъ отвѣчалъ что онъ идетъ пока въ ближайшую кофейную.
-- А, кофейная? вотъ, поверните только влѣво,-- на углу, на первой piazza, братъ моей первой жены держитъ кофейную. Вотъ только влѣво отъ переулка и.... объяснялъ хозяинъ, схвативъ въ то же время за руку проходившаго мимо него по тротуару знакомаго. Оставивъ Лучанинова, хозяинъ началъ что-то съ жаромъ объяснять новой своей жертвѣ. Онъ принадлежалъ къ числу говоруновъ, которымъ нуженъ, все равно какой бы ни былъ, слушатель.
"Какъ, я думаю, онъ надоѣлъ и первой, и второй своимъ женамъ", думалъ Лучаниновъ, спасаясь быстрыми шагами отъ хозяина. Позавтракавъ, онъ отправился къ банкиру, на котораго имѣлъ кредитивъ изъ Одессы. Тамъ встрѣтилъ онъ знакомаго художника возвращавшагося въ Россію; отъ него онъ узналъ что выставлена, на короткое время, картина Явленіе Спасителя народу знаменитаго Иванова.
-- Но вы поторопитесь, говорилъ художникъ,-- иначе не увидите; она не кончена, и неумолимый Александръ Андреевичъ снова затворится, того гляди, надолго.
Статья Гоголя объ Ивановѣ, напечатанная въ Переписк ѣ съ друзьями, возбудила толки о картинѣ. Все мыслящее въ Россіи ожидало съ нетерпѣніемъ окончанія ея, надѣялось чего-то отъ появленія картины, какъ способна надѣяться Русь, не утратившая вѣры въ силу образа, слова. Не гордость, а боязнь несостоятельности, страхъ не отвѣтить общимъ ожиданіямъ и надеждамъ, вотъ что вызвало приписанныя гордости слова поэта: "Русь, чего ты хочешь отъ меня?" Велика и тяжка отвѣтственность писателя въ землѣ гдѣ вѣрятъ въ богатырскую мощь слова, гдѣ старъ и младъ нетерпѣливо ждутъ его отъ поэта, точно въ канунъ великаго дня народъ ждетъ благовѣста.
Одни обвиняли Иванова въ медленности, другіе защищали его, глубже понимая важность сюжета избраннаго художникомъ. Владиміръ Лучаниновъ принадлежалъ къ небольшому числу послѣднихъ; онъ вѣрилъ что Ивановъ напишетъ замѣчательную вещь, вѣрилъ, потому что былъ безъ ума отъ его Магдалины предъ Спасителемъ, явившимся ей вертоградаремъ. Цѣлые часы стоялъ онъ въ Эрмитажѣ предъ этимъ восторженнымъ женскимъ образомъ; ему казалось, само исторгшееся отъ внезапной радости слово: "Раввуни", было написано на лицѣ, въ положеніи воздѣтыхъ рукъ, въ складкахъ одежды Магдалины.
Заѣхавъ въ Ватиканъ, Лучаниновъ посмотрѣлъ Преображеніе Рафаэля, обѣжалъ скульптурное отдѣленіе, постоялъ предъ Аполлономъ Бельведерскимъ, Лаокоономъ. Но у него не шла изъ головы картина Иванова. Изъ Ватикана онъ отправился отыскивать мастерскую; адресъ далъ ему знакомецъ-художникъ встрѣтившійся у банкира. Не знаю, пойметъ ли читатель тотъ трепетъ съ которымъ Лучаниновъ входилъ на каменное крыльцо дома гдѣ помѣщалась мастерская; во время нашей юности увидѣть великаго писателя, живописца, актера было событіемъ; о такой встрѣчѣ недѣли, мѣсяцы шла оживленная бесѣда, помню я, нерѣдко до бѣла утра.
-- Здѣсь мастерская uno pittore Russo, Иванова? спросилъ онъ на ломаномъ италіянскомъ черноволосаго красиваго парня съ палеткой съ глиною на головѣ, вышедшаго на крыльцо.
-- Signor Alessandro? Si, лаконически отвѣчалъ разнощикъ глины, указавъ на тяжелую дверь обители тридцатилѣтнихъ, одинокихъ думъ художника.
Лучаниновъ вошелъ въ сѣни, и наконецъ, пройдя переднюю, вступилъ въ громадную мастерскую. Въ углу у окна стояла кучка живописцевъ; они разговаривали шепотомъ между собою. Самого Иванова не было.
Большая, высокая комната была наполнена толпой, изображенною на огромномъ холстѣ. Первое что бросилось въ глаза, это величавый, вдохновенный образъ Предтечи. "Се агнецъ Божій, вземляй грѣхи міра", говорилъ онъ, указывая рукою толпѣ и устремивъ очи на идущаго твердою поступью по горѣ Спасителя. Радость выразившаяся на лицѣ у надѣвающаго одежду Іудея, улыбка на болѣзненномъ, зеленомъ лицѣ раба, прислуживающаго сѣдовласому своему господину; оживленіе дряхлаго старца, выходящаго изъ воды съ костылемъ своимъ; торопливость съ которою, опершись на руку, спѣшитъ подняться на ноги сидѣвшій старикъ; наконецъ пылъ съ которымъ ринулся на встрѣчу идущему златокудрый, прекрасный юноша, будто предчувствуя великую долю свою стать любимцемъ Болочеловѣка, -- все это, встрепенувшись, точно слилось въ одинъ согласный хоръ и вторило Іоанну: "къ Нему, къ Нему! Се агнецъ Божій."
"Сія въ Виѳаварѣ быша, объ онъ полъ Іордана, идѣже бѣ Іоаннъ крестя", звучалъ, казалось, величаво простой разказъ евангелиста, при видѣ знойнаго неба, сухой смоковницы и раскаленной, жаждущей орошенія, почвы. Зритель искалъ прохлады; глазъ его отдыхалъ на эмалевой синевѣ, текущаго на встрѣчу зрителю слѣва, Іордана. Въ толпѣ идущей креститься, или просто поглядѣть на пустынника, виднѣлись фарисеи, женщины, дикарь, два всадника, священникъ. Изъ рѣки выходилъ, съ мокрыми волосами, полный здоровья и силъ, цвѣтущій новокрещенецъ. Въ толпѣ будущухъ апостотовъ стоялъ Наѳанаилъ, только что вымолвившій, кажется: "отъ Назарета можетъ ли что добро быти?" Спаситель.... Трудно описать Его лицо со слѣдами неотлучной, всеобъемлющей думы, смиренія предъ сознаннымъ опредѣленіемъ вѣчнаго разума, со слѣдами твердости, которая дается лишь полнымъ разумѣніемъ цѣли, послѣдствій и необходимости подвига. На все на это, несомнѣнно, есть намекъ въ изображеніи Спасителя. Намекъ, -- ибо гдѣ слабой кисти вполнѣ изобразить то предъ чѣмъ, какъ предъ тайною, безсиленъ умъ, нѣмѣетъ человѣческое слово? За образомъ идущаго Іисуса синѣла широкая, необозримая даль, съ бѣлѣющими кое-гдѣ городками, луговинами, кустарниками, рощами; даль была написана такъ что зритель забывалъ: стоитъ ли онъ предъ картиной, или предъ живою природой? Не Назаретъ ли тамъ бѣлѣетъ? Вонъ это что за городокъ? думалось зрителю. "Ужь не по этой ли, укромно вьющейся среди кустарника тропинкѣ шла навѣстить Елизавету юная и чистая, какъ горный воздухъ, Богоматерь?"
Во всемъ, въ выраженіи лицъ, въ положеніяхъ фигуръ, въ складкахъ одеждъ была такая правда, свѣжесть, что все казалось схваченнымъ фотографомъ съ натуры. А между тѣмъ, типическія лица Іудеевъ, пылающія очи скрестившаго на груди руки мальчика, холодныя лица фарисеевъ, восторгъ на лицѣ Іоанна, ветхозавѣтное наслѣдіе временъ пророковъ, все это чудодѣйственно переносило во дни оны, дни знаменій, дни исполненія народныхъ вѣковыхъ надеждъ, осуществленія обѣтованій.
И какъ своеобразно отнесся живописецъ къ сюжету! Вездѣ въ картинѣ правда, простота, естественность, отсутствіе римско-классическихъ, избитыхъ позъ.... Вы видывали, видите ежедневно радость отъ которой слезы готовы хлынуть съ покраснѣвшихъ вѣкъ некрасиваго Іудея. А это упованіе, облагородившее безобразный ликъ раба? Какую глубоко добрую душу, кромѣ изощреннаго глаза, надо имѣть чтобъ уловить слабый лучъ прекраснаго даже въ безобразныхъ чертахъ? Ибо повсюду, во всемъ твореніи, вложена хоть малая доля красоты, и не отыщешь во всемъ мірѣ полнаго отсутствія ея благотворнаго свѣта.
-- Какъ мало граціи, сказалъ знакомый женскій голосъ сзади Лучанинова.
Онъ оглянулся и увидалъ графиню; подлѣ нея стоялъ, вѣроятно, какой-то художникъ; этотъ поминутно пожималъ плечами, подымалъ брови, трепалъ свою бороду, отворачивался отъ картины, какъ бы желая сказать: "ну что жь это? Помилуйте.... И вдругъ кричатъ всѣ: "геній"! По-моему бездарность; труженикъ безъ всякаго таланта и больше ничего."
Лучаниновъ поклонился молча графинѣ и отошелъ къ задней стѣнѣ.
"Мелка та грація, та красота," думалъ онъ, "которой ищетъ, кажется, ея сіятельство, предъ идеаломъ красоты живущимъ въ душѣ художника и переданнымъ имъ съ такою поразительною ясностью. Лицо Предтечи, его чело, весь вдохновенный образъ полонъ красоты, величія и благородства, сразу обличающихъ мужа богато надѣленнаго дарами духа. Такіе люди какъ Іоаннъ, подобно сочнымъ гроздямъ винограда, въ неплодный годъ хранятъ надежды обнищавшихъ вертоградарей; какъ корабли, ушедшіе отъ бури, они несутъ спасеніе утопающимъ мореходцамъ. Свѣтъ разума, возженный пламенемъ любви и жаркихъ упованій, сквозитъ въ каждой чертѣ вдохновеннаго лика. Чего нѣтъ въ этомъ образѣ? Тяжкая скорбь о паденіи Сіона, надежда на обновленіе, вѣра въ грядущаго Мессію, боязнь какъ бы не отвергъ міръ протянутую руку, неутоленная жажда истины въ его полуотверзтыхъ устахъ, неустанно взывавшихъ къ людямъ: "уготовайте путь Господу".
Упрекъ въ недостаткѣ женщинъ, дѣланный тогда нѣкоторыми, уничтожается самимъ сюжетомъ. У Іордана нѣтъ ни женщинъ, ни мущинъ; есть только христіане; въ изображенныхъ на картинѣ женскихъ образахъ уже предвидитъ всякъ будущихъ женъ мироносицъ, дѣвъ которыя, подобно Суламитѣ, идутъ навстрѣчу брата, возлюбленнаго ими крѣпкою какъ смерть, какъ пламень жаркою любовью. Взгляните на фигуру черноволосой, въ сѣрой одеждѣ, женщины, ринувшейся къ идущему Мессіи; не оборотится она, не оторвется отъ желаннаго, какъ ни зови ее подруги, дочери Іерусалима: "о воротися, воротись къ намъ, Суламитина."
"Нѣтъ красоты," размышлялъ Лучаниновъ; "а этотъ мальчикъ, скрестившій руки на груди? Въ немъ сколько красоты! Въ юношески смѣломъ взглядѣ черныхъ очей его ужь брошенъ вызовъ мраку; въ немъ сразу виденъ новобранецъ, ратникъ свѣта, будущій отважный борецъ за истину. А выходящій изъ воды?... Да всюду, по всей картинѣ брызжутъ искры граціи и красоты, граціи, предъ которою ничтожна, приторна граціозность пастушковъ, пастушекъ и т. п. Благоухающую лилію снѣжной бѣлизны, среди яркихъ піоновъ и грубыхъ астръ, напоминаетъ Магдалина предъ Спасителемъ (въ другой картинѣ Иванова), когда сравнишь ее съ роскошнѣйшими женщинами, хоть бы въ картинахъ Рубенса. Заставить духъ сквозить чрезъ холодный мраморъ, безъ словъ на камнѣ; начертить мысль, кистью передалъ страданія ума, муки сомнѣнія, этой змѣи обвившей новаго Лаокоона, я думаю, труднѣй чѣмъ изваять, живыя до обмана, формы человѣческаго тѣла."
Лучаниновъ съ часъ стоялъ предъ картиной; онъ былъ пораженъ. Графиня познакомила его съ вошедшимъ наконецъ въ мастерскую изъ сосѣдней комнаты Ивановымъ. Художникъ кланялся, принужденно улыбался на похвалы на наивныя замѣчанія наивной цѣнительницы о недостаткѣ граціи. "Да; очень можетъ быть, конечно"; бормоталъ онъ, видимо желая поскорѣе отдѣлаться отъ посѣтителей. Видно было что мастерская была часть души его, а неловко бываетъ художнику, когда онъ дозволитъ незнакомцу заглянуть себѣ въ душу, въ то время когда идетъ въ ней тяжкая, усиленная работа. Какъ ни будь остороженъ посѣтитель, а все-таки произведетъ онъ нѣкоторый безпорядокъ въ мастерской; стыдливая хозяйка муза какъ разъ разсердится; она любитъ бесѣдовать съ художникомъ лишь съ глазу на глазъ.